Белый шум

«Мы продолжаем следить за развитием событий на арене Мёдон-ла-Форе: в настоящее время о жертвах не сообщается, однако, пожарные всё ещё находятся внутри здания и пытаются справится со стихией».

«Напоминаем, что пожар начался практически сразу после конца соревновательного дня этапа Гран-при по фигурному катанию Internationaux de France».

«К большому сожалению, некоторые спортсмены и их тренерские команды всё ещё находились внутри на момент возгорания».

***

      Неумолимо приближался Internationaux de France. Первый старт Ильи Малинина под наставничеством Петра Гуменника.       Последние недели подготовки к этапу Гран-при проходят для Ильи мельтешащим потоком одинаковых тренировок, потому что он, к собственному раздражению, начинает переживать о совсем других вещах, нежели его собственные прокаты и соревновательная форма. Пётр поправился, всё шло по плану — но у него возникли совсем иные причины для тревоги.       Родители наконец пытаются связаться с ним — пишут ему сообщения с пожеланиями удачно провести сезон, интересуются его уровнем готовности к первым соревнованиям, спрашивают о питании. Это всё так странно, даже пугающе — и душу, если честно, сильно травит. Илья не может их проигнорировать, верно? Это родители, навсегда родная кровь, куда бы он не бежал от них. Он отвечает сжато, кратко, банальными «нормально» и «всё хорошо», потому что как можно воспринимать это потужное общение как что-то здоровое и приятное, если с самого его перехода они даже не старались поддерживать с ним адекватную связь? Если раздавали горящим до сенсаций СМИ пропитанные ядом интервью, задевающие репутацию и Ильи, и его нового тренера?       «Мы всё ещё не верим в выбор Ильи. Лишь надеемся, что он не конечный».       Илья же свято верил, что выбрал раз и навсегда.       Он не понимает, что им нужно теперь. Искренне ли они интересуются его состоянием и тренировками, или же тут кроются какие-то иные мотивы? Илья тревожится лишь больше с каждым их вроде бы заботливым сообщением и никогда не спешит с ответом. Набирает каждый дрожащими от смятения пальцами.       Другой бесконечно тревожащей его проблемой стала Кэр. Точнее, её странное молчание.       Если раньше ему были омерзительны её ежедневное внимание и едва ли не преследование, то теперь его пугало её абсолютное исчезновение и игнорирование. Он пытался дозвониться и дописаться до неё — всё же объясниться, соврать о своём неравнодушии к ней ради собственного спокойствия и, если честно, безопасности, старательно убедить в том, что он никогда не пытался её предать, и не любил он никогда никого искренне кроме неё.       «Я никогда не обманывал насчёт собственных чувств. Я правда любил тебя».       «Прости, прости. Я больше никого кроме тебя не любил».       «Кэр, ты меня пугаешь. Ответь, где ты. Я переживаю».       Это унижение, эта ложь были омерзительны. Будто каждый раз Илья погружался с головой в мерзкое болото, в которое он был затянут собственной тревожностью и предчувствием чего-то страшного, нехорошего.       Возможно, он поступал глупо, засыпая её извинениями и объяснениями, но паника от одной лишь мысли, что она всё ещё где-то рядом, бесконечно злая и обиженная на него, разжигала в его сердце панику. У неё деньги, связи, бесконечная уверенность в собственных опрометчивых действиях — кто знает, на какой шаг она может решиться, чтобы отравить ему жизнь. Девушке нужна была основательная психологическая помощь — и Илья даже предлагал подыскать ей специалиста здесь, если она всё ещё в Гренобле, но ответа так и не было.       