Белый шум

      Прославленный чемпион Малинин, видимо, совсем сходил с ума, раз тонуть теперь приходилось и в чужих, и в своих воспоминаниях.       Илье целых десять лет, в одной из его рук недоеденный хот-дог, а в другой — крепкая папина ладонь. Они возвращаются после одного из его первых региональных соревнований, и под тёпленькой осенней курткой ютится чудом отвоёванная бронзовая медаль. Одна из первых. Уговор был такой: за бронзу — хот-дог, за серебро — шоколадный торт, за золото — ему наконец-то разрешают завести котёнка.       Илья упал на своём едва скрученном двойном риттбергере, и его единственной мыслью в тот момент было, что он опять без котёнка. И без торта, но кому вообще нужен этот тупой торт?       Мама звонит какой-то из своих подружек и буднично рассказывает об их семейном, но не победном походе на соревнования, но Илья уже перестаёт слушать, потому что он слышит громкое, отчаянное мяуканье где-то в кустах. Он выпускает папину руку и с хот-догом и медалью наперевес несётся на этот призыв о помощи. Мальчик отодвигает ветки паркового куста и видит полосатую, мокрую, дрожащую от холода кроху.       Илья сочувственно охает и тянется погладить котёнка — тот издаёт слабое мурлыканье и подставляет спинку под его ладонь. Мальчик тут же подставляет под его носик кончик торчащей из булочки сосиски и шепчет на русском:       — Покушай… Я тебя так Сосиской и назову.       — Илья! Не трогай его, он же уличный! Блохастый, наверное, — угрюмо напоминает папа, а сзади слышится стук поспевающей за ними на каблуках мамы. Илья мотает головой и берёт пищащего котёнка на руки, прижимая к себе и пытаясь согреть.       — Илья! Да положи его!       — Вы мне всё равно котёнка не возьмёте, потому что я проиграл! – спорит Илья, чувствуя вибрацию и тепло от жмущегося к нему маленького тельца. — Я хочу этого!       Мама хмурится и переглядывается с устало выдыхающим папой. Мужчина с толиком отвращения смотрит на грязного, чумазого котёнка и пытается поспорить с сыном:       — Ну зачем тебе этот! Весь больной, наверное, давай ты выиграешь следующее соревнование, и мы купим тебе породистого, классного котёнка, а?       Глаза Ильи наполняются слезами, когда он понимает, как сложно будет папу переспорить, и найдёныш в его руках также возмущённо попискивает. Почему мама с папой не понимают? Он сам этого котёнка нашёл, среди миллионов других котёнков на планете, это его котёнок!       — Не хочу я другого! Этого хочу! Сосиску!       — Да что ж ты будешь делать... — сквозь зубы выругивается папа и хватает руки Ильи. Хот-дог чуть ли не в замедленной съёмке падает на асфальт, а котёнок оказывается в крупных, более сильных ладонях мужчины. Илья заходится в рыданиях, когда отец отнимает у него малыша и садит его рядом с падшим, недоеденным хот-догом. Мама хватает громко хныкающего Илью под руку и спешно уводит его, причитая:       — Зачем нам этот блохастый, Илюша? К тебе сегодня Кэролайн в гости придёт, хочешь, чтобы она подхватила что-нибудь?!       — Да! — громко и слишком уверенно вопит Илья, и папа шикает на него:       — Да не ори ты, мать твою!       Мама холодно косится на папу, и тот сам затихает. Илью чуть ли не уволакивают с места, где он обрёл и сразу потерял своего первого котёнка, и он не может перестать плакать примерно неделю. Родители обещают, что вот как только он выигрывает — ему сразу купят кота. Проходит один турнир, другой, третий, тридцатый, он проигрывает, он побеждает…       А Мисти, по которой он так скучает сейчас, направляясь на гренобльский каток, ему разрешили завести только после выигранного Чемпионата мира.       Он, всё же, был терпелив как никто.

