Белый шум

      Илья хочет спать. Безумно, но ему в то же время постоянно кажется, что он и так видит температурный, не прекращающийся сон. С самой первой ошибки в своей Олимпийской произвольной и до настоящего момента.       — Моя ты радость, — изнурённо шепчет он, проводя рукой по лохматой спине Миу-Миу. Кошка устало мурлычет, жадно припадая к нарезанной отваренной курице, и Илья который раз за ночь раздражённо выдыхает.       У него даже корма нет, лотка, мисок для внезапно прилетевших к нему пушистых «детей». Придётся с рассветом срываться в первый открывающийся зоомагазин, а потом тут же бежать на тренировку и с очевидным недосыпом, в предобморочном, наверное, состоянии сегодня отрабатывать четверные.       И огромнейшее «спасибо» за такое щедрое удовольствие можно было сказать лишь одному человеку.       Кэр сидит на его кухне и с максимально невинным видом пьёт чай, который Илья ей всё же благородно предложил. Он медленно поворачивается к ней, и она выдаёт неловкую, слащавую улыбку. Её растрёпанное каре, дизайнерские солнечные очки, слегка подтёкшая после длительного перелёта тушь — всё бы это, возможно, вызвало бы у него умиление год назад, когда они всё ещё были вместе. Сейчас же он холодно спрашивает:       — И нахуй ты сюда прилетела? Зачем притащила моих кошек?       Она делает нервный, короткий глоток чая и лепечет:       — Я знаю, чувствую, что тебе сейчас тяжело. И нужна поддержка. Но ты меня везде заблокировал, отказываешься общаться…       И любой адекватный человек воспринял бы это как чёткий знак прекратить общение и разойтись разными дорогами, но только не эта девушка, невинно хлопающая ресничками. Илья вскидывает руки и чуть ли не истерически смеётся:       — И, наверное, на это есть причины? Мы расстались, сейчас я не хочу видеть ни тебя, ни родителей! Как ты вообще нашла мой адрес?!       Голос Кэр дрожит, и она крепко-крепко сжимает в своих тонких, изящных пальцах ручку чашки:       — Марсель скинул. Я ему сказала, что ты просто забыл, уснул, не отвечаешь мне, а я уже прилетела…       Илья не верит своим ушам и просто измученно хлопает ладонью по кухонной тумбе. Кэр же опускает глаза и словно бы сжимается, а потом обнимает себя руками, сломленным голосом прося:       — Не кричи на меня, Илюша. Не пугай кошечек, они устали…       Просто настоящий кухонный скандал, где Илья — бывший-садист, не меньше.       — Ты ожидала, что я встречу тебя с распростёртыми объятьями? Чего ты хотела?!       — Успокойся, пожалуйста, — сломлено шепчет она, подходя ближе, смотря ему прямо в глаза. Ярко-зелёные, как бутылочное стекло на солнце, раньше он их обожал и мог утопать в них бесконечно, нежась в их внимании. Сейчас он чуть ли не отшатывается от неё, но Кэролайн всё равно подходит близко-близко и берёт его за трясущуюся от гнева руку. Тепло.       — Я… Я приехала, чтобы помочь. Мне самой не нравится, как поступили твои родители, я на твоей стороне, — кается она, глядя преданно, с обожанием. — Ты бы оттолкнул меня вновь, если бы я рассказала… Я просто хочу быть рядом, Илья.       Кэр начинает плакать. Сначала из её глаз катятся усталые, вымученные слёзы, а потом её лицо искажается в гримасе настоящей боли. Она громко, почти что оглушительно в этой ночной тишине всхлипывает и крепче, настойчивее сжимает его руку:       — Позволь мне быть рядом… Заботиться о тебе, пока ты тренируешься здесь. Позволь мне стать твоей опорой вновь. Крыльями.       Илью раздирают звериные когти изнутри. Когда-то он предложил расстаться ей сам — ведь она сама утверждала, что ей не хватает его внимания и отдачи, что он больше любит спорт и лёд, а не её. Кэр согласилась, разбила их, а теперь она молит, чтобы он принял её обратно, и идёт ради этого на самые настоящие жертвы. Она продолжает преданной собакой смотреть на него, ожидая хоть какой-то реакции и ответа, и слёзы всё также катятся по её лицу.       Обычно избегающая нежностей Ильи Мисти трётся об его ноги, словно бы отрезвляя. Илья качает головой и наконец отстраняется, вынимая свою руку из чужой узкой ладони. Он устало проговаривает:       — Я не знаю, чем ты можешь мне помочь. Оставайся, если тебе больше нечем заняться в жизни.       Кэр расцветает в радостной, полной облегчения улыбке:       — Спасибо, спасибо…       — Сегодня переночуешь здесь, на диване в гостиной. Днём ищи себе хостел, съёмную, что угодно, но вечером тебя здесь быть не должно.       У Ильи сжимается сердце, когда он произносит это, но он правда не хочет видеть её каждый божий день. Он устал, так чертовски устал. Кэр в сначала неверии трясёт головой, но всё же согласно кивает. По её лицу также бегут слёзы, и он никак не может сдержаться — с былой, уже забытой нежностью проводит по щеке, в попытке утешить. Кэр прижимается ближе, и Илья всё же делает шаг назад, отчаянно стараясь не смотреть на неё.       Отворачивается, берёт тут же прижавшуюся к его груди Миу-Миу на руки и зарывается носом в серую шерсть. Медленно уходит из кухни:       — Мне нужно поспать хотя бы пару часов. В шкафчике в ванной есть чистые полотенца, если пойдёшь в душ. Спокойной ночи.       Небольшая пауза. Наконец Кэр абсолютно безэмоционально, уже без дрожи отвечает:       — Спокойной ночи.       У Ильи по коже почему-то бегут мурашки, и он прижимает Миу-Миу ближе к себе в извечном поиске тепла.