Так много поводов для тревоги вне льда — может, поэтому он не так сильно волновался из-за своего скорого дебюта под крылом нового наставника. Хотя бы здесь у них всё было под контролем. Подготовка прошла хорошо, и его новые программы были готовы к премьерам. Он погружён в свои мысли, пока они стоят у ресепшена парижского отеля. Администратор старательно подготавливает документы для их въезда в комнаты, а Илья всё хмурится, прислонившись к углу стойки и опять смотрит в телефон — уведомлений и ответов от Кэр нет.       А вот очередное сообщение от отца есть:       «Вы уже в Париже? Гуменник с тобой?»       Какое ему дело, где Пётр? Честно, ему уже хочется забыть и оставить в Америке всё это прошлое, которое так отравляет ему жизнь в настоящем. Илья поджимает губы и тяжело размышляет, стоит ли переступать через себя и свои обиды каждый раз, выжимая из себя сухие ответы на вопросы родителей.       — Что-то случилось? — мягко спрашивает стоящий сбоку от него Пётр. Илья пока не говорил ему ни об объявившихся родителях, ни о Кэр — у тренера сейчас и так забот хватает, а тут опять бесконечные заморочки Ильи. Конечно, Гуменник всё равно замечал, что Илью что-то беспокоит последние недели перед турниром, но Малинин решил всё же пока повременить с тем, чтобы поделиться переживаниями.       — Да нет, устал просто после перелёта, — гасит экран телефона Илья и даже вовремя, убедительно зевает. Петя его словам, кажется, не верит — всё также с тревогой глядит на него, но не давит.       А вот и третья причина бесконечного неспокойствия Ильи — Петя бесконечно боится стать ему ближе, и Малинин никак не может на него за это злиться. Он же сам сейчас скрывает от него собственные тревожные навязчивые мысли, да и им сейчас не до выяснения отношений, но они будто бы застряли на этом робком, начальном этапе романтической полудружбы, где оба боятся поделиться друг с другом чем-то более глубоким и потаённым.       Постоянно не до этого. Они будто так и остаются сблизившимся в своём одиночестве и травмах незнакомцами. Илья лишь готов дать ему ещё больше времени — и обязан стать ему долгожданной опорой и мягкой поддержкой после стольких лет тяжелейших испытаний.       — Нельзя выходить на старт в таком напряжении, — устало выдыхает Пётр. — Завтра у нас ещё есть свободный день перед короткой. Может… Сходим прогуляться? Вместе.       Илья удивлённо смотрит на него и невольно расплывается в счастливой улыбке. Это, наверное, первый раз, когда Петя самостоятельно приглашает его куда-то, а не наоборот, — обычно инициатором их неловких подобий свиданий выступает Илья. Это и удивляет, и бесконечно радует его одновременно, поэтому он тут же соглашается:       — Почему бы и нет… И тебе, и мне нужно проветрить голову. Пойдём.       Пётр косится на уткнувшуюся в телефон Софи, которая, наверняка, сейчас опять переписывается с Марселем. Гуменник приехал на этап с двумя учениками — а вот Марси остался в Гренобле готовиться к этапу в Японии, где он был всеобщим любимцем. Фигуристка, вроде бы, не слышит об их планах — а они всё скрываются от всех, как недалёкие подростки.       Администратор кладёт перед ними электронные пропуски для их комнат, и они расходятся по номерам. Илья бросает чемодан у входа, устало падает в кресло и опять непроизвольно тянется к телефону. Уведомление о сообщении от отца всё ещё маячит перед его глазами абсолютно инородным во всей этой картине элементом. Он направляет ему краткое и ёмкое:       «В Париже. Пётр, естественно, со мной. Он же теперь мой тренер».