***

      Несмотря на всю изначальную абсурдность идеи Петра, она по итогу начинает действительно казаться Малинину гениальной.       Илья резко обхватывает талию Марселя, как только они выезжают с парных твиззлов и резким движением разворачивает его лицом к себе. Француз широко улыбается и его тёмные глаза аж искрятся от восторга — Илья же до конца старается поддерживать образ и крепче сжимает пальцами талию своего партнёра. Они плывут под ритмы танго широкими скользящими шагами, и Марсель бесстыдно изгибает спину в его руках. Плавно, гибко, отдавая музыке всего себя.       Малинин прижимает его к себе крепче, когда они заходят на парное вращение, и впервые за годы тренировок и выступлений он чувствует во вращении именно свободу, а не маниакальное желание не слететь с оси, он ощущает каждой порой кожи эстетику и страсть, а не судорожно пересчитывает, сколько оборотов он уже сделал, дотянет ли элемент до высшего уровня. Музыкальный ритм бьёт набатом, и он купается в нём, в собственном изяществе, тепле чужого тела в его послушных, плавных руках.       Илья всегда считал себя превосходным фигуристом, одним из лучших в мире, Богом. Возможно, ему нужно было низвергнуть самого себя, чтобы вновь воспарить к вершине Олимпа — легче, мощнее, чувствуя каждую клеточку своего тела.       Под последние ноты композиции Марсель обмякает в его руках, а Илья падает на колени, также утягивая его вниз за собой — финальная поза была символом пагубной, убивающей страсти, которую они так старались показать в каждом движении, жесте, мимолетном движении пальцев. И Илья так отчаянно надеялся, что у них это получилось на сегодняшнем прогоне. Он наконец открывает глаза, и странная алая пелена, которая заволокла их, наконец спадает.       Марсель лежит у него на коленях и восторженно смотрит на него, всё ещё тяжело дыша. Весь потный и какой-то… Бе.       Не ценитель Илья мужской красоты ни разу.       Сбоку же раздаются аплодисменты.       Тихие, искренние от Софи, которая смиряет Илью оценивающим, неоднозначным взглядом. В нём больше не было ненависти — лишь настороженность, граничащая с неизбежным восхищением. Софи кивает им и вновь уезжает в другую сторону катка, нарабатывать свой прорезающийся после долгого перерыва тройной аксель.       Громкие от Лилиан — их хореограф, которая провела с двумя «crétins» три мучительные недели на льду, стараясь выточить из них стать, грацию и деликатность. Она озаряет каток своей редкой, но очевидно довольной улыбкой, и Марсель, поднимаясь с коленей Ильи, валится обратно, когда видит её. Илья озадаченно хмурится и даёт ему лёгкий подзатыльник. А потом сам переводит взгляд на Петра.       Пётр не аплодирует — как всегда ведёт себя иначе, чем другие. Он прикрывает рукой нижнюю часть лица, и перстни переливаются серебром на его длинных пальцах, и Илья на долю секунды замирает. Не понравилось? Но затем он ловит на себе взгляд Петра — и его глаза блестят, лучатся настоящим счастьем, и извечный нервный терновник, душащий Илью изнутри, распускается нежным, тянущимся к лучам света цветком. Как бледный, чахлый, притаившийся в траве, но цветущий под Луной ночной жасмин.       Тренер наконец шумно выдыхает, будто сам находился в напряжении весь их тренировочный прокат, и жестом подзывает их к бортику. Марсель тут же бросается к ним преданной собакой, а Илья не спешит — будто хочет растянуть этот момент после проката. Почувствовать полный восторга взгляд Петра на себе дольше.       «Восхищайся мной. Смотри, как я могу. Смотри, чему ты меня научил. До чего ты меня довёл».       Лилиан первая даёт комментарий:       — Я бы вас так и оставила кататься в паре! Очень жаль, что вы топовые одиночники и первые номера своих сборных.       Марсель всё ещё запыхается, но всё равно хрипит:       — Тебе понравилось, Лили?       — Мне безумно понравилось.       Марсель едва ли не расплавляется кудрявой, сияющей лужицей на льду от её похвалы и поворачивается к Илье, чтобы дать ему самодовольную пятюню, но Лилиан спешит омрачить его радость:       — Но, Марсель, продолжай следить, пожалуйста, за руками. Они у тебя всё ещё порой как винты вертолёта — туда-сюда. Ты куда-то улететь хочешь?       