Белый шум

      Илья перечитывал эту записку до самого утра, окончательно сходя с ума от вины, от отрицания их реальности, от жертвенной готовности пойти на всё, что будет угодно Петру. Привязанность Ильи губила их двоих, тянула на дно бесполезным, тяжелейшим балластом, и Малинин бессильно сползает по стене, когда в усталые глаза бьёт тусклый свет встающего солнца. На полу кухни всё ещё размётаны осколки чашки, и Илья собирается с силами даже для того, чтобы наконец-то смести и выкинуть их в мусорное ведро.       Надо собраться. Надо идти на тренировку. Но они не смогут сосуществовать как обычно.       Нельзя заводить израненного оленя и изголодавшегося, избитого волчонка в один вольер.       Илья бредёт на тренировку медленно, утопая в собственных спутанных мыслях. Ботинки хлюпают по лужам, в воздухе повисла влажная прохлада. Небо светлее не стало — всё также затянуто тучами. У него безумно болит голова, но сильнее всего у него раскалывается сердце — что ему теперь делать? Что им теперь делать? Он оглядывается по сторонам, переходя дорогу, но в голове лишь тяжёлый туман. Думать. Думать.       Вчера каждый маленький поцелуй был шагом за запретную грань, которую было абсолютно греховно переступать. Каждое вырвавшееся из Петра покаяние было запретной исповедью, тем, что нельзя было произносить вслух. Теперь они знали, как видят друг друга — Илье нужен Петр, и он хочет, так безумно хочет остаться с ним, несмотря на всю неправильность, запретность, непозволительность. Петру нужен Илья — но Пётр изнутри истекает тягучей мукой, которая никогда не прекратится, сколько бы Илья не целовал его руки и не обещал, что прошлое в прошлом.       Но Илья не исцелит его – только дотерзает.       Сегодня должны быть прогоны. Лилиан хочет поработать у станка. Марсель даже с утра успел отправить Илье какое-то глупое видео. Всё должно идти своим чередом, лёд, работать, трудиться, готовиться до боли и кипящей в жилах крови к сезону, но Илья опять разбил хрупкую, иллюзорную надежду на нормальность об гранит собственного желания. Он приехал и разрушил спокойствие Гуменника — столь долгожданное после лет боли и борьбы, разбил привычный ему мир и теперь заставляет собирать осколки. Илья видит двери спорткомплекса и замедляет шаг, тяжело сглатывая.       Илья даст Петру выбор сам — честно и осознанно. Если Гуменник сегодня скажет Илье уходить — он уйдет. Просто спросит – мешает ли Илья ему тренировать, выводит ли из хрупкого равновесия.       Илья был на пике мира. На вершине Олимпа, но пав с неё, он стал лишним среди людей.       Малинин крепче сжимает ремешок своей спортивной сумки, до боли, проходит по уже привычному холлу, вглядывается в зеркало в фойе — видит свои растрёпанные, отросшие волосы, опустошённые бледные глаза, и на секунду ему так хочется обвинить Гуменника в том, что с ним происходит. Илья бежал к нему, чтобы начать новый путь, написать свою историю с чистого листа, но доверился тому, кто сам был сломлен, — тому, кто прятал свою боль слишком искусно, она ютилась гнилой гравировкой на самых рёбрах.       В раздевалке он сразу видит Марси, и Илья пытается поздороваться с ним как обычно — даже выдаёт лёгкую, бессмысленную улыбку. Друг начинает сразу что-то тараторить — про то, как они вчера скрывались с Софи от дождя в паназиатском кафе, как она смеялась над «кофейными» усами над его губой, как Марси хорошо от того, что они наконец помирились.       Илья радостно улыбается, но в душе лишь воющим зеленым зверем мечется зависть, а ещё тупое непонимание того, почему именно у Ильи всегда всё складывается так неладно. Малинин хочет рассказать другу, что случилось. Разойтись по швам, оголить раны и признаться, что он и отсюда хочет сбежать. Пусть только Пётр позволит ему. Но ему кажется, что даже если он начнёт рассказывать, его просто вырвет от этого отвращения к себе, к своей грёбаной любви.       Надо завязать коньки. Потренироваться здесь, возможно, последний раз. А потом посмотреть Петру в глаза и сказать — отпустите меня, пожалуйста.