***

      Кэр смирилась — да и вообще создавалось впечатление, что если ей сейчас Илья прикажет пойти и спрыгнуть с обрыва, она это беспрекословно сделает. Она периодически приезжала к нему после тренировок с какой-то домашней едой, привозила постоянно необходимые фигуристу лекарства, мази, обезболивающие, искренне интересовалась прогрессом и уезжала обратно. Илья всё ещё не знал, где она решила жить.       — Питайся и отсыпайся, Илюша, а я всегда буду рядом. Неизбежно рядом.       Он старался быть благодарным — не отстранялся, когда она ласково проводила рукой по его волосам. Старался улыбаться и не отвечать с таким холодом и безразличием в голосе. Благодарность, однако, граничила с критическим непониманием, зачем ей всё это нужно.       Тем не менее, возможно, её внезапная забота словно бы помогала.       Его «Орфей» был отточен до совершенства, и это признал сам Пётр. Илья погружался в музыку, пронзая себя струнами надрывающейся скрипки. Всю программу его силуэт сквозил отчаянием, бесконечным поиском утерянной любви, которую он не способен вернуть, и Илья не мог найти ответ, что же именно послужило толчком к тому, чтобы он наконец смог разобраться в этой программе и прочувствовать её.       Близость Кэролайн, его бывшей любви? Или же то, что Пётр выстроил между ними непробиваемую стену сугубо профессиональных отношений?       Илья впервые ощутил настоящую потерю, прокатывая эту программу, когда вскользь увидел, как наблюдающий за его дорожкой Пётр сжимает в кулак руку. Впиваясь ногтями в ладонь, до неживой бледности в коже. Илья же тянет свою руку к воображаемой Эвридике и никак не может дотянуться, и его сердце разбивается от невозможности, невзаимности. После проката Пётр лишь говорит:       — Это было идеально. Не знаю, что ты ощущал, катая сейчас, но сохрани и запомни это чувство.       Илья лишь грустно усмехнулся. Ох, обязательно.       И на такой горько-сладкой ноте они решили, что пора ставить произвольную.

***

      Макс Рихтер, On the Nature of Daylight.       Пётр вновь выбрал композицию сам, но предлагал он её в этот раз более осторожно, словно боясь вновь вывести психологически хрупкого Илью из строя. Но фигуристу она понравилась — точнее, бесконечно понравилась творческая идея Петра.       Илья — раненая птица, из последних угасающих сил старающаяся подняться вверх. Под уже привычные звуки граммофона он старательно отрабатывал хореографию — взмахи раненного крыла, плавные, летящие заходы на вернувшиеся четверные, борющееся со скованностью и болью тело, в котором заточена влюблённая в полет душа.       Пётр опять стал выходить с ним на лёд, хоть и держал дистанцию, хоть иногда и облокачивался на борт, чтобы расслабить свою неспокойную ногу. Но каждое движение, каждый взмах рук он показывал ему сам, и Илья был очарован им.       Гуменник давно, так давно не был действующим фигуристом, но неземная, лебединая грация, заключенная в каждой клетке его тела, пленяла. Илье казалось, что ему не повторить, да и банально не понять ту потаённую боль, что ему виртуозно показывал на льду Пётр. Но тот, казалось бы, был сам в восторге, потому что он смотрел на наработки Ильи с такими большими, полными необъяснимого восторга глазами, что у Малинина надолго спирало дыхание после каждого проката произвольной.       — Прекрасно. Но больше всего я надеюсь, что тебе самому нравится. Что ты наконец-то счастлив.       Илья лишь со скромной улыбкой кивал, и Пётр выжидающе, мучительно выжидающе смотрел на него, будто надеялся, что тот скажет, что да, он счастлив. Но Илья не хотел лгать ему. Он не был. Птица летала, но одна.