Илья тихо хохочет и поясняет:       — Пытается на десятерной вкрутиться.       Пётр тихо посмеивается и качает головой. Гуменник тихо, но отчётливо и ритмично стучит пальцами по бортику — наверное, всё ещё вспоминает раздававшуюся тут только что мелодию танго, которую он сам, к сожалению, полноценно не слышал. Затем он наконец выдаёт свой приговор:       — Соглашусь по поводу рук, Марси. Работа есть, но добавь плавности, ты временами резковат. А так замечательно, ты очень спрогрессировал, работая с Ильёй.       Он перекидывается с Лилиан знающим взглядом и добавляет, усмехнувшись:       — Я виню твои тиктоки, если честно. Это там ты научился вот этим припадочным движениям!       — Хва-а-атит! — ноет Марси, драматично задрав голову.       — Раньше такой проблемы не было! А потом ты завёл там аккаунт! — возмущается Пётр.       — Вот-вот! — поддакивает Лили. Пётр качает головой, а Илья не может дождаться слов в свой адрес. Комплимента, ругательств, чего угодно, хоть сухого кивка, но лишь бы его старания, его вложенную в танец душу наконец оценили. Внутри Малинина вновь распускается цветок, когда взор зелёных глаз вновь устремляется на него. Пётр наконец тихо признаёт:       — Илья сегодня был прекрасен.       Лилиан согласно кивает, как и Марсель. Голос Гуменника почему-то сходит на едва ли не шёпот, когда он рассказывает о своих впечатлениях, Илье упорно кажется, будто он читает молитву или кается:       — Ты очень хорошо передал именно суть танго. Я чувствовал, я слышал мелодию через тебя. Сегодня ты был изумительным партнёром. Именно это я и хотел от тебя видеть.       Впервые с Милана Илья ощущает, как за его спиной распускаются былые крылья. Он больше не чувствует себя Богом — Илья не всесилен, Илья бывает разбит и немощен. Он чувствует себя летящим ангелом, которому дарит своё тепло и похвалу его новый создатель. Малинин улыбается и смиренно кивает, словно принимая благословение:       — Спасибо. За всё.       А Пётр наконец звучит громче, а вот его голос будто становится и так ниже обычного:       — Я был уверен в тебе. Спасибо, что поверил и мне. И остался.       Это были крайне нелёгкие три недели — Илья впервые за всю карьеру валился с ног от усталости именно после работы над непрыжковыми элементами. Он матерился на тренировках, срывался на Марселя, на Лилиан, на Петра. Их реакции были разными — Марсель порой едва сдерживал раздраженные слёзы или же безбожно материл Илью в ответ, Лилиан сразу давала Илье лёгкую, но говорящую саму за себя оплеуху, а Пётр… Пётр просто напоминал, что Илья может уйти с катка в любой момент. А может остаться и работать дальше.       Гуменник вздыхает и проговаривает:       — Тренировка окончена для всех. А вот с Ильёй я хочу поговорить наедине. Сегодня у него закончился объявленный мною же испытательный срок.       — Стоп, что? Ещё же неделя.       Пётр слегка улыбается. Он… правда стал улыбаться чаще в последнее время. Наверное, переживания из-за нового ученика слишком давили на него последние недели. Илья неверяще оглядывается вокруг, но сталкивается лишь со знающими взглядами. Марсель, кажется, вот-вот лопнет от гордости, а вот Илья никак не может поверить в происходящее. Он уже готов его взять? Только из-за этого дикого эксперимента с Марселем? Не из-за сумасшедших каскадов из четверных, не из-за титулов? Пётр поднимается, опираясь на свою трость, и кивает на дверь тренерской.       — Жду тебя минут через десять.

***

      Хорошо, что Илья был хоть как-то готов к этому разговору. Слишком уж он его ждал.       Он слегка приоткрывает дверь в тренерскую — Пётр сидит спиной к нему и умиротворённо пьёт чай. Малинин всегда напоминает себе, что тот не слышит, поэтому спешит показаться сразу перед Гуменником, но тот оборачивается сам почти что сразу, как только Илья входит. Почувствовал на себе взгляд, наверное? В этот раз Пётр разговаривает с ним по-русски.       — Присаживайся, Илья. Я налил чай и тебе. Не знаю, любишь ли вот такой… С мятой и черникой.       Синевато-голубоватый напиток вполне вкусно пахнет, и Илья благодарно кивает, устраиваясь напротив тренера. Но от волнения перед грядущим разговором ему совсем не до чая — ему хочется быстрее услышать три заветных слова:       «Я тебя беру».       