Белый шум

      Это был самый эмоционально тяжёлый месяц в карьере Ильи Малинина.       Во-первых, он наконец начинает тренировать прыжки. Пётр и Лилиан решили, что уже пора — переход в новый тренерский штаб был официально оформлен, а эксперимент с однополым танцевальным дуэтом уже изжил себя. Именно так сказал Пётр — видите ли, Марсель и Илья «насытились друг другом вдоволь».       Илья действительно стал лучше ощущать своё тело — едва уловимая хореография пальцев и кистей рук, мимика и мимолетные жесты, за которыми он не следил так тщательно ранее, теперь постепенно стали инстинктивными. Он поистине ощущал себя танцовщиком, и это чувство было максимально в новинку.       А также очень в новинку было собирать все прыжки заново, полируя задней точкой лёд даже на банальных двойных тулупах.       Его тело будто бы настолько устало за все длинные сезоны выполнения элементов максимальной сложности, что теперь, позволив организму настолько долгую разгрузку, Илья превратился в размётанный ветром паззл. Теперь ему и Петру приходилось медленно находить и собирать тысячи потерянных кусочков.       — Ты нервничаешь, паникуешь, поэтому дуга совсем кривая. Выдохни, вдохни опять, сосредоточься и думай только о ней, — советует ему Гуменник, когда Илья опять рассерженно наматывает круги по льду. — Заходи опять на лутц. Ты же умеешь отлично скользить, в чём дело?       — Ни в чём, — бурчит Илья и устремляется к другому концу катка, разгоняясь на прыжок.       Лутц получился. Двойной.       Пётр же теперь вышел с ним на лёд и помогал ученикам прямо на катке — Марсель по секрету сказал, что Гуменник делал так, только когда дела шли совсем плохо. Когда Марсель медленно и мучительно восстанавливался после своего перелома прямо перед Олимпийским сезоном, когда Софи отчаянно пыталась восстановить тройной аксель. И теперь, когда Илье приходилось учиться кататься заново.       Малинин честно хочет сдаться и сбежать, когда Пётр берёт его за руку и ведёт к следу от очередной кривой дуги. И всё ещё держит её, медленно объясняет, в чём была ошибка, как её грамотно исправить.       Марсель же с лёгкостью напрыгивает четверной флип совсем рядом с ними.       Илья злится на себя — за то, что ему не хватает терпения слушать всё это, за абсолютно извращённое помешательство на своём новом тренере, за свою опрометчивость во всём. Илья злится на то, как обычно холодная кожа рук Петра теплеет от физического контакта. Злится на прохладу серебра им же подаренного перстня. Злится, злится, ненавидит. Он резко вырывает пальцы из чужой руки, кивает и идёт исправлять свою очередную идиотскую оплошность. Пётр тяжёло выдыхает ему вслед, следуя за ним смиренной тенью.       — Терпение, Илья.       Илья знает, что Пётр его не услышит – фигурист повёрнут к нему спиной:       — Да сколько уже можно терпеть.       Прыжки постепенно собираются — не без криков и даже редких слёз. Илья наконец собирает тройные — но Пётр говорит не спешить с четверными. Объясняет, что Илья будет сильно торопиться, прыгать в абсолютной панике и гонке за возращением элементов — и от этого лишь возрастет риск травм. Илья слушается, но в глубине души он негодует и желает поскорее вырваться из этой странной клетки, которую Пётр вроде бы сооружает ему же на благо.