***

      На катке в целом была напряжённая атмосфера — по факту Илья и Марси в ссоре не были, хотя Малинин и устроил взбучку другу за то, что он так просто выдал Кэр его адрес.       Но между ними словно пробежал холодок, и в последнее время Марсель был весь в себе, убиваясь, видимо, из-за своей неразделённой влюблённости — как и Илья, впрочем. Шуток и смеха на льду стало меньше, шла ответственная, придавливающая повышенными ожиданиями подготовка к началу сезона, да ещё Марси и постоянно норовился поцапаться с Софи:       — Прыгай свой триксель подальше от меня! Ты меня так снесёшь, а у меня нога больная!       — Надушилась будто на свидание, что за духи? Я скоро в противогазе на каток приходить буду.       — Прости, что не такой умный, как ты! Меня в моём тупорылом Тиктоке не учат нюансам спортивной психологии.       Пётр строго говорил ученику угомониться и оставить одногруппницу в покое, Софи же одаривала парня холодным, полным презрения взглядом. Илья же всё метался меж двух огней, не зная, как их помирить и наконец самому успокоиться от царящего на катке напряжения.       Решение было найдено, как всегда, Петром.       Илья торопился на одну из утренних тренировок, допивая свой спасительный кофе. Он ворвался в холл, пробежал через турникеты, как женский голос внезапно окликнул его на русском:       — Малинин Илья!       Он повернулся и увидел улыбающуюся ему невысокую женщину. Яркий макияж, алые губы, собранные в пучок чёрные волосы. Такое же багровое, как губы, пальто. Она неспешно подошла к нему и вдруг выдала:       — Так волосы отросли у тебя, прям каре. Петька заразил?       Илья озадаченно вглядывается в неё, выдавливая неловкий вопрос:       — А вы?…       Она смеётся и в извиняющемся жесте прикладывает руку к груди:       — Прости, я как всегда. Я — Аделия, работаю с танцевальными парами в Италии. Петя пригласил и с программами вашими поработать. И пиздюлей дать, он-то добрый.       А, та самая Аделия, давняя подруга Петра, которую ещё Марси подозревал в том, что они были вместе. Илья давит нервную улыбку, про себя отмечая, какая эта женщина яркая, красивая, располагающая к себе. Она протягивает ему ладонь для рукопожатия — и Илье в глаза мгновенно бросается обручальное кольцо. Он спешно пожимает её:       — Класс. Я — Илья…       — Да знаю я, звезда, Петя уже месяцами про тебя ноет.       Вау. Интересно, что же Пётр говорил ей про Илью? Бесконечно осуждал за вспыльчивость, за неспокойный, буйный характер? Жаловался, как тот посредственно выкатывает дорожку в короткой и ещё возмущается? Рассказывал, как мерзко его даже касаться?…       Аделия мягко улыбается:       — Сейчас ты — его всё.       Илья, видимо, слишком удивлённо распахивает глаза, потому что Аделия тихо хихикает, берёт его под локоть и уверенно ведёт по коридору на тренировку.