Но Пётр произносит совсем другое, будто бы абсолютно отвлечённое от темы:       — Я ещё очень люблю простой зелёный чай. И Софи тоже, поэтому у нас всегда коробочка с ним тоже стоит. И много кофе для Марси и Лили. А ты?       — А? — как последний кретин переспрашивает Илья, потому что он уже затерялся в своих смелых мечтаниях, где Пётр торжественно принимает его в ученики, и они проходят через всю сладчайшую волокиту ИСУ, чтобы официально оформить переход.       — Что ты пьёшь? — устало выдыхает Пётр.       — Колу.       Пётр и так наверняка думает, что Илья такой же малолетний болван как Марсель — сидит всё свободное время в ТикТоке и умеет читать, наверное, только по слогам. Это всё было не так далеко от истины, ведь Малинин никогда не считал себя каким-то утончённым интеллигентом, каким ему всегда казался Гуменник. Илья уже приготовился к разочарованному закатыванию глаз или падению в обморок от культурного шока, но Гуменник хихикает и кивает:       — Да, я особенно люблю диетической всякую дурь запить. Для баланса.       Илья срывается на нервный смех, и Пётр, улыбаясь, смотрит на свои сложенные на коленях руки. Перстни, много перстней. И Илья ловит себя на безумной мысли, что не понимает, что красивее — эти самые разнообразные перстни или украшенные ими длинные пальцы.       «Чего?»       Чтобы отвлечься от чужих рук, Илья наконец суетливо обводит взглядом помещение.       Кожаный диван в углу, книжная полка с русской классикой, витрина с медалями и дипломами разных достоинств — Илья подмечает медали Софи за Чемпионаты мира и Европы, что-то с юниорских стартов, а затем его взгляд падает на золотую медаль. Олимпийскую, Сочи-2014. Пётр замечает, куда падает взгляд фигуриста, и выдыхает:       — Значит, будем закупаться для тебя колой. И для меня.       Малинин неловко прокашливается после своей внезапной мысли, а потом до него медленно, но верно начинает доходить, куда ведёт этот разговор, и ночной жасмин внутри вновь тянется к Луне. Он улыбается и наконец выдавливает:       — Я… Я же всё верно понимаю? Я вас сегодня убедил.       Пётр откидывается назад и вновь смотрит на Илью так. С теплотой, любопытством, интересом. Без закреплённого за ним вежливого равнодушия, которым он порой окидывает других тренеров и соперников своих учеников на соревнованиях, с этим Илья был знаком — даже всегда тактичный Рафаэль рассказывал, как ему было порой не по себе от пронизывающих глаз Петра, когда тренеры перекидывались парой слов на турнирах. Родители Малинина тоже всегда старались обходить с виду мрачного Гуменника стороной — сглазит ещё и их, и их талантливое чадо.       На Илью Пётр глядит иначе. Гуменник кивает:       — Ты всё верно понимаешь. Я готов официально стать твоим тренером.       Илья чувствует, будто ему только что сделали предложение руки и сердца, не меньше. Он слишком долго надеялся, слишком долго ждал этого момента, слишком много сил и нервов было истрачено с момента его приезда в Гренобль. Кажется, будто с момента, как он признался родителям в том, что собирается уезжать и менять тренерский штаб, прошло несколько мучительных лет самых разнообразных пыток, а не несколько недель. Малинин непоколебимо обещает:       — Я постараюсь не подвести. Спасибо за…       — Тебе ещё рано меня за что-то благодарить.       На самом деле, есть за что. За доверие, за терпение, да даже за смелость. Илья пытался не читать статьи журналистов о своём переходе — но всё же успел углядеть парочку перед тем, как поклясться себе больше этого не делать. Слух о прилёте Ильи во Францию быстро разлетелся — а здесь на данный момент работал лишь один тренер топ-фигуристов.       Многие сомневались в том, сможет ли Гуменник работать с мировым рекордсменом. И абсолютно не гнушались выражениями и открытым, омерзительным аблеизмом.       — Нет-нет, вы решились работать со мной — а это сложно, я сложный человек. Вы в этом уже успели убедиться, — спорит Илья.       — А кто лёгкий? — парирует Гуменник. — В этом спорте крайне тщеславен каждый тренер и спортсмен.       