***

      Во-вторых, настаёт неспокойная пора ставить программы, и тут Илья окончательно теряется в странном видении Петра на мир.       — «Орфей и Эвридика»? Мне? — Илья неверяще качает головой, когда старый граммофон разносит по катку тягучие, минорные звуки лирической скрипки. На пластинке написано, что это опера 1762 года. Музыка для его короткой программы — первой после ухода от собственных родителей-тренеров. Пётр кивает и совсем нежно и любовно гладит узорный край старого рупора граммофона.       — Будет интересно, разве ты так не считаешь? Классическая лирика, скрипка… Всё будет для тебя в новинку. Тебя увидят совсем другими глазами.       Гуменник смотрит прямо на него, спрашивая:       — Разве ты не за этим шёл ко мне?       Илья сначала просто хотел сбежать — от провала на Олимпиаде, от непонимающе глядящих на него родителей, от гула американских СМИ. Он бежал, бежал и пришёл к Петру. А зачем? Илья молчит и вслушивается в предложенную ему музыку. Скрипка звучала надрывно, одновременно очаровывая и окуная в беспробудную печаль.       Ему хотелось рискнуть. Бросить вызов самому себе — и этой шаткой удочкой вытянуть самого себя со дна.       — Ты знаком вообще с мифом?       — Ну, так. Чуть-чуть, — скромно пожимает плечами Малинин.       — Придётся прочитать.       Илья послушно кивает, а потом всё же решается спросить, задумчиво разглядывая узоры на граммофоне:       — А откуда у вас вообще эта штука?       — Штука…       Пётр усмехается, и Илья замирает — улыбка всё же очень красит его лицо.       — Это бабушкин. Привёз сюда из Питера. Звук хорошо резонирует в рупоре даже спустя столько лет, поэтому я вполне неплохо чувствую мелодию.       — Здорово.       Пётр внимательно смотрит на Илью, и внутри всё сжимается от пронзительного взора зелёных глаз, будто все его страхи хотят спрятаться, как жертва хищника в норку, и не показываться. Но тренер вскоре отводит глаза — и зелень вновь кажется сухой, безжизненной, лишённой эмоций. Именно такой ледяной взгляд описывали Илье Рафаэль и собственные родители.       Илья, видимо, не единственный, кто от страха сразу начинает выстраивать вокруг себя стены.

***

      Постановка программы идёт туго — потому что Илья никак не может прочувствовать эту музыку. Он прочитал этот миф, который ему, если честно, показался слишком наивной в своей трагичности сказкой. Каким вот дебилом надо быть, чтобы взять и обернуться? Так просто всё разрушить? Илья переслушал эту злосчастную Melodie до дыр, и мотив казался ему лишь пустым эхом чужой, совсем незнакомой ему истории любви.       Пётр вновь и вновь заставляет его повторить никак не попадающий в акцент выход с вращения, и Илья недовольно упирается руками в бока и хмурится. Может, не так уж он и гениален, не так уж и эффективна была методика Петра, раз он даже в музыку скрипки попасть не может? Гуменник растерянно оглядывает его обречённый вид и вдруг выдаёт:       — Ты сейчас на мопса похож. Маленького и злого.       Илья издаёт нервный смешок.       — А вы на кого?       — Величественный доберман.       Малинин задумчиво наклоняет голову и не соглашается:       — Да нет… Вы — вылитый кот. Вроде бы холодный, весь деловой и сам по себе, но…       Илья не договаривает, потому что Пётр и так улыбается. Тем не менее, этот странный обмен сравнениями был лишь, видимо, попыткой хоть как-то разрядить бесконечно напряжённую атмосферу. Малинин старается успокоиться и сосредоточиться, отрабатывая вновь и вновь поставленную Петром и отточенную под руководством Лилиан дорожку, но Пётр снова и снова заводит граммофон по новой и говорит ему начинать сначала.       Не попадает в акцент. Не так гармонично работает корпусом и руками, как умеет. Не то, не так.       Пётр опять выходит к нему на лёд, а Илья наконец догадывается, почему он это делает редко. Гуменник пару раз морщится и успокаивающе проводит рукой по своему бедру, подъезжая к ученику — вероятно, даже спустя годы беспокоит старая травма. Тренер вновь берёт его за руку, а потом разворачивает к себе спиной.       — Ты изначально неверно начинаешь дорожку. Ты ведёшь Эвридику за собой, поэтому корпус у тебя всегда активен, немного направлен назад — но ты не оборачиваешься. Нужен контроль. Теперь веди меня. Без твиззлов, работай просто над шагами.       Илья, правда, хочет сквозь землю провалиться — ох, знал бы Пётр, как его собственный невинный и незадачливый ученик хочет до синяков дальше сжимать эту руку, а потом сжать и вторую, задрав их над головой и пригвоздив его где-нибудь к стене. Малинин оставляет своё полоумное помешательство при себе, трясёт головой, и так уж и быть — старательно начинает выводить дорожку, при этом словно бы держа руку Петра за собой. Холодная кожа под пальцами опять теплеет.       Вроде бы получается. Илья доволен собой на долю секунды, но Пётр всё же говорит упорное:       — Медленно. Заново.       — Не смотри в лёд. Смотри вперёд. На судей.       — Следи за рёбрами. Старайся лучше.       Заново, заново, заново. Как же Илья устал. Даже не физически — а от того, что у Петра так мало причин гордиться им в последнее время. Родители гордились его победами, бесконечной чередой медалей, а Пётр каждый раз находит новую и новую шероховатость, угловатость. Чужая рука в ладони Ильи становится горячее. Скрипка звучит всё трагичнее — как приговор, как знамение и Илья будто бы наконец начинает ощущать её мрачную сущность.       Нельзя оборачиваться.       Пётр вновь собирается сделать замечание:       — Илья, опять глаза…       И Илья не выдерживает, он отпускает руку тренера и резко разворачивается к нему лицом, и его голос сочится ядом:       — Вам не надоело? Дайте мне просто нормально отработать дорожку под музыку! Без этих держаний за ручку, без этого эха от граммофона!       — Илья…       — Вы мне мешаете!       Малинин глядит в зелёные глаза напротив — а в них опять словно пусто. Как глядеть в зелёный, мрачный, утягивающий за собой омут, где на дне ничего. Илья сначала всегда говорит, а потом думает — вот и сейчас он лишь тяжело дышит, не зная, что сказать дальше. Он прибежал к Петру потерявшимся — и никак не может себя найти, сколько ни держи его за руку, ни води по разным тропам.       Он наверняка сейчас просто скажет ему выметаться.       Пётр молчит, а потом просто катится к бортику. Выключает граммофон. Наконец, он произносит:       — Я понимаю. Отработай, как тебе виднее. Включим на колонках.       — Извините меня… — выдавливает Илья, но Пётр не слышит, он не может прочитать извинения по его губам. Они не лицом к лицу. Идиот, идиот, идиот, когда же он придёт в себя и будет вести себя банально вежливо. В порыве сожаления и самого настоящего раскаяния он бросается за Петром, чтобы увидеть его глаза и сказать искреннее «Прости» в лицо, но тренер просто произносит:       — Я не буду тебя ничему никогда заставлять. Попробуй снова.       И в этот раз дорожка получается. Пётр, конечно, не Эвридика, но Илье, видимо, просто правда стоило кого-то потерять, чтобы он ощутил музыку под своей кожей.