***

      Аделия… была своеобразная. Пламенная. Она провела с ними на катке весь день, отрабатывая хореографию, и её напор и энергия отличались от подачи той же Лилиан. Она неугомонным шмелём подлетала от одного фигуриста к другому: сетовала на недостаточную страсть в танго Марси, оттачивая с ним шаги, терпеливо работала с Софи над руками, показывала Илье, как сделать работу корпусом в его «Птице» более плавной.       Но больше Илью поражало, как она общалась с Петром.       — Петька, опять весь косматый! Я же тебе скинула тогда те маски для волос! Не заказал?       — Да зачем…       — Как зачем?! Кто тебя такого нечёсаного замуж возьмет?       — Адель! — Пётр едва ли не ноет, когда Аделия поворачивает его к себе спиной, расплетает слегка взлохмаченный хвост и начинает плести какую-то красивую, милую косичку. Она довольно кивает, когда заканчивает, и вздыхает, вновь поворачиваясь к Петру лицом:       — Ну, прям как в старые-добрые.       Илья помнит, что раньше всякие замысловатые, утончённые причёски были отличительной чертой образа Гуменника. Сейчас он их не делал — отросшие до лопаток волосы были собраны или в хвост, или в неаккуратный пучок. Аделия заплетает ему красивую, витиеватую косу, и Илья, медленно проезжая мимо, непроизвольно заглядывается.       Пётр пересекается глазами с ним — и мгновенно отводит свои, вдруг погружаясь в очередные записи в своём ежедневнике.       Что, у Ильи настолько мерзкое лицо?       Наконец, Аделия подзывает Марселя и Софи к бортику и строго высказывается, пока Илья, напрыгивая в сторонке четверной флип, умиротворенно «греет уши». Она высказывается резко и вполне понятно:       — Это неспортивное поведение, ребята. Обиды надо оставлять за пределами льда, здесь вы в одной обойме.       Ответом ей служит очередной поток взаимных жалоб и от Софи, и от Марселя, на что и Аделия, и Пётр обмениваются насмешливыми взглядами. Тем не менее, такое порицание от не своего тренера, видимо, отрезвляет их, и к концу беседы они, к большому-пребольшому облегчению Ильи, с огромной неохотой, но обнимаются и хлопают друг друга по плечу.       Малинин расслабляется и докатывает конец тренировки в прекрасном настроении, отрабатывая «птичью» дорожку из произвольной вновь и вновь, как его еле слышно окликает Аделия:       — После тренировки встретимся на улице у входа? Надо поговорить.       Илья замирает и лишь растерянно соглашается, теряясь в догадках:       — Ладно.

***

      На улице прохладно, драматически пасмурно, и свежесть в воздухе наталкивает на мысль, что скоро вот-вот пойдёт дождь. Илья держит наготове всё-таки взятый с собой зонтик и терпеливо дожидается Аделию, стараясь не ломать голову над тем, зачем она вообще хочет пообщаться с ним лично. Тучи и так тяжелые.       Наконец, Аделия выпархивает навстречу ему и первым делом спрашивает:       — Ты не куришь? — она сразу же вытаскивает из кармана своего пальто пачку сигарет и зажигалку. Илья мотает головой и даже как-то возмущенно отрицает:       — Нет, конечно, я — действующий спортсмен.       — И что? Мы с Владиком так за катком после каждых соревнований дымили! — она неловко смеётся, видя шокированную реакцию Ильи, но затем добавляет:       — Но Петька тоже всегда с этим строго, даже пытался у нас сигареты отнимать.       Илья кивает, не совсем понимая, что ей на это ответить. Он убирает мёрзнущие руки в карманы и неловко интересуется:       — Так о чём ты хотела поговорить?       Аделия отрывается от сигареты, оставляя на ней, видимо, фирменный след красной помады и медленно выдыхает дым в сторону, будто она сама не знает, как начать этот разговор. Илья напрягается всем телом, и она наконец спрашивает:       — Почему ты выбрал Петю тренером? В Америке полным-полном более именитых специалистов, тот же Арутюнян, с которым ты уже работал. Почему он? Зачем ехать так далеко?       Илье, возможно, стоило все же попросить у неё сигарету, если она так жаждет обсудить с ним именно Петра. Он морщится и неспешно отвечает, отведя глаза:       — Меня сюда пригласил Марсель. Меня все устроило.       Настолько простой ответ, абсолютно неискренний, её явно не устраивает.       — Петя — очень… специфичный тренер. Ты знаешь, о чём я. — Аделия внимательно смотрит на него, будто стараясь считать абсолютно каждую эмоцию, каждое микродвижение. — Он почти что полностью глухой. Откуда у чемпиона мира и рекордсмена столько доверия?       Илья тяжело сглатывает и собирается с мыслями, силами. Возможно, именно с Аделией, знающей Петра так долго, ему стоит высказаться честно — и она даст ему знать, что именно он делает не так, почему Пётр отдаляется всё больше и больше.       — У него необычный взгляд на мир. Он не слышит, но видит больше, чем многие. Он видит мою боль.       Илья поджимает губы и спустя недолгую паузу добавляет:       — А я вижу его.       Аделия задумчиво наклоняет голову, окидывая его заинтересованным взглядом. Затягивается вновь, и в её карих глазах видно, что она усиленно над чем-то размышляет. Илья ответил честно — иногда ему кажется, что Пётр — единственный человек, который понимает его. Который пытается его понять. Аделия тяжело вздыхает.       — Его предавали очень многие, Илья. Когда стало ясно, что он совсем скоро перестанет слышать, от него отвернулись все. Федерация, агенты, сборная, поклонники — все те, кто боготворили его, просто толкали его еще глубже в болото, в котором он тонул. Остались только я, Влад, Вероника Анатольевна.       Илья кивает — об этом он мог догадываться, учитывая, как беспрекословно жесток был мир фигурного катания. Фигуристы будто были прекрасными, хрупкими бабочками, которым было суждено порхать недолго — и после неудач о них забывали, втаптывая когда-то лёгкие крылья в грязь. Илья мечтал избежать такой судьбы, не становиться бабочкой — а стать той самой птицей из своей произвольной. Аделия продолжает:       — То, что он спустя столько лет впустил кого-то вновь в свою жизнь — это очень серьёзный шаг. И очередного предательства он не выдержит. Тем более, от тебя.       Фигурист не совсем понимает, о каком именно предательстве идет речь. Он хочет ей поклясться, хочет сказать, что сейчас у него и в мыслях нет наносить Петру очередную рану, но Аделия договаривает свою мысль сама:       — Если будешь уходить от него — делай это красиво, без публичных упреков. И… Никогда, прошу, никогда не требуй от него того, что он не может дать.       У Ильи тяжело на сердце, он чувствует вину, невероятную вину за то, что он хочет Петра, хочет его внимания, касаний и абсолютной взаимности. Но Аделии куда виднее — он не имеет на это никакого права.       — Хорошо. Я… Я тебя максимально понял, я постараюсь не ранить его. Я очень сильно уважаю его.       Аделия горько усмехается.       — Супер, — кивает она, наконец притушивая сигарету, — потому что если ты это сделаешь, то я от тебя мокрого места не оставлю. Связи и возможности у меня есть.       Звучало это действительно устрашающе (но справедливо), и Илья, видимо, слишком испуганно раскрывает глаза, и Аделия мягко смеётся, хлопая его по плечу:       — Шучу. Или нет. Посмотрим.

