Белый шум

      — Петя, я же флип буду де…       — Я Пётр.       На него слишком упрямо смотрит пара зелёных глаз, и Илья, расслабленно подъехавший к бортику с уточняющим вопросом, лишь вздыхает. Да, точно. В стенах спорткомплекса они придерживаются сугубо профессионального этикета — никаких резких переходов на «ты», излишне тактильных жестов (помочь Илье подняться после его очередного нелепого падения на сложном выкрюке в дорожке — можно и нужно, а вот успокаивающе погладить его после этого по плечу — перебор и неуместные в их ситуации «телячьи нежности», как выражается Пётр), а ещё нельзя допускать пустой, будничной болтовни о, например, их совместных планах на выходные. Не нужно, чтобы кто-то заподозрил, верно? Им обоим это может очень сильно аукнуться.       Только Марси, конечно, уже обо всём прекрасно знал — Илья же сам вывалил на него правду, когда хотел в своём состоянии аффекта сбежать от тренера. Было абсолютно несложно догадаться, почему Малинин всё же остался, стал чуть ли не светиться от счастья, а Пётр вдруг начал заплетать у себя в волосах причудливые косы и пучки, будто перед кем-то без конца красуясь. Илье пришлось признаться Петру: да, Марсель — единственный, кто, видимо, знает об их, внезапно получается, отношениях. Гуменник тогда от ужаса пересолил варящиеся на кухне Ильи пельмени, но в итоге, вроде бы, с такой реальностью смирился. Дельмон мог лишь бросать на них хитрые прищуренные взгляды, усмехаться какому-то бездарному фанфику в своей голове, но держал рот на замке — пока что, ведь Илья честно не знал, на сколько его хватит.       Софи была, казалось, погружена в собственные перипетии с Марселем — тот твердил, что к занятой и едва ли не замужней Лилиан уже остыл, зато теперь он стал проводить больше времени со своей одногруппницей. Илью после его собственного романа с его величеством Петром Гуменником мало чем можно было удивить — поэтому он лишь смиренно наблюдал за их ежедневными объятьям в конце тренировочного дня, за тем, как Софи жадно обводила взглядом талию Марселя, когда тот с напыщенным павлиньим видом выходил на лёд в облегающем топе, и их постоянными счастливыми улыбочками.       Казалось, на Гренобльском катке наконец-то воцарился мир и покой — даже обычно сдержанная на похвалу и строгая Лилиан расплывалась в довольных комплиментах ученикам. Подготовка к этапам Гран-при шла плодотворно — что, неужели всем просто надо было успокоиться и влюбиться?       — Пётр, — нарочито ровно произносит Илья, — мне прогонять сегодня короткую с флипом во второй половине?       — Давай с каскадом, — пожимает тренер плечами, всё также внимательно смотря на него. — Получается же, надо напрыгивать активнее. Я в тебя верю.       Илья возмущённо ахает:       — Это что, запретные «телячьи нежности»?       Гуменник закатывает глаза и хочет уже, видимо, осадить дерзящего ученика, как вдруг он сгибается пополам в, наверное, уже десятом за сегодня чихе. Он устало стонет, вновь потянувшись за бумажной салфеткой, — Илье, конечно, такие звуки слышать крайне приятно, но сейчас ему хочется в большей степени посочувствовать:       — Разболелся совсем?... Разболелись, то есть.       Пётр лишь кивает, а потом тоскливо добавляет:       — Наверное, завтра возьму больничный и оставлю вас на Лилиан. Если совсем слягу перед этапами, то вы с Марси тут вообще превратите мой каток в… В ущербный тикток-хаус.       Илья цокает. Пётр так цинично относится к их юношеским увлечениям, потому что он старый и ворчливый. Вместо трендов у него, вон, этот пыльный бабкин граммофон. Но Малинину он, если честно, таким интеллигентным и отвлечённым от всей этой виртуальной суеты даже больше нравится.       — А где вы нашли туториал на такую красивую французскую косичку с ленточкой, Пётр? Точно не в проклятом Тиктоке. В энциклопедии? В философском трактате?       — Малинин, ты меня просто выбеши…       Ответ Петра прерывает вырвавшийся из него сухой, хриплый кашель, и он поспешно тянется к медицинской маске. Илья заботливо спрашивает:       — Может, приехать к вам завтра? Привезти пельмени и горький шоколад. И лекарства тоже. Вдруг понадобятся.       Гуменник мотает головой, и Илья немного загипнотизирован качающимся кончиком бордовой ленты, вплетённой сегодня в его косу. Пётр с беспокойством в голосе просит:       — Не надо, Илья, у меня дома сейчас одни бактерии. Если заболеешь перед началом сезона — я себя не прощу.       — Как драматично. А вот меньше надо было в одной рубашечке под дождём бегать. Красиво очень, прям как в кино, но глупо.       