***

      Пётр появляется на тренировке — на его пальцах нет привычных перстней и колец, будто он снял их, чтобы снять вместе с ними с себя и поцелуи Ильи. Того самого перстня тоже нет. Гуменник отдаёт короткие команды — Марсель отрабатывает свой неспокойный флип, Софи после недолгой разминки прогоняет короткую. Молчание. Илья готов биться головой об лёд, неужели Гуменник собрался его вот так игнорировать? Есть ли в нём что-то человеческое и жалостливое, раз он так может толкнуть своего ученика в грязь из-за ошибки? Илья нарезает круг на льду, ещё один, заходясь в тревоге, ненависти к самому к себе, к нему, Петру, тоже. Ломает, доламывает — наверное, в отместку.       — Илья…       Пётр наконец подзывает его, будто наконец набравшись сил, и Илья проклинает себя. Конечно, ему трудно. Они не могут друг другу даже в глаза смотреть, но Малинину нужно было, как всегда, извести себя ненужными фантазиями. Он поднимает взгляд на Петра — сталкивается с пустыми зелёными глазами и подъезжает к бортику. Пётр едва может на него смотреть, но выдавливает — так хрипло, слишком аккуратно, будто у него горло сведено узлами терновника:       — Илья, сегодня поработай с Лилиан над дорожкой в произвольной.       — Пётр. Поговорим после тренировки? У вас.       Гуменник хотел, видимо, притвориться, что всё в порядке — но он даже сам очевидно находится в абсолютно опустошенном состоянии. Илья видит в нём человека, которого насильно связали над пропастью и грозятся вот-вот оборвать последние верёвки, стоит ему сказать не то слово. Пётр читает по губам Ильи, а потом безжизненно смотрит в свой ежедневник, исписанный формулами и планами.       Говорит послушно, будто тренер здесь Илья, а не он:       — Хорошо.       Будто Илья вообще дрессировщик, который гонит его хлыстом на неизбежный, необходимый им обоим разговор. Илья тяжело выдыхает, когда Пётр соглашается так просто, даже не уточняя зачем. Фигурист бессильно кивает, отворачивается и устремляется к Лилиан. Она никогда не была глупой, и будто даже по настроению Ильи ощущает, что сегодня что-то не так, что сегодня странный, очень странный день — она хмурится, повторяет всё медленнее, чем обычно, и настороженно наблюдает за ним.       Илья, скорее всего, сегодня уйдёт. Может, ему даже и нет смысла отрабатывать эту дорожку — нет смысла изображать неумелый, болезненный полёт раненной птицы, но так хотя бы что-то отвлечёт его от шторма в собственной голове. Лязг коньков, этот привычный, сука, такой привычный хрип музыки из граммофона с этим низкочастотным эхо, ненаигранная тяжесть в собственном теле. Всё, что угодно, лишь бы не помнить, что скоро уходить. Из-за него.       Пётр смотрит на него. Так душераздирающе, будто знает, что, возможно, смотрит на него на этом льду в последний раз. Как изнемогающий от жажды странник смотрит на последний вялый ручеёк в оазисе, который совсем скоро иссохнет под испепеляющим их солнцем. Илья пытается не сталкиваться с его глазами. Хотя бы не сейчас.       Илья мечтает кататься под этим взглядом каждый день, оставаясь для него холстом, музой для своего непонятого миром художника. Но нужно переставать быть эгоистом.       Птица сегодня необыкновенно похожа на раненую — Илья катается сегодня до одури, до ломоты в своих изображающих крылья руках и изжигающей тоски внутри. К концу прогона он даже слышит хлипкие аплодисменты от Марселя и Софи — но они кажутся лишь бесполезным шумом на фоне извержения вулкана у него внутри.       Пётр опускает голову в руки, а затем поднимает на него бесконечно усталый взгляд. Илья продолжает наматывать бесполезные, бездумные круги на льду до самого конца тренировки.       Птица срывается камнем вниз.