***

      Дождь всё-таки пошёл.       Илья, всё ещё стараясь внутренне успокоиться после тревожного разговора с Аделией, буквально бежит домой. Ливень пестрил косыми линиями перед глазами, лужи неприятно хлюпали под кроссовками, и северный ветер пробирал до самых костей. Хотелось быстрее переодеться, укутаться в плед, схватить в охапку сопротивляющихся кошек и спрятаться от мира где-нибудь на диване за просмотром глупого наивного сериала.       А дождь пусть тихо, нежно шумит за окном.       Одной рукой он держит зонт, другой уже начинает копаться в сумке, чтобы достать ключи от домофона и квартиры. Илья поднимает взгляд и в шоке замирает практически у самого входа в подъезд.       Пётр стоит посередине улицы — насквозь промокший. С заплетённой Аделией косички струится вода, расстёгнутый кожаный плащ абсолютно не защищает ни от беспощадного ливня, ни от пронизывающего холода. У него нет с собой зонта, в руке он сжимает лишь свою железную трость. Он просто смотрит в небо, подставив лицо дождю.       У Ильи сжимается сердце, и он честно не знает, что ему делать. Просто пойти домой? Его тренер — взрослый человек, если будет нужно, то он просто вызовет себе такси. Всё равно он ни за что не примет какую-либо помощь от Ильи. Но у Петра настолько потерянный, продрогший вид, что Малинин, сматерившись сквозь зубы, всё же решается подойти.       Он делает пару шагов навстречу ему и машет рукой, чтобы привлечь внимание. Пётр поворачивает голову и, видя Илью, аж отшатывается, выставив вперёд руки. Такая реакция фигуристу, мягко сказать, неприятна. Он что, даже видеть его не желает во внетренитровочное время? Пётр растерянно роняет:       — Здравствуй. Что ты здесь сделаешь?       — Я здесь живу, — пожимает плечами Илья и показывает на дверь подъезда. — А вы?       Пётр отводит взгляд и несколько секунд смотрит куда-то в пустоту, просто на залитый дождевой водой тротуар. Вода стекает по его лицу, очерчивая острые черты, и Илье кажется, что он — самый прекрасный человек на свете. Наконец, Пётр отвечает, всё также не смотря на него.       — Я… Я просто гулял. Задумался, не услышал, как начался дождь.       Илья безумно хочет понимать его, ощущать его чувства и оберегать от постоянно окутывающей его боли. Он будто стоит над той самой подбитой птицей, распятой под дождем и грязью, и не знает, стоит ли ему бережно брать в свои руки, пачкать их в слякоти и крови, тащить в свой дом и пытаться её спасти.       Но выбор всё же прост. Он всегда выберет Петра.       — У меня есть фен, хотя бы волосы высушить, — предлагает он. — Налью вам чай, вы вызовете такси.       — Нет, — мгновенно мотает головой Пётр. — Не хочу портить тебе вечер.       Илья озадаченно хмурится. Он предлагает забежать к нему буквально на несколько минут, что в этом такого трагически страшного? Малинину досадно, он просто хочет помочь тому, кто столько времени помогает ему, и он спорит, используя, наверное, единственный действенный аргумент:       — Пётр. Просто зайдите на 10 минут. Что с нами будет, если вы разболеетесь прямо перед сезоном, а?       Он даже слегка жалеет о своих словах, когда Гуменник слишком, слишком тревожно смотрит на него круглыми глазами и до дрожи сжимает трость. Петр наконец кивает:       — Хорошо, пойдём.

