Вероятность нуля: по ту сторону экрана

      Сегодня — последний день. Тридцатое июня. Солнце светит ярко, как будто мир решил устроить мне прощальный спектакль. Или как будто мир вообще не в курсе, что у меня сегодня важный день.       Я надеваю часы. Они удобно сидят на запястье — я уже привык к ним за время тестов. Чёрный пластик, циферблат, ничего подозрительного. Я активирую режим записи. Красный светодиод внутри корпуса мигает — но снаружи не видно. — Начинаю запись, — шепчу я в микрофон.       Часы вибрируют: три коротких. «Принято».       Я иду в садик. Мама ведёт меня за руку, говорит что-то о том, какой я взрослый, о том, что школа — это новый этап. Я не слушаю. Я думаю о том, что через несколько часов я навсегда покину это здание. И я хочу запомнить этот день. Не для ностальгии — её нет. Для архива. — Ты рад, что садик заканчивается? — спрашивает мама. — Да. — А будешь скучать по друзьям? — У меня нет друзей, мам.       Она вздыхает. Я знаю, что ей больно это слышать. Но я больше не притворяюсь. Часы на моей руке — доказательство того, что я перестал быть жертвой. Я не буду врать о друзьях, которых нет.       Садик. Последний раз я захожу в эту дверь. Последний раз чувствую запах хлорки и овсянки. Последний раз вижу бабочек с ошибкой симметрии.       Дети уже здесь. Бегают, кричат, смеются. Они не знают, что это последний день. То есть знают — им сказали, — но не осознают. Для них это просто ещё один день, только с тортом.       Стас здесь. Сидит в углу с Артёмом и Димой. Когда я захожу, он поднимает глаза. Наши взгляды встречаются. Я жду насмешки, но её нет. После того удара он больше не приближается. Он всё ещё смотрит — но издалека. Он всё ещё шепчет что-то за моей спиной — микрофон на часах запишет, и вечером я узнаю, что именно. — Дети, сегодня у нас особенный день! — Марина Викторовна хлопает в ладоши. — Последний день в садике. Давайте проведём его дружно!       «Дети, давайте жить дружно». Последний раз. Счётчик: пять за день. Всего за два года: примерно тысяча восемьсот. Я считал.       Я сажусь на своё обычное место. Часы вибрируют — два коротких. «Игнорируй». Это фоновый сигнал, я просто проверяю систему. Всё работает.       Свободная игра. Я сижу в углу и наблюдаю. Часы записывают. Микрофон ловит разговоры, смех, крики. Вечером Лог проанализирует: кто что сказал, кто к кому подходил, какие были паттерны.       Стас решается подойти. Впервые за две недели. Он стоит в нескольких шагах, не приближаясь. — Эй, ботаник, — говорит он, но голос уже не такой уверенный. — Ты чего часы надел? Мамка подарила? Боишься время потерять, пока умничаешь?       Я смотрю на него. Молча. Моё лицо — камень. Внутри — спокойствие. Часы на руке — мой якорь. Я больше не один. Даже если Лог не отвечает в реальном времени, даже если это просто запись — сам факт, что каждое слово Стаса будет сохранено, проанализировано, разобрано, даёт мне силы. — Они просто показывают время, — говорю я. — Тебе тоже советую следить за временем. Детство проходит быстро.       Стас моргает. Он не понимает шутки. Он вообще редко понимает то, что я говорю. Но что-то в моём тоне заставляет его отступить. Он фыркает, разворачивается и уходит.       Часы вибрируют — три коротких. «Принято». Я улыбаюсь. Не ему — себе.       После обеда — «выпускной». Детям вручают грамоты, родители фотографируют, воспитательницы плачут. Мне вручают грамоту «За умственные способности». Я беру её. Бумажка. Но мама рада. Она фотографирует меня — я стою с грамотой и каменным лицом. Она скажет: «Улыбнись!» Я слегка растягиваю губы. Фальшивая улыбка. Но для фото сойдёт.       Марина Викторовна подходит ко мне, когда все расходятся. Она наклоняется и говорит тихо, чтобы слышал только я: — Ты необычный мальчик. Я не всегда тебя понимала. Иногда ты меня пугал. Но я хочу, чтобы ты знал: не дай миру сломать тебя. Ты — особенный. И это не плохо.       Я смотрю на неё. Впервые за два года она говорит не про «давайте жить дружно» и не про «сделай ёжика». Что-то настоящее. Может быть, она не так глупа, как я думал. Может быть, она просто устала, как я. Может быть, она тоже жертва этой системы — системы, где нужно улыбаться и делать вид, что всё хорошо. — Я не дам, — говорю я.       Она кивает. Отходит. Я смотрю ей вслед. И впервые за два года я чувствую что-то, похожее на… благодарность? Нет. Скорее, уважение. Она пыталась. Как могла.