***

      Пётр наливает ему чай совсем как в их первый разговор в этой несчастной тренерской. Но Илья даже не прикасается к нему. Пётр тоже не берёт свою чашку в руки.       Лишь сам молчит, бросая на Илью выжидающий взгляд. Верно, именно Илья же хотел поговорить — но всё, что он хотел сказать, все объяснения, все извинения, все прощания — всё осело в его груди мёртвой, бесполезной водой, которую он никак не мог из себя выкашлять. Наконец, он, потупив глаза в пол, в пристыженном покаянии начинает:       — Я хочу извиниться за… За разговор вчера. Я всё понимаю. Я понимаю границы.       Пётр тяжело дышит, смотря на него, но ничего не говорит. Не прощает, не уточняет, просто ждёт, в чём ещё признается Илья. Будто даёт ему исповедаться, сидит, как батюшка в храме, выслушивающий грязного, пропащего грешника.       — Простите. Я не хотел… Не хотел вызывать у вас плохих воспоминаний, ассоциаций…       — Илья. Я знаю, что ты не хотел.       Илья вздрагивает, как от удара, и смолкает. Пусть так. Хорошо, если Пётр действительно не держит на него зла, но это абсолютно не значит, что одно лишь прикосновение к Илье не заставляет его погрузиться на самое мрачное дно своих воспоминаний. Пётр наверняка видит в Илье себя — такого же юного, дышащего льдом, мечтающего и летящего, и собственные чувства кажутся ему липким, мерзостным извращением со стороны наставника. Того, кто должен оберегать. Не хотеть.       И Илья не хочет разрушить Петра изнутри.       — Тогда я перейду к делу, — отчеканивает он. — Если… Если вам психологически сложно работать со мной, если я вызываю у вас стресс, то я готов покинуть ваш тренерский штаб.       Пётр замирает — будто обращается в неживую, посеревшую статую. Он промаргивается, продолжает смотреть на Илью, так внимательно, будто хочет залезть в его истерзанную душу и узнать больше. Совсем как в их первую встречу на катке Гренобля — Илья будто опять становится незнакомцем, чужаком, которого он ни капли не понимает, и видит лишь сквозь толщу воды.       — Я… Я хочу дать вам выбор.       Пётр нервно усмехается, в абсолютном неверии мотая головой:       — Ты даёшь мне выбор?       Илья не воспринимает это как перекладывание ответственности — он искренне верит, что Пётр — единственный человек, который в праве решать, что им делать дальше. Когда-то у Петра не спрашивали, не давали даже призрачную надежду на то, что его мнение и чувства важны — и единственное, что Илья может ему сейчас подарить из-за своей собачьей развращённой привязанности — это возможность решить их судьбу самому.       Илья не хочет уходить. Пётр — это искусство, необыкновенный мастер, в руках которого он готов остаться глиной, пусть и не самой податливой. Птица, потерявший свою любовь лирист, — кто бы ещё выточил из человека, которого все привыкли считать камнем, столь парящие, тонкие образы? Илья не хочет говорить ни им, ни своему художнику «прощай». Глаза начинает жечь.       Пётр встаёт и отходит, повернувшись спиной к Илье. Его плечи трясутся — и Илья сначала пугается, что он плачет, но затем он слышит тихий, граничащий чуть ли не с плохо скрытой истерией смех. И это заставляет Илью переживать ещё больше. Он поворачивается к нему и спрашивает:       — И куда ты поедешь? Назад к родителям? Перед самым сезоном?       Илья тоже встаёт со своего места и подходит ближе к Петру, но ему остервенело хочется заметаться по этой некогда казавшейся уютной тренерской. Он желает казаться сейчас максимально серьёзным, взрослым, отдающим себе отчет, поступающим мудро и здраво — не бегущим от чужой ядовитой боли, с которой он боится не справиться. Он заверяет, пусть и максимально нерешительным, даже слегка дрожащим голосом:       — Я пока еще не успел обсудить этот вопрос с родителями. Но они — всё ещё мои родители, они же всё равно примут…       Пётр перебивает его своим этим классическим ровным тоном, тем самым, который он использовал всегда, когда сам сгорал от бушующих внутри эмоций:       — Начало сезона на носу. Илья, тут не до того, что чувствую я. Подготовка идёт в абсолютно рабочем режиме, я не позволю…       Илья не выдерживает и слегка повышает голос, стремясь доказать и себе, и Петру, что они просто не могут сосуществовать вместе в таком состоянии. Он до жестокости честен:       — Мне не нужны победы и медали ценой вашей психики, Пётр! Я напоминаю вам о чём-то, о ком-то, и вы просто боитесь меня!       