Но сам Гуменник никогда не был тщеславным фигуристом. До сих пор ходили легенды о том, как он в свои наивные юниорские годы всегда порывался отдать медали соперникам, если ему казалось, что он не заслужил их своими прокатами. Илья, если честно, не знал, были это просто красивые байки или нет.       Малинин качает головой. Они, видимо, просто оба непоколебимо упрямые и, может, это порой будет мешать им в работе, но сейчас он впервые за долгое время был по-настоящему счастлив и спокоен. Может, только на мгновение, но он наконец мог позволить себе вздохнуть полной грудью.       Илья тянется в карман спортивного худи за… небольшой коробочкой.       Он носил её с собой на каток всю последнюю неделю — с тех пор, как случайно заглянул с Марселем в ювелирную лавку в центре Гренобля. На всякий случай.       — Я купил вам подарок, просто не хотел вручать до вашего решения. Чтобы не выглядело как взятка.       Глаза Петра расширяются, когда он видит в руке Ильи коробку. Малинин приоткрывает её — там лежит минималистичный серебряный перстень, очень похожий на те, которые так любит ежедневно носить Гуменник. Только подарок Ильи потоньше, поизящнее — но как только он увидел изделие на витрине, он сразу почему-то подумал о Петре. О такой же классической красоте.       Блять. Опять.       Пётр молчит, уставившись на перстень, а потом поднимает слишком удивлённые глаза на своего нового ученика. Они что, ему тут ничего не дарят? Илья тут же неловко добавляет:       — Надеюсь, подойдёт. Ну, на какой-нибудь из пальцев.       — Просто… Неожиданно от тебя.       Илья оскорблённо хмурится:       — Эй, почему? Я не такой уж мерзкий и противный! Я вполне добрый!       Гуменник опять тихо смеётся и качает головой:       — Я думал, ты меня совсем терпеть не можешь. Поэтому подарок — это очень неожиданно. Но безумно приятно.       Илья, конечно, был во многом не согласен с методикой Петра — по началу. Он всё ещё считает своего тренера немного не от мира сего, но именно эта непохожесть, безоговорочная преданность делу и подкупала Илью. Заставила его по итогу выбрать Гуменника и остаться, поэтому о какой-то ненависти к тренеру тут и речи быть не могло.       Случилось просто столкновение двух сильных личностей — и Илья отчаянно пытался обуздать своё эго, чтобы работать плодотворно.       Он устало вздыхает и протягивает перстень Петру:       — Мы просто пока друг друга плохо знаем.       Тот согласно кивает и берёт перстень — какие же у него холодные пальцы — и надевает его. Тонкая полоска серебра изящно переливается под его внимательным взором, а потом тренер благодарно, опять с тем же теплом смотрит на Илью, от которого он продолжает замирать всем телом. Малинин, чтобы не молчать, неловко спрашивает:       — Почему вы меня взяли, всё-таки?       — Потому что ты один такой, Илья. Я просто хочу тебе помочь.       Пётр усмехается и с непомерной тоской в голосе добавляет:       — Мне, например, в своё время никто помочь не хотел.       Илья вспоминает свой сон — он продолжал надеяться, что это всё было лишь драматической выдумкой его усталого, измученного подсознания. И молчит.       Они в абсолютной тишине допивают чай, прощаются и расходятся. Каждый смотрел в пол.

***

      Марсель, конечно же, внаглую подслушивал всё сказанное за дверью тренерской, поэтому он мгновенно налетел на Илью со своими удушающими объятьями и сразу запричитал, что им необходимо отметить приём Ильи в их расчудесную Гренобльскую Семью. Малинин, если честно, правда почувствовал себя какой-то брошенной и тут же подобранной по доброте душевной сиротой, но спорить не стал и согласился наведаться с другом в бар в центре Гренобля.       Надо было в кои-то веки раскрепоститься и расслабиться. Прежний Илья на кураже после очередной ошеломительной победы и собственных побитых рекордов мог сразу ринуться в клуб и, проорав, что сегодня всё для всех за его счёт, танцевать всю ночь напролёт, чтобы потом проснуться с очередной блондинкой утром. Ну, Кэр просто тоже была блондинкой. У него есть устоявшийся вкус в девушках.       