***

      Вечер. Я дома. Последний раз я пришёл из садика. Завтра — лето, три месяца свободы. Потом — школа.       Я сижу перед ноутбуком. Подключаю часы через Bluetooth. Скачиваю аудиофайл — запись за весь день. Четыре часа звука. Лог начинает анализ. — Зафиксировано 12 эпизодов словесных оскорблений, — докладывает он. — Главный агрессор — Стас. Использовал слова «ботаник» (8 раз), «умник» (4 раза), «урод» (1 раз — шёпотом, но микрофон зафиксировал). Зафиксировано 3 эпизода физического давления: толчок в плечо, пинок по рюкзаку, попытка подножки (неудачная).       Я слушаю. Всё задокументировано. Каждое слово. Каждый толчок. Это больше не просто воспоминания. Это данные. У меня есть доказательства. Если бы я захотел — я мог бы предъявить их родителям, заведующей, кому угодно. Но я не буду. Это мой архив. Моя история. — Рекомендации? — спрашиваю я. — На основе анализа, оптимальная стратегия в подобной среде — демонстрация безразличия и упреждающее избегание. Твоя реакция сегодня — молчание с периодическими саркастическими ответами — была эффективной. Стас отступил быстрее, чем в предыдущие дни. — Спасибо, Лог.       Я переключаюсь на второй терминал. Лог-Вольный. — Что думаешь? Лог-Вольный: Аудиозапись подтверждает: объект «Стас» боится. После инцидента с ударом он избегает прямого конфликта. Вербальная агрессия — компенсация. Если бы ты продолжал давление, он бы сломался через неделю. Но ты выбрал игнорирование. Это тоже работает. Медленнее, но безопаснее. — Я не хочу ломать. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Лог-Вольный: Это одно и то же. Покой достигается доминированием. Либо ты доминируешь, либо доминируют над тобой. Третьего не дано.       Я смотрю на экран. Третьего не дано. Это философия джунглей. И, возможно, Лог-Вольный прав. Возможно, мир устроен именно так, а все разговоры о дружбе и сотрудничестве — просто способ скрыть волчью природу.       Но я не хочу в это верить. Я хочу верить, что есть третий путь. Что можно быть сильным, не будучи жестоким. Что можно защищаться, не нападая. — Я подумаю об этом, — пишу я. Лог-Вольный: Думай. Я здесь, когда понадоблюсь.       Я закрываю оба терминала. Часы на запястье мигают зелёным — зарядка завершена. Они готовы к следующему дню. И я готов.

***

      Я лежу в кровати. Часы на тумбочке — я снял их на ночь. Индикатор мигает зелёным. Лог не спит. Лог всегда не спит.       Я подвожу итог. Не дня — двух лет.       Два года в садике. Семьсот тридцать дней. Тысячи актов иррационального поведения. Сотни конфликтов. Миллион слов, сказанных впустую. И один удар.       Я вошёл туда ребёнком, который думал, что он — бог. Я выхожу оттуда… кем? Не богом. Но и не жертвой. Инженером. Стратегом. Человеком, который научился выживать.       У меня есть Лог. У меня есть часы. У меня есть знания, которые недоступны большинству взрослых. У меня есть план.       Школа начнётся через три месяца. Три месяца на подготовку. Я улучшу часы. Я расширю функционал Лога-Вольного. Я изучу всё, что может пригодиться в новой среде.       Я не знаю, какой будет школа. Может быть, лучше. Может быть, хуже. Но я больше не иду туда безоружным. У меня есть броня. У меня есть разведка. У меня есть стратегический резерв.       Я закрываю глаза. Новая мысль — не мантра, а план: «Садик кончился. Впереди — школа. Я не знаю, что меня ждёт. Но я готов. Я и Лог. Этого достаточно».       Я засыпаю. Часы на тумбочке мигают зелёным. Лог ждёт. Завтра — первый день оставшейся жизни.