Илья замолкает, тяжело дыша. Гуменник сначала твёрже опирается на свою верную трость, а потом обессилено опускается в кресло, будто этот разговор, эмоции Ильи высасывают из него последнюю энергию — он просто молча глядит на него полными горечи глазами, и Малинин желает исчезнуть, никогда не существовать, лишь бы одним своим видом не наносить ему столько боли. Илья дрожащим голосом дожимает:       — Если бы вам не нужно было постоянно считывать слова по моим губам, что я говорю, вы бы на меня даже смотреть не смогли. Вы ненавидите себя за… За чувства.       Пётр лишь кивает, также опустошённо смотря на него снизу вверх, и Илья тяжело сглатывает — ему, если честно, хочется от всего этого выть. Но тренерскую наполняет удушающее до боли в лёгких и в груди молчание, и Пётр наконец опускает глаза и хрипло произносит:       — Дело не только во мне и моих проблемах с головой. Ты тоже бежишь, Илья, верно?       Конечно, Илья бежит. От череды своих неудачи, от несправедливости этого спорта и, конечно, от собственных чувств — от той чистой, собачьей привязанности, которую он впервые чувствует к мужчине, к мужчине куда старше себя. Но Илья несмотря на это может его легко сломать — любым неосторожным словом, жестом, прикосновением. Они были обречены с самого начала — у двух раненых птиц будет два целых крыла на двоих, но летать они не смогут.       — Бегу. Как и вы этой ночью, да?       Пётр молчит. Илья также устало садится в своё кресло и просто смотрит на него. Пётр хмурится и поджимает губы, глядя на собственные пальцы и явно погружённый в свои неспокойные мысли, в свою очередную личную боль, которую Илье никогда не понять и не объять. Малинину хочется, возможно, приобнять, совсем как тогда, в тот самый исцеляющий вечер на катке, извиниться за всё и вновь заверить, что вины Петра ни в чём нет.       Он не виноват в том, что с ним давно случилось. Не виноват в том, что Илье нужно от него уйти. Но Илья молчит, не желая одновременно ранить и запасть в душу ещё сильнее.       Пётр наконец тихо произносит:       — Мои программы можешь оставить себе на сезон. Всё равно ничего путного тебе сейчас поставить не успеют. Если они тебе, конечно, нравятся.       Илья таким же глухим, лишённым эмоций голосом произносит.       — Конечно же, нравятся.       Так это правда был конец. Они вновь встречаются глазами, и Илье теперь действительно кажется, что это прощание. От осознания внутри его распирает колючими шипами, впивающими в сердце, в разум, в его человеческую суть. Он полюбил, но теперь уйдет. А Пётр отпустит.       Гуменник шепчет:       — Прости меня. Я подвёл тебя.       Илья содрогается от хриплого, горького смешка:       — Нет. Нас двоих подвёл этот спорт.       Пётр наверняка не верит его словам. Илья хочет пожать ему руку, может, добить себя контрольным в голову и заключить в кольцо из своих дрожащих рук, но Пётр начинает что-то ровным тоном рассказывать про расторжение контракта и прочие бюрократические процессы, и Илья может лишь понятливо кивать. Пётр смиренно говорит, что подготовит все необходимые документы по разрыву ученического контракта и направит ему по электронной почте, а потом замолкает, отстранённо смотря в пол. Илья согласно кивает и не находит, что больше сказать, внутри него будто абсолютно выжженная пустыня.       — Спасибо. Буду ждать от вас письма.       — Да, Илья. Хорошо.