Но он правда изменился — его гордыня была разбита вдребезги в Милане, поэтому ему не хотелось строить из себя Бога вновь. В планах было просто посидеть и выпить пару коктейлей в хорошей компании. Пообщаться по-человечески с лучшим другом. Потанцевать, и потом, подобно старым и плохо разгибающимся дедам, уехать по домам в полночь. Завтра должен был быть выходной, но Гренобль был не таким уж и большим городом, и Илье запоминаться здесь богатеньким бабником не особо хотелось.       Но!       Марсель зачем-то позвал Софи, и теперь они втроём ютились за столиком в углу шумного и душноватого бара. Честно, раньше Илья вообще был бы абсолютно не против пообщаться с фигуристкой поближе — и они вполне комфортно общались о погоде да отельных номерах, пересекаясь на шоу, но теперь Малинин буквально чувствовал буравящие взгляды на себе на катке.       Софи его явно недолюбливала и даже теперь пронзала своими холодными голубыми глазами, опрокидывая ещё один шот. Илья нервно сглатывает и, выдавая свою самую обворожительную улыбку, поднимает вверх свой бокал с Манхэттеном:       — Ну, видимо, за меня!       — За тебя, блять! — выдаёт на ломанном русском Марси, с трудом попадая своим стаканом с виски в бокал друга. Виски выплёскивается на стол, француз опять выругивается (видимо, опять на русском — но его пьяную речь крайне сложно разобрать) и делает громкий глоток алкоголя. Потом ещё  один и осушает стакан залпом, а затем с грохотом ставит его. Малинин усмехается:       — Ты куда так пьёшь-то! Мы же договорились спокойно посидеть!       Софи, к удивлению, согласно кивает, но Марсель вместо адекватного объяснения причины своего внезапного алкоголизма просто закрывает лицо в руках и громко то ли стонет, то ли рыдает. Илья вновь обеспокоенно переглядывается с Софи. Та смущённо спрашивает:       — У тебя что, что-то случилось? Ты так расстроен тем, что блондинчика-таки взяли?       Илья закатывает глаза, а Марси с глубочайшим страданием в голосе наконец выдаёт:       — Я люблю её, ребята…       Малинин с ужасом морщится, когда Марсель лепечет плохо слушающимся языком:       — Нашу Лилиан.       Илья, в принципе, не был уж совсем дебилом в делах любовных и с лёгкостью догадывался о чувствах Дельмона к наставнице — Марси чуть ли не в обморок валился, когда Лили невзначай поправляла его непослушные руки или ругала его за нежелание вновь и вновь отрабатывать скольжение. А потом чуть ли не бегал по потолку в раздевалке, если она на тренировке хоть раз похвалила его своим привычным «Ладно, сегодня хорошо».       — Так она же старше тебя лет на шесть, нет? — напоминает Илья.       — И что?! — возмущённо запыхается Марсель. — Думаешь, я не мужчина? Так, какой-то жалкий прыщавый мальчишка без яиц?       — Я вообще не это сказал! Просто такая разница… Ну, большая! — спорит Малинин. Ну правда! Как можно умудриться втюриться в тренера старше тебя! Абсолютный бред, а к чему это всё может привести, если Пётр узнает…       — У моих родителей разница пять лет, и ничего… — невозмутимо защищает Марселя Софи. Но всё же наносит добивающий удар ниже пояса:       — У неё так-то парень есть. Они года три вместе уже.       Марсель, кажется, сейчас просто взорвётся из-за охватившей его бури эмоций, и он куда-то уже было срывается, но Илья придерживает его за плечи и заставляет завалиться назад на стул. Дельмон вопит, переходя чуть ли не на фальцет:       — А что он на ней не женится, а! Я бы сразу женился!       Софи наконец издаёт странный, похожий на смех звук, и метает относительно озорной взгляд в Илью. Малинин пыхтит и опять пытается выдать что-то более-менее резонное:       — Да она никогда не станет встречаться со своим учеником! Тем более, с таким оболтусом как ты!       — Вот я на тебя посмотрю, Илья, если ты в своего тренера влюбишься!       Илья пьяно хохочет и наконец отпускает своего буянящего друга, про себя думая, какой же это всё бред. Марселю наверняка будет очень стыдно вспоминать всё это утром, а потом смотреть ребятам, да и самой Лили в глаза на катке, но Малинин с удовольствием на это посмотрит. И с огромным весельем будет подначивать, и Марсель, наверное, сам это понимает и с горьким дрожащим вздохом тянется к шоту Софи. Она возмущённо хлопает его по руке:       — Я не буду тебя потом на себе тащить, алкаш!