***

      Илья чуть ли не с порога вручает напряжённому Петру фен и спешно удаляется на кухню, чтобы поставить чайник и накормить своих хвостатых. Мисти лениво выползает, слыша его шуршания на кухне, а вот Миу-Миу мгновенно стрелой устремляется к наполняемой кормом мисочке. Илья фырчит на вечно голодную барышню, а потом растерянно озирается по сторонам. В ванной начинает жужжать фен.       Как же здорово, что он хотя бы прибрался накануне, и по квартире не разбросаны кошачьи игрушки и его носки. Будет не так стыдно перед любимым тренером, что уж.       Илья додумывается поставить на стол тарелку с шоколадно-банановым печеньем, упаковка которого валялась в его кухонном шкафчике уже месяц. А если он не любит чай? Если он хочет кофе? Блять. Илья ловко огибает зазевавшуюся Мисти и бежит к кофемашине, которой он пользуется крайне редко, но она у него по счастливейшей случайности есть. Он слышит за собой неспешные шаги и резко разворачивается, чуть ли не вопя:       — Кофе, может, буде…       Он замолкает и замирает. Пётр распустил волосы, и они всё ещё слегка влажной, волнистой копной, покоятся на его груди и плечах. Прекрасен. На нём простая, самая простая черная футболка, но он похож на какого-то эльфийского короля, и Илья пару раз заторможенно раскрывает и открывает рот.       — Нет, кофе не хочу. Можно чай, — подаёт голос Пётр, тут же устраиваясь на стуле в углу кухни. Он не смотрит на Илью — вместо этого он смотрит на свои пальцы, на тарелку с печеньем, в окно, за которым всё ещё шелестит дождь. Малинин поджимает губы, наливает его этот чай и ставит перед Петром чашку. Тот тихо благодарит и тут же начинает пить, словно стараясь осушить чашку как можно быстрее и сбежать отсюда.       Илья присаживается напротив и растерянно разглядывает Петра. Он так хочет поговорить с ним, хотя бы попытаться вывести из этого странного, скованного состояния. Но абсолютно не знает, как.       Малинин старается:       — Чай не сильно горячий?       — Печенье будете? Вообще прикольное.       — Не замёрзли? Может, кофту принести?             На всё Пётр отвечает односложным «нет», буквально погружающим Малинина в бесконечное уныние. Он смотрит на Илью, только чтобы понять, что он произносит, а потом его взгляд снова метается на кухне. И наконец падает на лениво вернувшуюся на кухню Мисти.       Илья хочет победно захлопать в ладоши и забегать от счастья по стенам, когда Пётр наконец расплывается в мягкой улыбке и счастливым воркованием и традиционным «кис-кис» подзывает кошку к себе.       — Как её зовут?       — Мисти.       Пётр подзывает Мисти по кличке, и Илья угрожающе смотрит на неё, мол, только попробуй не подойди или зашипи на него. Кошка же заинтересованно поднимается с насиженного места и, радостно задрав хвост, всё же идёт к гостю хозяина. Она неспешно обнюхивает его руки, и Илья не может не любоваться ласковой улыбкой, которой одаривает Мисти Пётр.       Почему он, блять, не кошка. Мисти же, будто желая разозлить своего дорогого хозяина ещё сильнее, абсолютно наглейшим образом запрыгивает к Петру на колени, и кончик её непослушного пушистого хвоста тут же лезет ему куда-то под нос.       — Мисти! Ты обнаглела! — Илья привычно общается со своей кошкой по-русски, и она лишь смиряет его презрительным взглядом зелёных глаз. Он, однако, теплеет, когда она смотрит на Петра — кошка щурится, перебирает лапами и вдруг заливается в мурчании.       Вот так, растишь неблагодарного ребёнка, а он потом тебя ненавидит и урчит какому-то левому чужому мужику. Пётр же тихо смеётся, будто наконец по-настоящему расслабляясь с того момента, как абсолютно случайно повстречал Илью под этим проклятым ливнем, и гладит Мисти по спине:       — Она всегда у тебя такая дружелюбная?       — Да она со всеми так, кроме меня. Со всеми ласковая, добрая, но меня будто терпеть не может. Бегает от меня.       Пётр ухмыляется и будто бы одобрительно кивает головой. Илья из вредности и обиды хочет договорить: «Прям как вы», но не рискует нарваться на глупейшее выяснение отношений прямо на собственной кухне. Вместо этого он молча любуется Петром, волнистые волосы которого прикрывают его лицо, но всё равно не закрывают его улыбку, его пальцами в перстнях, мягко перебирающими шерсть.       