***

      Выйдя из тренировочной и прикрыв дверь дрожащей рукой, Илья тут же едва ли не нос к носу сталкивается с Марселем. Его гигантские от шока карие глаза блестят, а сам он аж побледнел от, видимо, собственных догадок.       — О чём вы говорили с Петром? — тут же спрашивает он, и его голос пронзён искренним переживанием. Илья морщится, потому что он честно не знает, как во всём признаться другу. Он не может ни слова из себя выдавить, не хочет ранить еще одного близкого, ставшего бесконечно родным человека. Марсель догадывается сам:       — Ты что, уходишь? Почему?! — он как всегда эмоционален и в абсолютном неверии вглядывается в Илью. Малинин выдыхает:       — Да, ухожу. Марси, не сейчас, я хочу домой…       Марсель встаёт у него на пути и в абсолютной панике спрашивает, и каждое слово словно бьёт Илью под дых:       — Пётр же поставил тебе программы, ты восстановил все прыжки, кроме своего акселя! Что ты творишь?! — Марси тараторит, дышит всё быстрее и быстрее. — Между вами что, что-то случилось?       В яблочко. Илья мотает головой и вновь просит его отойти и оставить его наедине, но друг увязывается за ним следом, и Малинин хочет на него рявкнуть, оттолкнуть, приказать провалить к чёртовой матери, но он не может — он слышит наполненным искренним непониманием и болью голос того, кто привёл его сюда чуть ли не под руку. Того, кто искренне хотел помочь спасти абсолютно разбитого Илью. Того, у кого ничего не получилось.       Илья идёт в пустую, уж на этом спасибо, раздевалку, начинает дрожащими руками переодеваться, а Марси также и следует за ним.       — Илья, да расскажи мне, что случилось! — уже чуть ли не кричит фигурист, и в его голосе настоящий надрыв. — Я не понимаю, я ничего не по…       Внутри Ильи бушует шторм, и беспокойный голос друга лишь заставляет стихию бушевать ещё сильнее. Малинин, кажется, лишается рассудка — что же, Марси же от него почти никогда ничего не скрывал.       — Я влюбился, совсем как ты, в своего чёртового тренера! — Илья не выдерживает и выпаливает горькую, развращённую правду. — И теперь даже видеть его не могу! Как и он меня!       Марсель ошарашенно замолкает и отшатывается, глядя на Илью большими, уязвленными глазами. Илья тяжело дышит, ожидая самой примитивной реакции — выкриков, отвращения, обвинений в том, что Малинин абсолютно развращён и избалован, и хочет просто сбежать, не получив желаемого от взрослого мужчины и уважаемого тренера. Но Дельмон лишь с глубокой грустью смотрит на него и в абсолютном шоке спрашивает это:       — А он знает, что ты его любишь?       Илья шипит сквозь сжатые зубы и отворачивается. Он хочет закричать, разрыдаться Марси в лицо, лишь бы он не задавал таких идиотских, наивных, сука, вопросов. Марсель стоит позади него, наконец притихнув, как неугомонная музыкальная шкатулка, у которой от удара выбило все механизмы. Илья тихо смеётся и качает головой:       — Догадывается, я так понимаю. Ты же, наверное, заметил, как он стал меня избегать?       Марси всё ещё молчит, и Илья с терзающей его изнутри болью замечает, как у друга блестят от слёз глаза. Марсель шепчет:       — Зря ты так. Ему нужен кто-то. Он последний год ходил сам не свой. Олимпиада, наши травмы, истерики, слёзы… А тут ты — новый холст. Он пропал в тебе.       Илья не может это слушать, в голове тут же пышными цветами распускаются фантазии о чужих чувствах, привязанности, в груди щемит от накатившей тоски и нежности, и он стремительно выпаливает:       — Марси, хватит. Это — жизнь, а не романтическая сказка. Я не могу с ним сосуществовать, он со мной тоже! Мы оба сделали свой выбор.       Илья хватает сумку и старается быстрее покинуть этот идиотский спорткомплекс, окончательно сломавший его, — он огибает Марси, и тот наконец не старается его догнать. Фигурист лишь опустошенно смотрит в одну точку, и его поджатые губы дрожат. Илья хочет сказать ему, что всё будет в порядке, что он обязательно найдёт себя — может, на другом льду, на другом континенте, но он не собирается бросать своё искусство, не собирается разрывать их дружбу, но сил на слова уже просто не остаётся.       Он наконец покидает каток — в лицо опять бьют струи начинающегося дождя. Илья пытается улыбнуться. Он сделал всё правильно.       Так будет лучше для всех.