***

      У Сены правда освежающе прохладно — вокруг гулко, звучат клаксоны трамваев и разговоры на французском вокруг, и именно этот фоновый шум немного приглушает круговорот тревожных мыслей в голове Ильи. Париж суетливее Гренобля, и вместе с этим будто бы романтичнее и живее в своей суматохе, заточенной в архитектурных шедеврах и шелестящих парках. Тут словно некогда теряться в собственных нервных переживаниях. Они с Петей просто болтают на русском — чуждом в этой суете языке.       — Я уже разлюбил Париж, — делится Пётр. Ему, видимо, прохладно, и он прячет руку в кармане тёмного кожаного плаща, другая же опирается на верную трость. — Часто доводилось приезжать сюда то на соревнования, то на встречи с французской федерацией. Тут… Так много всего. Суета, толпы, грязь.       — А мне пока нравится, — задумчиво говорит Илья. — Гренобль для меня слишком тихий, поэтому иногда душит.       — Понимаю, у тишины правда есть такое неприятное свойство. Нечем мысли приглушить.       Илья в который раз убеждается, что Петя прекрасно умеет понять его. Он правда не ошибся с тем, что выбрал именно его — и в качестве тренера, и в качестве объекта своего внезапного, но искреннего обожания. Илья тихо предлагает:       — Так всегда можешь поделиться ими со мной.       Именно сейчас это звучит лицемерно с его стороны. Но Пётр так долго был один, задыхался в собственном отчуждении от мира, лишённый близости и настоящей поддержки, что Илья готов стать для него маяком в этой непроглядной, многолетней темноте. Он сам — маяк с приглушенным, мигающим светом, который и сам периодически тонет во мраке, но разве такой тусклый огонёк не лучше беспроглядной ночи?       Илья непроизвольно тянется к его руке, берёт в свою и чуть поглаживает пальцы, снова слегка играя с подаренным кольцом. Пётр еле слышно выдыхает, а потом беспокойно обводит взглядом набережную. Людям, кажется, вообще не до них — и Илья разочарованно хмурится, когда Петя всё же отстраняется и вынимает руку, глядя на него с извинением в глазах. Илья качает головой, и они просто замирают у реки в этом едином сожалении.       Пётр долго смотрит на воду — а Илья на него. На закате своей карьеры Гуменник был аристократичен, сдержан, и его осунувшиеся черты лица лишь дополняли эту картину потерянного в своём мире отшельника. Сейчас Пётр выглядит старше, но здоровее — и физически, и ментально. В его глазах больше нет этих постоянных настороженности и напряженности, как при его последних прокатах, — лишь прожженные мудрость и смиренность. Зачастую строгость — но он ведь тренер.       Он сам как картина из парижской галереи, если честно — портрет, взгляд на котором можно бесконечно анализировать, и так и не знать, что у героя холста на уме. Илья разрешает себе любоваться.       — Просто… — наконец начинает мужчина. — Ты же понимаешь, что наши… отношения никогда нормальными не будут? Я — не девчонка, с которой можно за ручку ходить по ковровым дорожкам премий.       Илья хмурится и долго смотрит на него. Он же не дурачок. Он не ждёт от близости с Петей клише и публичности, он наоборот готов дать ему время и подождать, когда тот начнет ему полностью доверять. Илья никуда не спешит.       — Я… эм, знаю? Ты — мужчина постарше меня, еще и тренируешь. Я не собираюсь тебя на виду у всех целовать. А подержать за руку в толпе, мне кажется, не преступление.       Гуменник качает головой и опирается ладонями на перила, глубоко выдыхая.       — Я не только об этом. Я — не самый здоровый психически человек, — Пётр старается произнести это ровно, без запинки, просто как данность. — Да и физически тоже. Это не стигма, а факт. Бог по всем фронтам наказал.       В глазах Петра плещется травящая душу смесь безграничной нежности и тяжелых раздумий, и Илья с тяжестью в сердце пытается слегка ему улыбнуться краями губ — нет же, это все не важно, совсем не важно… Петр продолжает:       — Я сделал первый шаг из паники тебя потерять, а ты… ты, наверное, до сих пор не знаешь, что меня в превратило в… это.       Слышать такую фразу, если честно, Малинину банально мерзко. Улыбка сползает с его лица.       — Это? — Илья невольно огрызается. — Во что «это»? В успешного мужчину, в авторитетного тренера?       Пётр повышает голос:       — В одиночку, Илья. В скелет человека. У меня нет здесь друзей, у меня десять лет не было отношений. Каток-дом, и всё в постоянной тишине! Ты приехал и резко всё перевернул, и я не знаю, как…       Он замолкает и поджимает губы, но потом всё же заканчивает тихим, звенящим отчаянием голосом:       — Как открыться. Рассказать, что случилось, рассказать, насколько ты особенный в моей жизни.       Пётр убирает за ухо Ильи выбившую прядь светлых, теперь уже отросших волос, чуть задержав руку у его лица, но щеки он так и не касается. Илья отчаянно пытается не злиться и не расстраиваться — Петя всегда учил его терпению. Нужно быть благодарным за каждое касание, да даже за секунду проявленного доверия, учитывая, что для Петра оно зачастую было наказуемо.       — В ней произошло много… нехороших вещей, но из-за тебя мне опять кажется, что я не зря её проживаю. Что многое, может, того стоило, раз я здесь с тобой.       Илья промаргивается от накативших на него эмоций и чувствует лишь безграничную благодарность за эту искренность и преданность. Что же в нём такого особенного, раз настолько потерянный человек пытается найти свой приют именно в нём? Он мягко смотрит на Петра и обещает:       — Я знаю, что ты меня любишь. Ты уже сказал это, это доказывают твои поступки. Тебе не нужно переступать через свою боль, стараясь стать ближе. Я хочу быть ближе, но не такой ценой.       Пётр прячет глаза, отворачивается. Они замирают в этом хрупчайшем балансе между недосказанностью и взаимным пониманием на берегу реки и стоят так несколько минут, благодарные лишь за одно существование друг друга. Илья любит жизнь и этот мир — но и ненавидит его за то, что он принёс им столько неопределенности и боли.       Илья опять касается его руки — Пётр, как испуганная птица, может упорхнуть вновь, но Илья одними лишь губами обозначает, чтобы больше никто не услышал, и лишь только один человек в мире уловил:       — И я тебя люблю, хорошо? Я всегда буду ждать.       Они, может, спешат с этими громкими признаниями. Но в этом жестоком спорте и неспокойной жизни, ты никогда не можешь знать, когда представится следующий момент поделиться этим распирающим изнутри чувством — и представится ли. Завтра начинаются соревнования, прокаты, оценки, шум медиа — и они опять без остатка растворятся в этом. Эти минуты у реки были ранимыми, редкими, неповторимыми.       Пётр шумно выдыхает и слегка улыбается — со спокойствием.       Илья тоже старается его обрести — чтобы отвлечься от тревожного шума в голове, ему нужно, оказывается, погрузиться в зелень глаз напротив.