***

      Конечно же, как только Илья покидает тренировку к нему тут же бросается Софи. Она подлетает к нему вихрем, и он ожидает очередную гневную тираду — абсолютно заслуженную, Малинин не настолько дурак, чтобы спорить. Но она говорит на удивление спокойно — в её тоне слышна лишь абсолютно искренняя грусть. И её вопрос тут же обескураживает его:       — Ты не собираешься уходить от нас?       Фигурист даже раскрывает рот от удивления — он не будет врать, что данная мысль не мелькает у него несколько раз на дню, но Илье некуда идти. Не сейчас, когда каждый тренерский штаб активно работает со своими текущими учениками, ставя им программы, никому не будет дела до разбитого после перехода Ильи. Не сейчас, когда Пётр делает всё, чтобы выточить из Ильи идеал фигуриста.       Прошёл лишь месяц. До старта сезона ещё полтора.       — Нет-нет, я просто на эмоциях… Это всё очень нелегко, Соф. Я не уйду.       Софи задумчиво смотрит на него — в этом она схожа с Петром. Пытаются считать людей, сделать собственные выводы. Илье, если честно, ни жарко, ни холодно от её взгляда — он хочет просто в кои-то веки побыть один. Он кивает ей и уже было собирается пройти в раздевалку, как она слегка хватает его за рукав, заставляя остановиться.       — Просто знай, что Пётр ни за что не откажется от тебя, — мягко обещает она. — Когда Марси сломал ногу, мы все думали, что… Всё. Ни один врач не мог дать утешительный прогноз. А Петя всё равно до последнего верил.       Илья судорожно выдыхает — ведь он и сам отлично помнит те времена. Травма друга, его затяжное молчание в обычно активных переписках и абсолютная неясность с его возвращением на лёд. Но Марси вернулся ровно к началу Олимпийского сезона — нестабильный, постоянно валящийся именно с тройного акселя, но полный желания бороться и побеждать. Илья выдыхает сквозь сжатые зубы:       — Мне просто дико стыдно…       — Думаешь, дерзкий и запутавшийся в себе мальчишка — худшее, что с ним случалось? Ты льстишь себе.       Илья не верит в свои видения и странные мрачные сны. Не хочет верить.       Софи слегка улыбается и машет ему на прощание. Всё же, она стала относиться к нему теплее — может, просто наконец углядела в нём настоящий характер.       — Сил тебе, Илья. Береги себя и его.