Пётр опять смотрит на него этим убийственным взглядом, и Илья честно готов приходить на каток и усиленно тренироваться только ради этого. Бросаться в изначально показавшегося абсолютно невозмутимым тренера смущающими, выводящими на эмоции комментариями, и смотреть, как его глаза искрятся от полыхающих внутри эмоций. Боже, Илья просто обожал его. Каждую деталь.       На тренировках тот был безукоризненным профессионалом, но с Ильёй превращался в просто напросто его третьего кота. Все эти недовольные зырканья, напускное безразличие, которое таяло под осторожными, нежными прикосновениями. Тихие, робкие слова-признания, пророненные во мраке его низким голосом, вновь блистающее на пальце подаренное кольцо. Теперь единственное, которое он надевал.       Фигурист спросил, почему тот больше не носит эту груду перстней. Пётр ответил, что так у него больше свободных миллиметров кожи, чтобы прикасаться к Илье. Его это, конечно, впечатлило.       Илья никогда не был так одержим чем-то — может, льдом, спортом, победами, но он никогда так не упивался человеком.       Марсель сзади подаёт свой недовольный голос, и Илья принудительно выныривает из своего потока любовных мыслей.       — Малинин, ты заболтал изначально моего тренера. Иди попрыгай, да?       Илья возмущённо поворачивается к нему и смеряет раздражённым взглядом:       — Ты чего командуешь?       — Ты в моей стране, хочу и командую.       Пётр неодобрительно качает головой на перепалку и наконец подзывает обычно избалованного тренерским вниманием Марси к себе. Начинает что-то очень гнусаво из-за заложенного носа доносить до него на французском, Илья напоследок бросает на него тёплый взгляд и наконец устремляется в другой конец катка, чтобы поработать над четверными. В последнюю неделю, с тех пор, как они с Петром наконец сошлись в решении попробовать быть чем-то большим, они стали идти совсем легко. Настолько, видимо, его окрылила их новая близость — скоро можно, наверное, и попытаться вновь потренировать четверной аксель.       Под строгим руководством и бдительным контролем Петра, конечно. Пусть только нормально поправится сначала.

***

      Илья, конечно, был вне себя от гордости — но вместе с ней ощущал и стыд. Он, казалось, с одной стороны, поступал как Кэр — выведал адрес у как всегда добродушного Марси и теперь с волнением нажимал на кнопку домофона.       Уютный с первого взгляда, небольшой домик на окраине Гренобля с аккуратным кустарным садом. Слишком по-французски и утончённо, и Илья бы даже никогда не подумал, что Гуменник с его образом мрачного и отстранённого от мира тренера будет обитать в таком… семейном районе из бежевых и розовых коттеджей. С детской площадки неподалеку доносятся крики детей, бабуля стрижёт розовый куст в соседнем дворе. Может, Петру не хватало порой именно такой оживлённости? Гренобль обычно казался чужим и одиноким, что наверняка вызывало у Петра чувство контраста с кишащей людьми северной столицей — Илье тоже всё ещё было непривычно окунуться в этот европейский полумертвый минимализм. Тут же… было оживленно. Свежо.       Илья вновь нажимает на кнопку. Как у Петра вообще настроен домофон? Он и в гости-то его не ждет — строго наказал «забить» и просто ждать его выздоровления, тренируясь с Лилиан. Скоро Гран-при, свалиться перед ним с каким-нибудь вирусом — сбить всю подготовку. Но Малинин, да, дурак и дебил — у него просто как-то сердце кровью обливается от того, что бедный Петя сейчас один лежит с температурой в своей жалкой лачуге. Ну, ладно, как оказалось, не жалкой. Домик оказался вполне добротным — и, получается, по карману бедному одинокому тренеру из небольшого Гренобля.       Марси, Софи и поспевающие юниоры Петра получали неплохие призовые, в конце концов.       — Вы к Петру? — внезапно выкрикивает из-за забора возящаяся с кустом бабуся, и Илья резко оглядывается, звеня своим пакетом с разными сиропами и склянками. Он на своём паршивом французском выдаёт:       — А? Да, я друг. Он приболел, я привёз ему лекарства и продукты.       — У Петра один друг. Я.       Илья хмурится, глядя на эту ошалевшую бабушку, но она наконец смеется и добродушно ворчит:       — Просто вы тут так стоите, будто вас сюда и не звали. Хорошо, что приехали, а то он своими соплями чуть весь газон мне не…       Дверь резко отворяется, и на пороге появляется Петр — растрёпанный, закутанный в какой-то несуразный зеленый плед в горошек и прихватывающий свой измученный нос платком. Илья хочет было влюбленно вздохнуть от вида красоты такой несусветной, как глаза Гуменника возмущенно округляются, и он впервые за все время с их знакомства орёт на Илью:       — Малинин, ты недалекий?! Я тебе сказал не соваться ко мне даже!       — Здравствуйте тоже, Пётр. Я привёз вам…       — Отвезёшь назад! — Пётр аж рявкает, тут же заходясь в приступе кашля. Бабушка хмыкает, не понимая такого страстного диалога на русском, и ненадолго возвращается к своему кусту. Илья неловко мнется, смотря снизу вверх на тяжело дышащего от раздражения тренера, и обиженно бурчит:       — Мне что, реально уехать?       Взгляд Петра заметно смягчается, и он сквозь платок слабо хрипит:       — Не уезжай пока. Зайди на пять минут. Ради твоего же здоровья — сразу домой.       Илья расплывается в победной улыбке и готовится уже переступить через порог, как Пётр тут же суёт ему в руки маску.       — Сразу надевай. Полезешь целоваться — вылетишь отсюда пятерным выбросом.       — Ты мне такие заводящие вещи не говори, пожалуйста.       Пётр готов, наверное, уже просто захлопнуть дверь перед его носом и пожалеть о своём изначальном решении впустить своего непутевого ухажёра в родные стены, как любопытная бабушка опять подаёт голос:       — Петя, это парень твой, что ли? Слава Богу… Я же десять лет ждала! И так разрумянившийся от температуры Пётр стремительно краснеет, а Илья может лишь с плохо скрываемым садизмом наблюдать за его реакцией.       — Ну, не парень, а… Мой близкий человек.       — Будто тебе здесь восемьдесят лет, а не мне! — в открытую ржёт и искренне наслаждается чужим смущением бабка, и Илья тоже сначала просто упивается растерянностью Петра. Илья всё же спешит надеть протянутую ему маску и помахать чересчур любопытной соседке рукой:       — Я просто курьер с пакетом!       — Да ролевите, как хотите, молодёжь!       На такой ноте даже Илья невольно заливается краской, наконец прикрывая дверь дома.

***

      У Пети все полки заставлены пластинками, и Илья, к собственному стыду и неловкости, немного озадачен и пристально их разглядывает. Да, у Пети не стопроцентная глухота — он вполне различает очень громкие или максимально близкие звуки, а его допотопный граммофон, видимо, всё ещё проигрывает музыку на воспринимаемых им частотах. Но он всё ещё не ощущает и не чувствует мелодию как прежде — и это стало основной причиной, почему он перестал сам выходить на лёд. «Чтобы не ощущать себя плавающим в пустоте» — так он выражался в своих немногочисленных интервью после завершения карьеры.       Петя, видимо, замечает его нахмуренный взгляд и мягко объясняет — урывисто, тихо прокашливаясь в сторону.       — Многие из них — бабушкины. Некоторые я купил, когда ещё мог полноценно слышать музыку. Есть те, которые я приобрёл после… Если я не могу расслышать каждый звук, разве это повод прекратить наслаждаться искусством в целом?       Илья мотает головой. Он не хотел как-то смутить или, упаси Господи, оскорбить Петю этим неуместным разглядыванием его коллекции — Шестакович, Rammstein, «Наутилус Помпилус» — он скорее всего просто удивлён такой безоговорочной преданностью музыке. Илья мягко берёт Петю за руку, слегка проводя кончиками пальцев по кольцу, — уже вошло в излюбленную привычку, ведь теперь Гуменник не отстраняется и не прячется от него испуганным зверем. Илья стягивает маску, чтобы сказать:       — Нет, конечно. Я только рад, что у тебя их так много. Просто как в магазине.       Петя слегка закатывает глаза, вновь подтирает нос платком и ведёт его за руку на кухню. В доме, кроме пластинок, ещё висят по светлым стенам картины — Илья в них слабо разбирается, если честно, такой уж он балбес, едва ходивший в свою американскую школу. Пейзажи, море, горы — всё такое умиротворяющее, будто пышущее свежим воздухом и свободой. Уютно, совсем не как во всё ещё толком не обжитой квартирке Ильи.       Кухня миниатюрная — плитка, чайник, один стул за небольшой стойкой. Петр спохватывается:       — Так, сейчас и тебе принесу стул.       Илья останавливает его:       — Давай ты не будешь сейчас ничего таскать, ладно? Где взять?       — У меня просто простуда, я не инвалид.       — Я принесу.       — Малинин, я тебе не дама возрастная, чтобы…       Илья раздражённо выдыхает и идёт в гостиную — видит какое-то обитое зелёным бархатом кресло и тащит его на кухню. Пётр ругается на него, но Малинин просто ставит кресло перед ним и довольно и гордо заявляет:       — Вот. Любимому тренеру.       — Герой. Нет слов.       Илье плевать, что это сарказм. Он впитывает в себя эти слова, как губка, и он обласкан даже такой насмешливой похвалой. Петя наконец лезет в пакет — с тяжёлым вздохом достаёт те самые пельмени, шоколад, апельсины, бананы и какие-то приторные сиропы от кашля. Илья в этом мало что понимает — но в детстве любил именно такие пить. Гуменник оглядывает разложенные на столе дары, опять прокашливается и всё же убирает свой несчастный платок от лица, чтобы подарить Илье одобрительную улыбку:       — Спасибо. Теперь я не умру с голоду. А маску, будь добр, надень.       — Я хочу с тобой говорить. Сам надень.       — Я тебе сказал, что ты сразу домой поедешь.       Илья утомлённо прислоняется к кухонному косяку и опять натягивает на себя маску. Петя тоже устало плюхается в принесённое им кресло, надевает маску и на себя, а потом упрямо смотрит на Илью:       — Домой.       Илья мотает головой. Он не хочет, чтобы Пётр был один — как там проронила эта бабка, десять лет никто не приходил? Так дело не пойдёт... Он упрямо подходит ближе, садится на стул напротив и кладёт прохладную ладонь на петин лоб — горячий, даже слишком. Тот поддаётся вперёд, навстречу более прохладной коже, и разочарованно выдыхает.       — Илья, уезжай. Тебе нельзя болеть. И мне нехорошо.       У него такой обессиленный голос, что Илья всё же решает не расстраивать его лишний раз своим упрямством. Повыше поднимает маску, тщательнее прикрывая нос, зарывается пальцами в волосы Петра и мягко поглаживает, видя, как тот расслабленно прикрывает глаза под прохладной рукой. Проводит по затылку, слегка массируя шею, а потом неспешно встаёт. Пётр открывает глаза и растерянно смотрит на него, а Илья лишь нежно берёт его руки в свои, призывая тоже подняться.       Малинин прикрывает глаза и чуть наклоняет голову — спать. Пете надо отдыхать. Тот понимает его и ведёт обратно в гостиную, где на диване лежит тот самый чудовищный плед в горошек.       — Я устал, — наконец жалуется тот. Илья вновь гладит его по волосам, укрывает этим несчастным пледом и успокаивающе кивает. Проводит губами по чужой скуле, на что Петр хрипло выдыхает, но тут же пытается Илью слабо отпихнуть:       — Заразишься. Не надо так близко.       Он прав, поэтому обычно упрямый Илья всё же решает опять послушаться. Он согласно кивает и убегает назад на кухню — кипятит воду, чтобы хотя бы быстренько сварить эти несчастные пельмени, которые его интеллигентный тренер так обожает — Илья бы скорее подумал, что тот поклонник каких-нибудь французских гастрономических изысков, но нет.       Ставит кастрюлю, включает газ, ждёт. Быстренько отвечает Марселю.       «как Пётр?? ты ещё у него?»       «Так себе. Быстренько помогу ему и поеду домой. Всё боится, что заразит»       «милоооо»       Илья раздражённо цокает, следит, закипела ли вода. Через несколько минут идиотские пельмени наконец отварены, и он возвращается в гостиную. Пётр задремал, уткнувшись лицом в плед, и Илья слегка тормошит его за плечо. Тот опять прокашливается, сонно раскрывает глаза, и Илья хочет было кивнуть на кухню — мол, если что, готово, угощайся, но Петя хватает его за руку и едва различимо бубнит:       — Не совсем понимаю, сон или нет…       Илья не успевает ничего толком сказать, потому Пётр в своём забытии трётся щекой об его руку, будто забывая про собственное недовольство касательно близкого контакта, и продолжает:       — Но знай, что я тебя не хочу заразить. Ключ в коридоре — забери, закроешь дверь. И ещё хочу тоже кошку как у тебя. И… И люблю ещё. Сильно. Всё.       Илья теряется и нервно смеётся, поглаживая больного по спине. Он стягивает маску и выдаёт растерянное, смущённое, гениальное:       — Это у тебя просто температура.       Глаза Петра уже прикрываются, но ответ Ильи заставляет его немного встрепенуться, и он пытается его заверить:       — Я никому этого раньше не говорил. Не пренебрегай моими словами, они нелегко даются.       Его глаза окончательно слипаются, и Илья спешит ответить, вновь едва коснувшись губами скулы Петра.       — Знаю-знаю. Взаимно.       Уже сидя в такси, он понимает, что Пётр уже засыпал и не видел его губ — и со своим признанием он немного припозднился, успел лишь, получается, выдать несмешную, глупую шутку. Илья устало проводит рукой по лицу и лишь благоговейно надеется, что предлогов ответить честно и искренне у него будет ещё достаточно.       Главное, чтобы Пётр встал на ноги к началу Гран-при. А пока — пусть отсыпается.