***

      Отец опять написал ему — уже перед самой короткой. Илья проигнорировал.       Он смотрит в зеркало на свой костюм, старательно поправляя ленты и завязки на руках. Орфей. В белой рубашке, с вышитыми золотыми узорами и летящим багровым шёлком, свисающим с его плеча. Костюм был драматичным, возможно, громче, чем его лирическая программа, но именно таких тяжелых и вычурных деталей и не хватало, чтобы добавить к ней помпезности, свойственной античности.       Пётр подходит к нему сзади, тоже смотрит на отражение и слегка улыбается. Проводит двумя пальцами по подбородку и показывает на Илью. Фигурист уже успел подучить несколько жестов, и этот он понимает:       «Красивый»       Илья гордо вскидывает голову и вновь озирает свой костюм, а потом одними губами добавляет:       — Сам.       Пётр умел изысканно одеваться на соревнования — приталенный чёрный костюм, серебряная брошь, ботинки на невысоком, но всё же заметном каблуке. В совокупности с его внешней строгостью и пронзительным взглядом его образ действительно производил впечатление — неудивительно, что остальные тренеры и специалисты держались отстранённо, ведь Пётр казался слишком величественным, равнодушным. Может, оно и к лучшему.       Тренер же вдруг недовольно смотрит уже на его причёску — растрёпанные светлые кудри почти до плеч, и задумчиво уточняет:       — Может, соберём? Чтобы солиднее выглядеть.       Малинин отлично помнит, что раньше Пётр и сам катался с хвостом и пучками. Он согласно хмыкает и кивает головой — и Гуменник стягивает резинку с собственных волос, позволяя пучку рассыпаться по его плечам лёгкими волнами. Пётр приглаживает кудри Ильи и стягивает их в не очень аккуратный, но вместе с этим аутентичный с образом хвост.       Светлые пряди всё ещё оформляют лицо Ильи почти святым ореолом, и он благодарно кивает Петру.       — Правда интересно. Будешь потом меня постоянно заплетать, да?       — Буду. Мне Вероника Анатольевна вообще не умела причёски делать. Приходилось тоже с чужой помощью справляться.       Илья продолжает смотреть на себя. И так он правда похож на истинного последователя Гуменника — собранные волосы, романтический образ, сосредоточенность во взгляде. Марсель в самом начале их пути сказал, что они станут единым целым. Видимо, не соврал.