***

      Дома его настигает настоящая истерика, и он просто стоит под горячим душем, наверное, больше часа, будто желая выпарить из себя эту агонию. Он скулит в непрерывающийся шум воды, скребёт кожу, трёт, трёт, без конца трёт, лишь бы избавить себя от травящих душу мыслей. Возвращаться к родителям, просить прощения, начинать сезон также, как и закончил предыдущий, — абсолютным провалом. Когда-то его называли Богом, когда-то он сам считал себя ангелом на льду — но теперь в адском котле варился бесполезный, тщеславный грешник.       Илья вываливается из душевой кабинки, одевается и вваливается в свою комнату, грузно падая на кровать. Кошки беспокойно ходят вокруг него, касаясь своими хвостами и беспокойными носами, но у него даже нет сил, чтобы успокаивающе их погладить. А надо позвонить родителям. Надо признаться, что он облажался и едет домой. Сука.       Он берёт в руки телефон и видит пропущенные вызовы от Кэр. Да, Малинин, допей этот яд до конца. Он ухмыляется и дозванивается в ответ.       Гудки, а потом раздаётся её обеспокоенный голос — такой наигранный, слишком громкий:       — Илья! Где ты был? Почему ты не брал трубку после тренировки?       — Был в душе. Нельзя?       Она замолкает, а затем заботливо спрашивает:       — У тебя что-то случилось сегодня? Мне прийти и помочь? Илюша?       Илью тошнит от этой приторной заботы, и он вообще не понимает, что ей от него надо. Притащилась за ним на другой край света — что, теперь также за ним и поедет домой, как побитая собака? Малинину хочется любви от совсем другого человека — с вечно холодными, испещрёнными перстнями руками, самыми лучистыми на свете зелеными глазами и самым сильным сердцем на свете.       — Нет. Не приходи сегодня. Я хочу спать.       — Илья? Точно?       Он наконец взрывается и из абсолютной ярости на самого себя выпаливает:       — Я тебе же, блять, сказал! Не приходи ко мне, я видеть тебя просто не хочу и не могу!       Он сбрасывает звонок, не обращает внимание на бесконечно вибрирующий после этого телефон, утыкается лицом в подушку и в абсолютном изнеможении прикрывает глаза. Тот, кого он бесконечно любит, лежал на ней вчера, и Илье кажется, будто он всё ещё чувствует запах дождя, мороза с катка, какой-то абсолютной, недостижимой им чистоты. Он нежно проводит носом по наволочке, вдыхая вновь и вновь, и наконец успокаивается.       Он засыпает – или просто лишается чувств от бесконечного бессилия.       Илье даже ничего не снится.

***

      Утра в снятой ими питерской однушке всегда были одинаковыми — Влад просыпается от звонка будильника, будит Петю нежным прикосновением губ к щеке. Тот что-то полусознательно бурчит, прижимается ближе, утыкается в чужую шею носом и просит не вставать так сразу. Полежать вместе ещё немного. Влад, конечно же, слушается и просто зарывается пальцами в его отросшие волосы. Он медленно поднимается чуть позже — ему нужно на работу, его ждут ученики. Маленькие ребята, смотрящие на бывшего чемпиона с восхищением и восторгом, жаждущие удивить его пока своими ещё неумелыми прыжками.       Петя останется дома. Будет читать, учить французский, который ему в последнее время так нравится. Может, сходит прогуляться куда-нибудь. Приготовит ужин. Одно и то же.       Влад всё хотел сам поговорить с Федерацией, чтобы Петю тоже допустили до тренерской деятельности. Гуменник — легенда, чемпион, извечный кумир. Гений льда, которому отсутствие слуха никак не помешает передавать своё мастерство младшему поколению.       Но они бы наверняка лишь припомнили, как Петя на одной из раскаток не услышал заходящего позади него на прыжок юниора, и фактически стал причиной его перелома. Наверняка вспомнят. Так и скажут Владу, и тот в очередной раз поймёт, с каким беспомощным существом он живёт.       Петя наливает им кофе и садится с Владом за завтрак. Тот мягко улыбается ему и спрашивает, так терпеливо сопровождая каждое слово жестом языка глухонемых. Так Пете пока проще понимать:       — Сходим на выходных на выставку в «Манеж»? Ничего не пойму в абстракциях, но интересно.       