***

      Домой он приходит в каком-то трансе — Илья лишь переоделся, заглянул в полупустой холодильник и просто завалился на диван. Стал бесконечно скроллить ленту, стараясь затеряться в паутине бесполезного бездушного контента. Чтобы перестать слышать уже ставшую родной скрипку в ушах, забыть хотя бы на мгновение привычный холод льда и опустошение в зелёных глазах.       Уведомление первым приходит от Марселя. Всплывает ссылка на интервью — «Откровения родителей Ильи Малинина — рядовой переход ученика или побег родного сына из дома?».       Илья, что за пиздец? Ты знал, что они собираются давать интервью???       Чего они вообще наговорили???       Илья выругивается сквозь зубы, и он даже толком не обращает внимание на очередное истеричное сообщение от Марселя:       ОНИ НАМЕКАЮТ ЧТО МЫ ВМЕСТЕ ИЛИ ЧТО?       Илья подрагивающим пальцем кликает на ссылку — и перед ним тут же открывается вкладка с очень длинным, монументальным полотном. На заглавном фото его собственное фото с родителями эдак десятилетней давности — маленький Илья хмурится в ожидании оценок, а родители переглядываются с лёгкой, знающей улыбкой. Точно, это тот самый турнир, где он провалил свой шанс получить в подарок котёнка.       Они просто дали гигантское интервью о его уходе без его же ведома. Они ни разу не позвонили ему, но дали, блять, интервью.       Фигурист тяжело выдыхает и просто начинает читать между строк.       «Он был идеально готов к Олимпиаде. Его провал — трагедия и случайность».       «Илья сообщил нам об уходе к другому тренеру на катке. Сразу перед тренировкой, мы больше не могли даже на него смотреть после этого — слишком больно».       «Друг надоумил его, Марсель Дельмон. Видимо, их связывает слишком тесная дружба».       «Илья — ещё совсем мальчишка, пусть его и зовут Богом Четверных. Он — человек, он склонен ошибаться».       «Если он захочет вернуться — мы всегда будем ждать».       Илья безумно устал, нечеловечески устал. Соблазн сбежать обратно под родительское крыло — максимально велик. Опять почувствовать привычную рутину и комфорт, кнут — на льду, пряник — дома. Но больше всего Илья устал бояться. А вернуться — это именно обнажить страх и от него же влиться в привычное русло.       Он листает дальше, стараясь вчитываться в плывущие буквы, и тут его взгляд цепляется за внезапно режущую по-живому фразу от его отца:       «Я сильно сомневаюсь в компетентности его нового тренера. Илью с большим удовольствием бы взяли многие специалисты, чисто из его регалий. Я не исключаю, что Пётр поступает именно из таких побуждений. Что именно он может дать моему сыну?»       Это было так несправедливо — и впервые за весь этот текст Илья ощутил обиду не за себя. Почему они так жестоки? Почему так осуждают выбор их сына — почему они чувствуют себя преданными как тренеры, но не могут поддержать его как родители? Они даже будто и не старались понять, что Пётр взял его к себе из веры — в лучшее, в искусство, в искупление.       Они никого не пытались понять.       Илье плохо, безумно плохо, так плохо, что хочется выть и раздирать себе кожу — возможно, именно так чувствовали себя его родители, когда он отверг их и сказал, что уходит. Око за око.       Он почти что сползает с дивана и поднимается на дрожащие ватные ноги. Он смотрит на время — ещё не так поздно, вроде, на другом катке в это время занимается детская вечерняя группа. А вот лёд группы Гуменника должен быть свободен. Илья бросается к двери, на ходу надевает на себя куртку, запихивает в карман телефон и ключи.