***

      — На льду, представляя Соединенные Штаты Америки, — Илья Малинин.       Пётр напоследок хлопает его по плечу и даёт наставление:       — Погрузись в музыку. Тело всё сделает само.       Он выкатывается на лёд под восторги публики, которой наконец представилась возможность увидеть его новые программы. Они решили не публиковать нигде даже отрывки из них — понимали, что придирчивая и голодная до критики публика успеет сразу вылить беспочвенный негатив. Сейчас на льду должна была свершиться истинная премьера, и Илья не может не волноваться.       Он прекрасно подготовлен, программа была отточена до совершенства — каждый жест, каждый вздох, Пётр обожал кропотливую работу и вытачивать из данного ему материала шедевры. Также, в отличие от его родителей, он не требовал от Ильи результата — с самого детства на каждый турнир перед ним была поставлена цель. Попасть в пятёрку, тройку, выиграть — сегодня он выходил на лёд, чтобы наконец продемонстрировать миру своё новое искусство. Сердце бьётся чаще.       Арену после восторженных восклицаний наконец окутывает тишина. Илья напоследок ловит на себе пронзительный, сосредоточенный взгляд Петра и встаёт в стартовую позу — протягивает руку вперёд и опускает голову вниз. Орфею нельзя было смотреть на свою возлюбленную. Первые аккорды скрипки разрезают это напряжённое затишье острым лезвием, и Илья вскидывает голову, тут же в театральном ужасе закрывая лицо грациозным движением рук.       Он плывёт по льду, позволяя скрипке нести себя по этому течению. Он благодарен за работу с его руками, теперь ставшими единым целым с чистыми музыкальными переливами. Драма и отчаяние в каждом движении, плавное обыгрывание акцентов — и он готовится зайти на первый прыжковый элемент. Дышит глубоко, размеренно — и безупречно приземляет флип прямо под очередной надрыв инструмента.       Илья краем глаза видит, как Пётр подпрыгивает вместе с ним. Хочется в умилении улыбнуться, но не стоит из-за этого выпадать из образа — Илья падает на колено и скользит вперёд, в страдании вскинув голову и руки вверх. С такой же лёгкостью в теле исполняет и тройной аксель — и чувствует себя поистине прекрасным на льду, сотканным из хрупкой тоски и увядающей любви.       Мир никогда не видел Илью Малинина настолько трепетным, летящим навстречу каждому хрустальному аккорду.       К середине программы он начинает слышать поддержку зала — каждый его жест сопровождается полными восторга вздохами, и Илья чувствует себя на сцене театра, исполняющим балетную партию, не иначе. Как Орфей очаровывал своей игрой и голосом – тоже самое делает, и он, творя искусство на льду. Каскад он исполняет также безукоризненно, и, купаясь в собственном торжестве, он принимается вышивать кружево своей выверенной до каждого движения лезвия дорожки.       Он ведёт свою Эвридику через тернии царства мёртвых, в отчаянии хватаясь за ускользающие призрачные пальцы. Илья помнил, как тяжело ему сначала давался каждый шаг в этой непростой, креативной хореографии, но опорой ему тогда стали терпение и борьба Петра за него — поэтому сейчас он вкладывает всю свою благодарность и истинную любовь в каждый элемент. Он вплетает собственные нежнейшие чувства в дорожку — вновь видит затаившего дыхание за бортиком Петра и мимолётно протягивает руку и в его сторону.       Надо будет — Илья проведёт и его через Ад.       Илья летит невесомым пером на заключительное вращение, и в ушах звенит рёв покорённой публики. Это всё магия Петра – его непризнанного гения.       Арену разрывают восторженные выкрики и аплодисменты, когда Илья наконец повержено падает на колени в финальной позе. Как он по этому скучал, как же давно, безумно давно не испытывал это чувство собственной безупречности, уникальности на льду. Илья чувствует себя наконец собранным воедино.       Бог Четверных был свержен и погиб на льду Милана. Это был новый Илья Малинин — сотканный из высочайшего искусства.       Илья тяжело дышит после проката — и от усталости, и от накативших эмоций. Он подъезжает к Петру — и встречается с его сияющими от счастья глазами. Гуменник бросается в его объятья и крепко, будто Илью сейчас кто-то у него отнимет, сжимает в своих руках. Илья ощущает его тепло, дрожь в его теле то ли от испытанного напряжения, то ли от счастья и нежности, и прислоняется своей головой к его. Пётр шепчет:       — Это было восхитительно. Идеально.       Илья смотрит ему в лицо.       — Спасибо моему тренеру, что сказать.       Пётр глядит в его глаза, кажется, бесконечно долго, с задумчивой тоской. Мимолётно смотрит на его губы, а потом протягивает его толстовку, которую весь прокат сжимал в своих руках.       Баллы для Ильи… странные. Возможно, судьи ещё приглядываются к его новому стилю, или всё ещё относятся к Петру с недоверием, но он набирает едва лишь больше сотни. Он привык к другим баллам, но своего недоумения не показывает — лишь широко улыбается вопросительно глядящему на него Петру.       Илья счастлив.