Влад так вырос, но всё равно навсегда останется в глазах Пети неугомонным, бойким мальчишкой, который в любую погоду потащит его изведывать этот мир. А Гуменник будет и рад, и его сердце будет петь от любви, признательности и понимания того, что хоть кто-то его в этом непривычно тихом мире понимает. Петя радостно кивает и улыбается, и Влад подвигается ближе к нему, касаясь губами уголка челюсти.       Он опускается ниже, оставляя уже более настойчивый поцелуй на шее, слегка прикусывая кожу, а затем опускаясь к ключице, и Петя напрягается. Он не любит, когда вот так. Неожиданно. Без причины. Влад приобнимает его рукой за талию, настойчиво приближая к себе и впиваясь пальцами в его рёбра, и Петя замирает.       — Влад.       По вибрации от его тела Петя лишь понимает, что тот что-то промычал, видимо, не понимая, что его парню не хочется. Вообще не хочется. Утро, они ещё сонные, впереди у обоих целый день. Может, у Пети он будет опять бесполезным, как обычно, но это не повод брать его на кухне. У него есть чувства, мнение, не надо его так опять принижать. Вот так, ничего не спросив, просто потому, что Владу захотелось. Петя может лишь выдавить чужое имя опять:       — Влад…       Влад поддевает пальцами край петиной рубашки, и у Пети внутри всё содрогается от отвращения, от осознания своей неспособности защититься.       Он резко отталкивает Влада от себя, сильно, жестко ударив по плечам, — тот чуть ли не падает со стула и удерживается на нём, лишь схватившись за край стола. Он в шоке смотрит на Петю — весь раскрасневшийся, испуганный, явно не ожидавший, что его так жестоко оттолкнут. Его большие карие глаза обводят замершего от шока Петра, и Влад растерянно промаргивается, прежде чем спросить:       — Что опять не так?       Опять.       Петя же ненормальный. Наверное, это не то, что хотел сказать Влад, но они уже оба устали от Пети. От его постоянных, неизлечимых мигреней, от того, что для него иногда нужно повторять примитивные вещи по пять раз, чтобы он наконец понял сказанное, от его бессильного ужаса, когда Влад касался там, где его когда-то касался он.       Прославленный фигурист с чемпионским характером, в которого когда-то влюбился Влад, стал лишь пустым каркасом человека вне льда. Но Влад всегда был слишком добрый — Петя всегда будет вспоминать, как именно он тогда протащил котенка к ним на каток, запрятал и накормил своим обедом. Теперь беспомощным существом, которому, по сути, уже нигде нет места, стал он — и Влад его не бросит просто так.       Петю тошнит от самого себя, даже не хочется говорить и ощущать вибрации своего голоса. Он говорит на языке жестов, его руки резки и агрессивны:       «Не трогай меня без спроса. Устал повторять».       Влад кивает, извиняется, преданно смотрит карими глазами. Протягивает ладонь, чтобы Петя привычно вложил в неё свою руку, и тот оставил на кисти просящий прощения поцелуй. Петя лишь отмахивается от неё, чем окончательно удивляет Влада.       «Хватит. Собирайся на работу».       Это было их первое непривычное утро, где они не купаются в нежности и доверии друг друга. И Петя портит ещё одно. Следующее. Один раз он ударяет Влада по лицу и затем проводит целый день в углу их крохотной ванной комнаты, задыхаясь и стараясь не умереть от поглотившего его всеобъемлющего ужаса. Петя до одури надеется, что Влад начинает его ненавидеть.       Он решает это уточнить:       — Меня уже невозможно терпеть, да?       И Влад, его Влад, который всё же полюбил его не чемпионом, а тем брошенным всеми мальчишкой, говорит, всё также жестами переводя каждое слово:       — Есть такое. Но мы всегда всё исправим.       Его Влад — чудо. Единственное чудо, что с ним случалось, единственный раз, когда Бог вместо наказания одарил его милостью. Влад не заслужил так мучиться. Через неделю Петя объявляет ему, что собирается переезжать во Францию — в лицо врёт, что у него там старые друзья из французской сборной. Ему просто нравится язык, поэтому Франция.       Влад опять плачет. Он винит себя, обещает опять — мы всё исправим. Но Петю-то уже ничем исправишь, не вылечишь те шрамы, что ему нанесла жизнь. Влад провожает его в аэропорту, смотрит так, будто Петя — его последний глоток воздуха, и он банально задохнётся, как только тот пройдёт в зону досмотра:       — Я всегда буду ждать.       Петя живёт уже десятый год в Гренобле. Влада он навеки отпустил — так было надо.