Пётр тихо рассказывает:       — Мы однажды с Владом нашли бездомного котёнка за катком. Не знали, куда пристроить.       Илья заинтересованно кивает, мгновенно вспоминая о своей несчастливой истории с найденным котёнком и вредным отцом, который никак не разрешал завести ему кота.       — У нас в семье тогда была собака, которая неизвестно, как бы отреагировала. А у мамы Влада аллергия. Мы спрятали его в инвентарной, и он там спал в старом растянутом ботинке. Так и назвали — Конёк. Он подрос, стал у нас тогда на катке талисманом. Может, нам тоже надо завести котёнка.       Илья смеётся и мгновенно соглашается.       — Да, наконец-то у Марси появится маленький братишка по уровню IQ на катке!       Пётр цокает и закатывает на него глаза, прижимая Мисти ближе к себе.       — Я заберу её у тебя. Ты недостоин такой истинной, воспитанной леди.       — Я?!       Они начинают болтать — о манерах, о школьных годах Ильи, о русской литературе, которую он в эти самые школьные годы никак не хотел читать, о «Перси Джексоне» и «Голодных Играх», которые он читал вместо этой самой русской литературы, и время бежит неумолимо быстро. И Илье так безумно, окрыляюще хорошо, так, как не было за последние годы. Он улыбается, видя, как улыбается Пётр, как он сияет. Душа Ильи распускается тем самым ночным жасмином, и вновь тянется к этому бледному лунному свету.       А потом дождь прекращается — вместо него облака алой вуалью окутывают приближающиеся сумерки. Вечереет.       Илья не хочет его отпускать. Никогда.       Он набирается смелости и неловко, робко предлагает:       — Может, вместе прогуляемся, раз дождь закончился? У меня тут есть классный парк неподалеку.       Пётр же шокировано смотрит на свой экран телефона, а потом в окно, видя темнеющее небо. Он опять впадает в это состояние — нервозное, избегающее. Он мотает головой и слегка наклоняет колени, чтобы пригревшаяся Мисти наконец их освободила.       — Нет, Илья, прости, мне уже надо идти…       Конечно, ему надо идти. Опять. Илья помнит слова Аделии: «Никогда, прошу, никогда не требуй от него того, что он не может дать».       Но он — эгоист. Всегда таким был. Выигрывать всегда должен Илья — он начинает бороться, спорить.       — Вы… Вы будто стали холоднее со мной в последнее время. В начале было не так. С другими вы не такой.       Пётр наконец встаёт, нервно допивая свой уже остывший чай. Он поднимает голову, упрямо смотрит на ученика и абсолютно безэмоциональным тоном спрашивает:       — Илья, я всё-таки не устраиваю тебя как тренер?       Нет, нет, нет! Абсолютно нет! Илья мотает головой, его голос становится выше, отчаяннее, он выпаливает:       — Нет, я доволен вами как тренером, просто…       — Просто что? В твоём понимании мы должны быть друзьями?       Илья представляет их большим, Илье нужно, чтобы они стали большим. Он хочет стать со своим тренером единым, неделимым целым, ведь только с ним Илья чувствует себя не сломленным, не разбитым. Илье безумно нужен Пётр, до дрожи и спазма во всём теле, до агонии в душе, и он кричит:       — Пётр, я просто вижу, что вы относитесь ко мне иначе! Избегаете, сторонитесь, но вместе с этим из кожи вон лезете, чтобы я пришел в форму. Делаете меня своим приоритетом. Я просто вас не понимаю!       Пётр повышает тон, и его голос сквозит животной, первобытной болью:       — Меня и не надо понимать! Я твой тренер!       Чашка выскальзывает из дрожащих рук Петра — хрупкое стекло мгновенно разбивается на сотни осколков у его ног. Он шокировано отшатывается, вжимаясь в стену, из Ильи же вырывается мат, и он едва успевает отскочить. Пётр в одних носках — и Малинин в первую очередь беспокоится не о какой-то чашке, а о том, не поранился ли он. Илья выходит из своего нелепого оцепенения, и он мгновенно бросается к щётке и совку, чтобы тут же всё прибрать.       До него доносится тихий, сломленный шёпот:       — Прости…       Илья поворачивается назад к Петру и пытается ему улыбнуться, хоть как-то показать, что всё нормально, что он не хочет больше ссорится, что он жалеет о том, что вообще начал этот мерзкий, бесполезный разговор. Что повёл себя, как эгоистичный ребёнок, которому не дают игрушку.       — Ничего-ничего, я всё уберу. Не порезались?       Пётр трясёт головой.       — Это хорошо.       Большая часть осколков попала под стол, поэтому Илье приходится опуститься на колени, чтобы вымести их. Он старается убрать каждый кусочек, чтобы не порезались ни он, ни кошки, ни Пётр. Мелкую стружку трудно вымести, а потом до него доносится тяжёлое, хриплое дыхание. Илья откладывает щётку и смотрит на Петра над ним.       Зелёные глаза полны ужаса, и Гуменник ещё сильнее вжимается в стену, глядя на Илью. Он в отрицании качает головой и дрожит всем телом — его губы что-то остервенело шепчут, и Илья может лишь бессильно позвать его:       — Пётр?       — Прости меня. Прости меня… - пропитанный истинным терзанием голос пронзает Илью, как ток, как молния.       — За что? За что, это просто разбитая чашка… — пытается он успокоить, хоть как-то утешить, не совсем понимая, почему это вызвало у Петра такую реакцию.       — Прости… Ради Бога, прости.       А потом Илья понимает. Вспоминает свои видения.       Ученик на коленях перед своим учителем. Не по своей воле, сломленный, доведённый до крайней степени отчаяния. Осуждённый всеми, заброшённый камнями. Илья мгновенно вскакивает, спотыкаясь от необратимого ужаса, бросаясь к Петру, — берёт его холодные, дрожащие руки в свои, старается влить всё своё тепло в его сведённые страхом пальцы.       Пётр плачет. Бесшумно, головой находясь где-то не в этой квартире.       Илья сам едва не начинает рыдать от осознания того, что он только что наделал, и берёт лицо Петра в свои ладони, мягко вытирая слёзы и обращаясь не к Петру. Он зовёт потерянного, разбитого мальчика из прошлого:       — Петя, Петенька, всё хорошо. Ты ни в чём не виноват, ни в чём. Ты ничего не сделал!       Пётр наконец смотрит в его глаза. В них плещется самая настоящая агония, и он задыхается, стараясь рассказать, стараясь исповедаться:       — Я каждый день молюсь Богу, чтобы он выкорчевал это из меня. Чтобы я не разбил кого-то, как они меня. Чтобы я не стал монстром, как они!       — Петя… - Илья столбенеет от ужаса.       — Надо будет, я сожгу себе руки, лишь бы не касаться тебя.       Илья берёт эти руки в свои, целует, целует каждый палец, каждое украшение, целует подаренный им же перстень — который Петя, несмотря на всю свою боль и ненависть, так и не смог снять. Илья не знает, как ему помочь, как ему доказать, что Илья выбрал Петю сам. Илья одаривает его всей своей нежностью, но Петя просто не знает, что с ней делать.       Петя абсолютно обессиленно оседает в его руках, Илья взволнованно смотрит в его бледное, усталое лицо.       — Эй, всё хорошо, всё хорошо… Илья быстро доводит его до кровати в собственной зашторенной комнате, едва ли не доносит в своих руках, ласково проводит ладонью по волосам, всё ещё слыша сбитое в страхе дыхание в полумраке. Илья отстраняется и в беспокойстве вглядывается в Петю.       — Что не так? Я могу вызвать врача, я…       Ответом ему служат отчаянные мотания головой, а затем его слабо хватают за кисть руки. Илья содрогается от страха и трепета перед сделавшим из него раба любовью, и он обессиленно ложится рядом с Петей и тут же приобнимает его за талию, прижимая к себе. Петя шепчет:       — Он был прав. Он был, когда сказал, что я слаб и сдался сам. Я сделал это снова.       Илья лишь вновь целует его обмякшую руку. Петя выдыхает и наконец перестаёт дрожать.       Илья это не слышит. Наконец-то тепло. Илья безумно хочет спать.

***

      Илья просыпается ночью от холода и растерянно озирается по сторонам. Он резко, болезненно вспоминает, что произошло между ним и Петром. Выругивается, когда понимает, что того нигде нет — рядом с ним только измятое одеяло.       — Пётр!       Илья в абсолютной панике включает свет, оглядывает свою квартиру, выходит в коридор и видит, что плаща и ботинок Петра тут нет. Он в беспамятстве идёт на кухню и находит на столе записку — витиеватый почерк в рутинном ежедневнике Ильи.       «Теперь ты меня видел».