***

      Его проводят в зону, где его уже поджидает ненасытная толпа журналистов — становится не по себе окунуться после чистого триумфа и собственного торжества в этот рой готовящихся ужалить ос. Он старается не подавать своего волнения — это, по сути, будет первый раз, когда он даёт интервью после своего перехода. Илья старается простодушно улыбаться, принимать поздравления со вторым местом после короткой и не клевать на удочку провокаций.       — Да, Пётр поставил мне обе программы. Решил в этом сезоне работать только с одним постановщиком, который, к тому же, ежедневно видит меня на льду.       — Четверной аксель в работе, вернём. Был спад физической формы после переезда.       — Поставить «Орфея и Эвридику» было идеей Петра. Да, я сначала отнёсся к ней скептически, но теперь это моя самая любимая программа за всю карьеру.       Илье кажется, что он справляется неплохо, и тревога понемногу его отпускает. Однако, затем звучит выбивающий его из колеи вопрос, произнесённый странным, даже саркастичным тоном, который Илье до одури омерзителен:       — Вам не казалось, что переходить к тренеру с серьёзными нарушениями слуха — это рискованно, особенно для фигуриста вашего уровня?       Вопрос прозвучал от невысокой журналистки из Америки — надо же, подставляет своих же. Илья утомлённо вздыхает — почему такие люди не стремятся увидеть что-то новое вне своей привычной картины мира? Талант Петра был уникален, и Илья ненавидел очевидный факт того, что в излюбленном виде спорта к нему относятся так предвзято.       — Пётр давно зарекомендовал себя, как достойный специалист. Он — Олимпийский чемпион, в отличие и от меня, и от вас. Я ещё не добился его высот, чтобы делать какие-то выводы о его таланте или способностях. Мне максимально комфортно и интересно работать с ним.       Журналистка безэмоционально смотрит на него и кивает, видимо, не желая далее спорить со спортсменом. Илья поджимает губы и надеется, что этот неизбежный допрос закончится, как можно скорее. Ему хотелось поговорить, да просто побыть с Петей — поделиться своим облегчением от чистого, проникновенного проката, поблагодарить и убедить в том, что текущее место и баллы для него не важны.       Илье было важно вновь найти себя — и сегодня он это сделал под рёв трибун.