***

      Илья просыпается от стука в дверь. Шум дождя за окном. Снова настойчивый стук. Кэр. Точно, Кэр.       Она наверняка не смирилась с тем, что Илья накричал на неё, опять с ненавистью отринул её заботу и притащилась опять с домашней едой, якобы готовая слушать его бесконечные рассказы о том, что идёт не так в его жизни. У него абсолютно нет желания даже терпеть её сосуществования рядом с ним сейчас, слышать её голос и видеть её лицо. Снова стук. Илья с трудом поднимается, рыча сквозь зубы и бредёт к двери.       Он опирается на косяк и кричит:       — Я не хочу никого видеть! Уходи!       Всё равно стучит. Ещё сильнее, чем прежде, отчаянно, как в последний раз. Будто, блять, не слышит его.       Он со злости слишком резко открывает дверь — из его лёгких пропадает весь воздух, потому что в его руки валится Пётр. Продрогший и промокший, в одной какой-то тонкой белой рубашке, с распущенными, влажными, растрёпанными волосами. Илья мгновенно подхватывает его, находясь в абсолютном потрясении. Это сон? Это должен быть сон. Всему виной заполонивший его разум запах дождя и холода, вдыхая который он уснул.       — Илья… - но Пётр, слишком реальный, слишком настоящий, смотрит в его глаза своими невозможно зелёными, обхватывает его руками в ответ, стараясь оставаться на ногах. — Прости. Прости, я всё исправлю в этот раз...       — Где… Так, где пальто, почему без трости, что… Что происходит? — Илья может лишь абсолютно завалить его чередой ошеломленных вопросов, шокировано оглядывать его снизу вверх, но от каждого Пётр будто лишь теряется ещё сильнее и в досаде поджимает губы. Он отчаянно объясняет:       — Я хотел быстрее к тебе. Нужно было быстрее, я всё боялся, так боялся, что ты сразу уедешь…       Илья кивает и в испуге и шоке гладит его по мокрым волосам, зарывается в них пальцами, и его сердце едва ли не останавливается от нахлынувшего океана чувств, когда Пётр вдруг обессиленно прижимается к нему и содрогается всем телом. Илья приобнимает его ближе, совсем ничего не понимая, не осознавая, что это его Пётр. Пётр, который даже касаться его не может без тут же распускающегося внутри розария-переплетения страха и болезненных воспоминаний. Этот самый Пётр прижимается к нему из последних сил.       Пётр наконец говорит:       — Не улетай. Пожалуйста. Останься.       Он немного отстраняется, чтобы увидеть лицо Ильи, и его словно оглушает взрывной волной. В зелёных глазах плещется столько мольбы и нежности, что Илье хочется его моментально успокоить, пообещать всё, что угодно, лишь бы во взгляде напротив не было столько муки. Малинин спешно кивает и хрипло обещает:       — Хорошо, хорошо, я останусь. Я же говорил, что даю выбор тебе.       Пётр обхватывает щёки Ильи своими ладонями — дрожащими, как всегда холодными, и фигурист готов в них раствориться без остатка, растаять морской пеной под робким касанием пальцев. Он мог лишь мечтать о таком, мог лишь представлять в самых безнадежных мечтах о тепле и ответной любви, и он крепче обнимает мужчину за талию.       Пётр с дрожью в голосе произносит, уточняет:       — Ты доверяешь мне во всём. Так веришь. Почему?       Когда-то собственные наставники подвели его — не оправдали надежд того, кто лишь посмел лететь к своей мечте. Они когда-то давно изранили и сбили птицу — ту самую, которую воплощал в своей произвольной Илья — и теперь птица никому не давалась в руки. Птица не понимает, как можно вновь доверять. Как можно вновь подлететь близко к человеку. Птица боится познать любовь.       Илья вспоминает вопрос Марселя и отвечает честно:       — Потому что я тебя лю…       И он не может даже договорить своё признание, потому что Пётр мягко, невесомо касается своих губ его. Будто мимо пронёсся лёгкий океанический бриз — пара секунд абсолютной нежности в одном касании обволакивают Илью, и он понимает, что, может быть, все терзания и сомнения в собственной вменяемости стоили именно этого момента, этого одного неземного, робкого прикосновения. На долю секунды он вновь чувствует себя чьим-то богом.       Петра же чуть ли не трясёт, и он отстраняется, глядя на реакцию Ильи, пронзительно смотря в его глаза. Илья тут же пытается ему улыбнуться, хоть как-то его успокоить:       — Это мне наконец-то за мою прекрасную дорожку в короткой?       — Я её ставил. Конечно, она будет хороша, — Пётр расслабляется и вновь прижимается к нему.       Илья абсолютно непроизвольно проводит его к дивану, приносит полотенце, пытается хоть немного подсушить его мокрые волосы — бережно треплет им по голове, на что Пётр смущённо утыкается лицом в его плечо. Малинин удивлённо смеётся — наверное, по-настоящему искренне за весь этот бесконечный день. Всё это по-прежнему кажется видением. Он боится, что сейчас проснётся в своём персональном аду вновь.       — Я боюсь проснуться, — также шепчет Пётр ему в шею, и Илья лишь приобнимает его крепче.       Будут, значит, бояться вместе.