***

      Но Софи приходится тащить Марселя на себе. Илья, конечно, помогает донести его до такси. Руссо, всё же пожелавшая тоже покинуть их небольшую вечеринку на троих, обещает доставить их общего друга домой в целости и сохранности — всё равно они живут в одном и том же подъезде жилого комплекса. Она наконец смотрит на Илью с теплом в глазах — но он думает, что Софи просто пьяная, поэтому и добрая. Пусть будет так. Не надо надеяться напрасно.       Илья, несмотря на все свои изначальные установки, всё же решает остаться. Не устраивать пьяных дебошей, не заглядываться на каждую девушку, а просто расслабиться за барной стойкой. Слишком много всего навалилось, чтобы вот так просто уехать домой и завалиться спать. И опять увидеть какой-то кошмар о себе или… О другом человеке.       Он хочет отвлечься и утопить догорающие внутри угли стыда и обиды в алкоголе. Немного потанцевать.       А ещё у Петра очень красивые пальцы. И спокойный, низкий баритон. Стройная талия и хвост густых каштановых волос.       Илья встряхивает головой и делает очередной глоток. Что за идиотское наваждение?       «Потому что ты один такой, Илья».       О, Илья хотел бы быть одним таким у него. Чтобы восхищённый взгляд зелёных глаз был обращён только на него, чтобы Пётр также, как Марселя, гладил его по кудрям, дарил ему свою редкую улыбку.       Илья встаёт, чуть шатаясь, и идёт на танцпол, чтобы вытрясти из себя этот пьяный бред. В глазах уже немного плывёт, но он со свойственной ему музыкальностью всё равно попадает в ритм.       Пётр отстукивает ритм своими пальцами в его голове.       — Сука, — мычит Илья, схватившись за голову, но всё равно не уходит с танцпола. Забыться, убежать, опять, совсем как от родителей, совсем как от позора, опять, опять, опять…       Он вздрагивает, когда его плеча касаются чьи-то тонкие пальцы, и чужое тело начинает покачиваться в такт с его. Пахнет дорогим, нишевым парфюмом, и на периферии зрения он видит чёрное кружево и блестящие, тёмные волосы. Этот кто-то повыше его, и Илья слегка облокачивается на этот силуэт, прижимаясь и зарываясь носом в волосы. Тихий хрипловатый смех.       Это он. Это он, он, он…       — Как тебя зовут? — проговаривает всё же женский голос на французском, и Илья наконец встречается лицом с высокой, стройной брюнеткой. Безумно красивая и, кажется, даже трезвая. Он замирает, понимая, что представлял себе сейчас совсем другого человека. Малинин отмирает, когда незнакомка непонимающе наклоняет голову и улыбается, ожидая его ответа.       — Иван, — выдаёт он. Он всегда представлялся в таких местах чужими именами, чтобы уж наверняка. Девушка кивает:       — Русские корни, да? Меня зовут Лиз.       Она безупречно красива, была бы абсолютно во вкусе Ильи, если была бы блондинкой. Она нежно, убаюкивающе кладёт руки ему на плечи, и они танцуют так, наверное, минут двадцать, не проронив ни слова. Илье просто хочется её разглядывать, любоваться, чтобы выкинуть из головы его. Лиз обворожительно улыбается ему, сверкая блеском на полных губах.       — Ты — изумительный партнёр…       Илья пьяно улыбается ей и проводит ладонью по густым волосам.       А потом у неё в салоне машины пахнет чем-то ягодно-фруктовым, сахарным, и также сладки на вкус её губы. Она лежит на задних сидениях, и он нависает сверху, целуя шею, ключицы, грудь. Кусая, опаляя, возвращая то, что всегда было его.       Контроль.       — Иван, — тихо и хрипло стонет она, касаясь дрожащими губами мочки его уха. Какой же низкий, красивый у неё голос, сука. Он бы прямо сразу с него кончил, но он безмерно, безбожно любит медлить, играть и дразнить. Илья проводит губами дорожку коротких, влажных поцелуев по её животу, опускаясь ниже и ниже. Он вскидывает голову, чтобы встретиться с её глазами, чтобы увидеть там желание, но…       У неё глаза не зелёные. Серые. Обычные.       — Пожалуйста, — она дрожит в его руках, молит продолжить, но Илья вскакивает.       — Прости, я… Я… Мне нужно бежать. Я совсем забыл, что мне нужно через час быть у друга.       Лиз нервно смеётся, пожимая плечами в абсолютном недоумении, и Илья, не переставая извиняться, помогает ей одеться в её чёрную кружевную блузку и кожаную юбку. Девушка больше не роняет ни слова на его попытки оправдаться и просто машет на него рукой, когда он вываливается в своём странном наваждении из машины.