***

      Он находит Петра в холле арены — присевшего на скамью в безлюдном углу с телефоном в руках. Илья с нежной улыбкой тут же присаживается к нему и трогает за руку в приветственном жесте.       А потом мгновенно вздрагивает, когда Гуменник поднимает на него побледневшее лицо и встревоженные, округлившиеся глаза. Малинин мгновенно понимает, что что-то не так, и уже ставшая привычной тревожность вновь заставляет его сердце в панике забиться чаще.       — Что-то произошло?       — Я не понимаю, Илья. Ничего не понимаю. Что это?       Он подносит к его лицу телефон, Илья берёт его в свои руки — и видит скриншоты своих сообщений Кэр. Тех самых — пестрящие извинениями, признаниями в былой любви, обещаниями, что она всегда была для него первой и единственной. «Прости, прости. Я больше никого кроме тебя не любил». На скриншоте отчётливо видно дату и время сообщения — совсем недавнее. И как доказать, что он писал их в панике и страхе перед неадекватной реакцией своей бывшей девушки?       Нужно было всё сразу рассказать Пете.       Он листает дальше. Видит совместные снимки с отдыха, сделанные несколько лет назад, интимные фото, которыми они обменивались. Она совсем с ума сошла? Кэр молчала несколько недель, чтобы вывалить всё это дерьмо на Петра? Какая же тварь, что она вообще творит… Илья дрожащими пальцами листает скриншоты собственных признаний, а потом переводит такой же ошарашенный взгляд на Петра и встревоженно шепчет:       — Она… Я с ней давно встречался, Петя, она просто сумасшедшая.       — Я же спрашивал, и ты сказал мне, что между вами уже ничего нет. Илья, что за дешёвая драма? Это несерьёзно, я – взрослый человек, и…       Малинин зарывается руками в волосы и пытается объясниться:       — Я сам втянул себя в это! Петя, я просто… Я боюсь её, я-я вру ей в этих сообщениях, чтобы она не…       Телефон Петра вибрирует от очередного уведомления, и Гуменник наклоняется ближе, чтобы увидеть сообщение. Илья сам пробегается по тексту глазами, и у него стынет кровь в жилах — он старается отвернуться от Петра, убрать экран подальше от его глаз, прикрыть его рукой…       «Очень легко было найти твой номер, и ещё легче было найти интересные истории, как тебя в юности имели такие же взрослые дяди. Мерзко знать, что ты был настолько слаб, и теперь также пользуешься наивностью других. История повторяет себя, да? Жаль, что любит он и правда лишь меня».       «И это навсегда».       Пётр хрипло выдыхает. Илья до боли сжимает телефон в руке, выругивается и старается тут же дозвониться на номер, с которого приходит весь этот поганый бред. Она наконец отвечает ему — спустя лишь пару коротких гудков.       — Да-да? — её голос звучит легко, с ноткой садисткого веселья.       — Ты совсем ебанулась? Ещё раз напишешь ему или мне что-то такое, сука, — я добьюсь, чтобы на тебя оформили ордер о неприближении, или…       — А я уже близко, Илюша. Очень-очень. И скоро мы встретимся.       Она завершает вызов, и Илья в панике матерится и пытается дозвониться опять. И опять. Ему страшно, чертовски страшно, и эти нескончаемые гудки гремят набатом в его голове. Он наконец останавливается и разворачивается к замершему на стуле Петру. Илья бросается к нему и хватает за плечи, тут же старается оправдаться, хоть как-то сгладить удар. Он сам виноват, надо было сразу рассказать Пете о ней всё, а не хранить скелет в шкафу:       — Не верь ей! Она — психически больная, и я все эти недели пытался с ней поговорить…       Пётр смотрит на него пугающе пустыми, абсолютно безэмоциональными глазами. Ничего не говорит.       — Не молчи! Я опять нахуй не знаю, что у тебя на душе, как всегда!       Пётр убирает руки Ильи со своих плеч и поднимается, всё так равнодушно смотря куда-то сквозь него. Илья не понимает, что это — обида, ненависть, презрение? На лице Гуменника ни единой эмоции, будто тот в один миг закрылся от всего ранящего мира в себе.       Наконец он произносит абсолютно лишённым интонации голосом:       — Поговорим, наверное, после произвольной. Я забыл, что я — в первую очередь тренер. Пойдём, там у арены автобус стоит.       — Петя, какой автобус, просто скажи мне, что ты думаешь!       — Ничего. Правда, ничего. Всё нормально.       Илья видит лишь абсолютную пустоту в его глазах, и ему становится максимально страшно. Пётр словно впал в отрицание реальности, чтобы не ранить себя сейчас ещё больше, и Илья не может его из этого состояния выдернуть и добиться нормального диалога. Он просит ещё раз, уже дрожащим голосом:       — Прости, что я тебя во всё это втянул, прости, что…       — Я сам себя в это втянул. Поверил в себя. Иногда реальность хорошо щёлкает тебя по носу.       — Петя…       — После произвольной. Всё нормально.       Пётр напряжённой рукой притягивает его к себе и слегка приобнимает — с такой же аккуратностью и осторожностью люди держат в руках тлеющую, догорающую свечу, чтобы не обжечься. Илья не понимает, чем он вообще заслужил этого человека со всеми своими проблемами — он как давно треснувшее стекло, которое всё равно рано или поздно развалится на осколки в самый неподходящий момент. Пётр разрывает объятье и смотрит Илье в глаза. Он едва уловимо, но с безграничной нежностью поглаживает его по голове и говорит:       — Орфею не нужно оглядываться, помнишь? Просто выложишься завтра. И потом мы обо всём поговорим.