***

      Илью всё ещё не отпускает, даже когда он буквально врывается на лёд и начинает остервенело оттачивать эту несчастную дорожку, вращения, свои выстраданные тройные. Он надеется, что Петру никто не расскажет — ему явно не понравится, что Илья так убивается вне тренировочного графика. А трусливая, мерзкая, боязливая часть души Ильи надеется, что тренер всё-таки узнает — и наконец вышвырнет его за бесконечное непослушание.       Крюк-выкрюк, твиззл, а затем коснуться рукой выдумки, мифического видения, которое он должен вести за собой. Конечно, Илья не может катать эту программу, не может понять её — ведь он никого никогда не любил. Так, влюбился в подружку в подростковые годы — и бросил её чуть ли не у венца. Орфей же спустился в Ад за своей возлюбленной.       Илья может лишь, видимо, украдкой вожделеть собственного тренера, которому он между этим крайне важным делом отравляет карьеру и жизнь.       Илья прыгает тройной лутц, следом тут же тройной тулуп. Чистый каскад. Хорошо, видимо, идёт — в эйфории он заходит на сальхов и в отчаянии пытается сделать четверной. Падает, раздаётся жёсткий, оглушающий удар об лёд. Илья не может встать секунд пять — сначала от боли, а потом от расплывающихся звуков музыки.       Он так сильно приложился, что ему теперь мерещится эта проклятая мелодия? Он спешно встаёт, измученно проводит рукой по волосам — нет, это не галлюцинация. Звук идёт откуда-то — Илья озирается и понимает, что мелодия льётся из тренерской. Пётр всё ещё тут? Так поздно?       Илья надевает чехлы на коньки и тихо проходит к слегка приоткрытой двери — хотя бы просто поздороваться. Наконец поговорить и извиниться. Раз уж они оба по счастливой или несчастливой случайности здесь. Малинин заглядывает в тренерскую.       Граммофон издаёт мелодию его короткой — эту трагическую скрипку, слегка искалеченную шумами старой пластинки. Илью шокирует другое — склонившийся перед проигрывателем на коленях Пётр, всё также ведущий руками по рупору, словно кончиками пальцев впитывающий каждый звук. Гуменника всегда отличала безукоризненная осанка — но теперь его спина сгорблена, будто у ангела обрубили крылья, и во всём его силуэте читается самое настоящее отчаяние.       Илья шокировано замирает на входе, когда слышит шёпот Петра.       Молитву. Слишком тихо, чтобы услышать первые слова, но фигурист разбирает абсолютно сломленное:       — Господи, ты же уже наказал меня достаточно. Наказал. Зачем опять?       А затем:       — Если я не могу ему помочь, то ты помоги. Забери у меня больше, но помоги.       Он срывается на всхлип, и Илья не выдерживает — бросается к нему и падает возле на колени. Пётр, очевидно, не слышал его и пугается — вздрагивает всем телом и едва сдерживает тихий вскрик. Он шокировано смотрит на своего ученика, и в глазах и близко нет того холода, за которым он, видимо, скрывал своё истинное неравнодушие. Илья берёт его за руку и смотрит в блестящие от слёз глаза, говоря чётко, громко, с какой-то непозволительной дерзостью внезапно обращаясь на «ты»:       — Прости меня, хорошо? Прости. Я буду стараться, терпеть, сколько нужно. Обещаю!       Пётр продолжат всё также с неверием смотреть на него, а потом всё же переводит взгляд на их соединённые руки.       — Ты мне ничего не должен, Илья.       — Должен. Любой другой бы бросил такого меня. Больше не Бога, просто эгоистичного человека, которого даже родные родители знать не хотят... Но ты за меня молишься.       Пётр молчит, но Илья буквально чувствует, как внутри него клокочет настоящая буря, чувствует идущее от его тела напряжение. Малинин заковывает тренера в объятье — крепкое, настоящее, может, случившейся под волной самых смешанных эмоций, но ему так сейчас было плевать. Пётр в его руках ощущается камнем, абсолютно замершим и неподвижным, но потом он наконец приобнимает Илью в ответ непослушными руками:       — Не брошу.