***

      Что это было?       Илья вваливается в свою квартиру, всё ещё по тупой привычке ожидая, что сейчас к нему выбегут навстречу два мохнатых комка шерсти. Этого не случается, а вокруг всё ещё пахнет хлопком. Илья сползает вниз по стене и прячет лицо в руках, слишком шокированный всей бредовостью своей ситуации. Хорошо, что хоть Петром её, блять, не назвал. Откуда взялось это внезапное помешательство? Палёный алкоголь в элитном баре Гренобля? Проклятье Марси сработало? Малинин клинически сходит с ума? Это было невыносимо. Пётр был невыносим.       Этого просто не могло быть. Он как безумец выуживает из кармана свой телефон, перед этим роняет его на пол, и думает, что делать. Звонить в скорую, в психиатрическое отделение, родителям? Просить, чтобы они забрали его отсюда? Домой, домой, вот бы домой… Лишь бы не сходить с ума.       Он не мог влюбиться, блять, в мужика старше себя на двадцать лет. В своего нового тренера, к тому же. Илья на свою пьяную голову открывает переписку с Петром — с тех самых первых сообщений больше никто из них друг другу не писал. Что Илье ему сейчас сказать? Внезапно отказаться от сотрудничества? Написать, что заболел, и взять паузу недельки на две, чтобы излечить свою проклятую голову от этого сумасшествия и по-новому вернуться на каток? Что делать?       Он старается думать о своей первой настоящей влюбленности — Кэролайн. О её светлых кудрях, карих глазах, тонком, остром носике. О своей несбывшейся юношеской мечте, всё ещё преследующей его и теперь. Точно. Его Кэр. Он всегда был по блондинкам. Надо разблокировать её, написать прямо сейчас, извиниться за всё и просить дать второй шанс. Всё, что угодно, лишь бы не терять рассудок.       Своими непослушными пьяными пальцами он набирает:       Прости меня за все грубости, любовь моя… Дай мне ещё шанс       Я буду работать над собой       Хочу тебя прямо сейчас мой ангел просто пиздец       Он бьётся затылком об стену, прикрывает глаза и с облегчением замирает. Кэролайн обязательно ему перезвонит — она же пыталась в последние несколько дней дозвониться до него. По несколько раз, меняя номера и сим-карты. Мило и жутко. Надо дать ей время. Телефон вибрирует, и Малинин тут же в разрывающем его сердце предвкушении смотрит на уведомление. Пётр Гуменник Тренер Илья, добрый вечер и тебе, ты пьяный? Илья в панике и абсолютном неверии открывает чат. Он написал это ему. Казалось, ситуация никак не могла стать хуже. Но, по закону Мёрфи, это случилось. ГОСПОДИ ПРОСТИТЕ ПОЖАЛУЙТСА Это не вам!!! Это девушке!!!       Малинин прикрывает рот рукой, в ужасе ожидая хоть какой-то реакции. Это просто позорище. Боже, что Пётр вообще подумает? Что Илья какой-то мерзкий абьюзер, по пьяни пишущий пытающейся уйти от него девушке? Нынешняя ситуация с Кэр складывалась в точности да наоборот, но не будет же он сейчас объяснять весь лор своей бывшей Петру?       Гуменник, наконец, отвечает. Спустя минут пять.       Понятно) Счастья вам       Это всё? Илья хочет опять извиниться за такой проступок, но у него уже банально нет слов. И, наверное, если он продолжит общение с Петром в этом состоянии и в этом наваждении, у него просто напросто встанет.       Он еле как переодевается в домашние футболку и шорты, плещет себе в лицо холодной водой и валится в кровать.       Он больше никогда не будет пить. Никогда.       Голова болит, в глазах пляшет калейдоскоп зелёного и синего, и Малинин проваливается в сон.

***

      Илья в раздевалке.       Лампочка мигает над головой — и издаёт треск. Противный, искрящийся. Только его и слышно, пока его не оглушает грохот. Удар тела об металл и следующий за этим слабый стон.       Та самая женщина — чёрный пучок, очки, жемчужные серьги, мерзкий лавандовый парфюм — вжимает в шкафчик своего ученика. Он уже куда выше её, его тёмные волосы отросли ещё длиннее, а он будто всё такой же тонкий и худенький. Хрупкий словно выпавший из гнезда птенец, которого хотелось бережно взять в руки. Он заходится в кашле — видимо, толчок выбивает весь воздух из его лёгких, а она толкает его опять.       — Ты совсем из ума выжил? Ты что, блять, творишь, идиот?!       — Ирина Мироновна… Всё было не так. Я не такой.       Она смотрит на него с таким презрением — и Илью будто бы выворачивает изнутри, если бы на него кто-то смотрел с такой ненавистью, он бы вырвал собственное сердце и съел его от стыда.       — К нам приезжает прославленный хореограф, из заграницы, специально для такого бездаря, как ты! А ты…       Она с отвращением отпускает руки, и парень обмякает, едва держась на ногах и заходясь в судорожных, очень громких вздохах и выдохах.       — А ты перед ним сразу на колени. Какая же ты, сука, мерзость. Демон. Он старше тебя лет на двадцать! Мужчина, уважаемый мужчина!       Илье самому становится нечем дышать от её слов. Почему она винит мальчика? Хоть бы послушала, он же пытается что-то сказать, объясниться…       Тренер толкает парня в шкафчик опять, раздаётся очередной грохот — голова гулко прикладывается об железную дверь.       Внезапно Илья не слышит надоедливый треск лампочки. Не слышит продолжающие крики женщины. Ничего не слышит.       Наступает тишина. Слышно лишь белый шум.