***

      Неприятно. Жарко, душно, обидно, а потом сквозь пелену разносится голос.       — За произвольную программу Пётр Гуменник получает 196.75 балла. Общая сумма баллов – 297. Он занимает текущее первое место!       Зал взрывается неистовыми овациями, и у Пети начинает чудовищно болеть голова — привычный звон в ушах, и он на краткие мгновения перестаёт слышать всеобщие восторги. Пытается улыбнуться, показать своё искреннее счастье — он выдал максимум на домашней Олимпиаде в свои чёртовы 29 лет. Четвёртое место в Ванкувере, не впечатляющий последующий Олимпийский цикл — потому что ему стало так ужасно страшно кататься лишь под странные, отдалённые эхо музыки. Страх сковывал его, заставлял ошибаться и падать, когда он слышал лишь тишину, — и он боролся в первую очередь с ним, а не с приличным для одиночника возрастом и дышащим в спину молодым поколением.       Пётр не понимает, как он это сделал. Он слышал каждую ноту сегодняшнего Онегина. Может, он придумывал их у себя в голове, заставлял самого себя испытывать слуховые галлюцинации, «катался на память», но у него…       — Получилось, — с абсолютным умиротворением выдыхает он в плечо обнимающей его Вероники Анатольевны, а она так и продолжает рыдать. Они в небольшой каморке под ареной. Он не знает, как её успокоить, и лишь надеется, что это слёзы настоящего счастья — скорее всего, они сейчас с ней разделят выстраданное кровью и потом серебро. Пару сезонов назад они о таком и мечтать не могли.       Шестнадцатилетний Петя, если честно, не мог мечтать, что вообще доживёт до Сочи.       Петра опять обволакивает тишина, и он просто тает в руках тренера. Может, он и есть сам лёд — и ему остаётся лишь раствориться в любимых руках, выточивших из него шедевр. Но Вероника вдруг трясёт его за плечи и кричит, громко — слишком громко, и он наконец слышит:       — Выиграл! Петя, ты выиграл! Золото!       Он слабо помнит, что было дальше — хотя это и должно быть, наверное, самым памятным событием его жизни. Пётр держит в руках золотую медаль, и она плывёт у него перед глазами — он не плакал, просто был на грани. Не верилось, спустя столько лет не верится. Будто очередная пушкинская поэма, случившаяся не с ним.       Он идёт к прессе, пытается дать более-менее внятные интервью — и он так плохо слышит этих ёбаных журналистов, едва осознаёт, что они от него хотят, но по улыбкам вроде бы понимает, что всё сказал правильно.       В раздевалке он бросается в дрожащие руки Влада и просто воет, содрогаясь всем телом, будто из него наконец выходит вся агония, в которой он откатал этот Олимпийский цикл. Наверное, для него он финальный. А Влад — лишь шестой, и это так несправедливо, потому что они шли к этой Олимпиаде вместе, рука об руку. Друг прижимает его к себе, крепко-крепко, и Петя наконец слышит, ведь он шепчет ему прямо на ухо:       — Я так тобой горжусь… Ты заслужил, больше всех на свете заслужил.       Влад отстраняется, смотрит на него так, будто перед ним небожитель, и Петя слышит:       — Я тебя так люблю.       Время замирает, внутри всё спирает. Влад будто в замедленной съёмке осознаёт, что только что произнёс и в ужасе отстраняется. Петя тяжело дышит и улавливает по его губам — он кричит, как всё испортил, как омрачил его победу, как он, Влад, мерзок. Он пытается вырваться из ставшей столь душной раздевалки, но Пётр ловит его за руки и остервенело мотает головой.       — Ты ничего не испортил! Влад, послушай…       Он может лишь обещать попытаться. Попытаться быть вместе, попытаться наконец обрести счастье и покой — и ему кажется, что их ему сможет подарить только тот, кто столько лет был его настоящим другом. Влад успокаивается, в трепете сжимает его пальцы и признаёт в любви вновь и вновь.       Но Петя не может ответить. Если он скажет, что любит — это будет нечестно. Петя вообще не понимает, может ли настоящую любовь чувствовать — понятие о ней в его голове слишком размыто, искаженно, разбито, заляпано грязным насилием.       Влад обещает ждать. Наверное, он выиграл два золота в тот день.

***

      Илья прижимает к себе лениво мурлычущую Миу-Миу и продолжает устало пялится в экран телефона — в переписку с Петром. Их чат в основном состоял из вопросов — «Мне к шести приехать?», «Илья, на тренировке точно не повредил ничего сегодня?», «Петя, домой добрался?» и кратких, односложных ответов. Никаких излишних «нежностей», которых Петр так, якобы, не любил.       Стоит ли сейчас на ночь глядя внезапно написывать, что он его тоже любит? Наверное, нет. Он решает, что не стоит, а затем в его дверь с силой, агрессивно дубасят. Кто это? Так поздно, с такой мощью, что вообще происходит? Все мысли улетучиваются из головы, Илья хмурится, выпускает испугавшуюся Миу-Миу из рук и даже сначала не решается подойти к двери.       Илья на цыпочках крадётся к ней, стараясь угомонить разрастающееся внутри беспокойство, и аккуратно смотрит в глазок.       Кэр.       Она тяжело дышит и тоже смотрит в глазок. Точно увидела, что он у двери. Она стучится опять — уже мягче, претензионно, создавая иллюзию собственной адекватности. Илья, нервно сглотнув, решается открыть.       Она залетает вихрем, её короткое светлое каре растрёпанно, и Кэр смотрит ему прямо в глаза:       — Илья, ты где был весь день? Я приходила несколько раз, хотела оставить ужин. А тебя нет и нет.       Как же он от неё, сука, устал.       — Могла бы позвонить и уточнить, дома ли я, нет?       — Ты же всё равно не возьмёшь. Никогда не берёшь.       Кэролайн тяжело дышит, сжимает и разжимает руки, нервно спрашивает опять:       — В выходные к тебе нельзя. В будние ты тоже стал пропадать. Что происходит? Всё хорошо?       Всё было прекраснее некуда, Илья чувствовал себя довольным этой сумбурной жизнью, свободным и любимым самым сильным человеком на свете. Но разве его бывшая, одержимая едва ли не невеста способна осознать, что его идея счастья абсолютно не включает в себя её? В вечернем полумраке квартиры раздаётся отчаянный визг Кэр:       — Илья! Я приехала ради тебя! Расскажи!       Она падает перед ним на колени, упирается лбом в его ноги — и Илье по-настоящему мерзко. Он умоляет её встать, но она лишь обхватывает его ноги сильнее, впиваясь длинными пальцами в штанины, как хищник в шкуру жертвы.       — Я, блять, разговариваю со своим тренером! Мы много говорим вне льда, понятно? Скоро сезон, что ты хочешь от нас?       — Нас, — роняет она эхом, приговором, всё ещё упираясь головой в его колени.       Она встаёт слишком резко, и по коже Ильи пробегают мурашки, когда он видит её пустой, остекленевший взгляд. Кэр шепчет:       — Ты бросил меня, не я тебя. Ты дал мне иллюзию выбора, но ты сделал выбор сам. Ты — эгоист, Илья. И грязный, такой грязный человек.       Илью эти слова не ранят — ему просто по-человечески страшно. Не только за себя.       — Кэр. Успокойся, ладно? Прости, что когда-то ранил тебя, мы...       — Тебе плевать. У тебя же есть новое «мы».       — Кэр!       Она плюёт ему под ноги и быстро выскакивает за дверь. Илья замирает возле — с бушующим внутри грудной клетки сердцем и очевидным предчувствием чего-то нехорошего.