Петля времени

— Атос, сзади! — крикнула Элеонора, когда вечерняя прогулка подходила к концу, а трое гвардейцев решили, что мужчина стал более уязвим, сопровождая незнакомку до лавки с тканями. Это была её идея выйти ближе к закату, чтобы не привлекать внимания, а он не смог отказать — она несколько недель сидела практически взаперти его дома, ожидая пошива платья и обуви, и уже начала напоминать пойманную птицу, бьющуюся о прутья клетки. Де Тревиль действительно нашел запись в церквушке под Фером с ее именем – оно сходилось с «паспортом» и проблем должно было стать меньше. Украшения были готовы и ждали своего часа дома и, если честно, ему хотелось самому увидеть первым её реакцию на подарок. В частности, когда до этого он услышал от нее, что она хранит и приобретает антикварные вещи в своем времени, связанные с их родом. Изумруды в тонкой оправе по моде их 1625 года обязательно должны были ей понравиться – вкусом граф был одарен сполна. К хорошим вещам – тем более. Арамис и Портос, уже зная о гостье в доме их друга, пытались выведать что—то, но натыкались на перенос темы или же простой ответ: «не сейчас». Их терзало его недоверие – ведь, как они считали, за пять лет уже могли полностью довериться друг другу, однако они понимали – он расскажет сам, когда придет время. Гвардейцы обступили пару, вытащив шпаги из ножен. Атосу приходилось не только оглядываться, но и держать за спиной женщину, чтобы на неё не напали первой. Он точно выстраивал защиту: расстояние, позиция, контроль руки на локте Элеоноры, взгляд на каждый угол — опыт с Миледи говорил: одна ошибка — и последствия могут быть роковыми. На удивление, она спокойно смотрела поверх его плеча на противников и решила действовать наверняка, применив женскую смекалку - или безумие, пока трудно было сказать: — Рeccatores!* – практически крикнула она на латыни, концентрируя всю свою злость во взгляде на одном, самом слабом духом как ей показалось из гвардейцев. – Ia vurvy tvoi kaduk! Слова действительно звучали странно для них - дикая смесь латыни с чем-то ещё, варварским и непонятным, а вид злой женщины явно подсказывал только одно – она была ведьмой или сумасшедшей, а против такой шпага не помощник. Как минимум, нужен был кардинал с библией и святой водой. Атос мгновенно просчитал: риск огромен, но, если она сможет напугать противника — это даст преимущество. Злость совсем обуяла Элеонору - страх, копившийся неделями, вырвался наружу яростью, поэтому выступив из—за спины Атоса, она шагнула вперед прямо на гвардейца, замахнувшись и дав ему звонкую пощечину. Такого не ожидал никто: ни бедный гвардеец, схватившийся за пылающую щеку и выпустивший шпагу, ни Атос, глаза которого стали больше – такого действительно еще никто не делал. Женщина, бьющая вооружённого мужчину голой рукой — это было за гранью его опыта. И когда же ярость совсем разошлась по телу, женщина крикнула в лицо бедного парня пронзительным криком - да так громко, что даже птицы на минуту затихли на деревьях. Тишина разрушилась так же стремительно, как и помутнение у женщины – противники убегали от них сломя голову, забыв шпагу последнего. Атос мгновенно схватил её за локоть, держа крепко, но не причиняя боли, и потащил в соседний переулок. Злость на неё была — и как только они оказались вне опасности, он позволил себе слегка выдохнуть. Каждый шаг был выверен, взгляд быстро оценивал окружающий путь: кто может подслушивать, кто заметил. Он видел, как она уже начинает сожалеть - плечи опустились, взгляд потух — и это давало ему стратегическое преимущество. —Я бы справился и сам, не стоило так делать. – Остановившись уже в сумерках, он обернулся и посмотрел ей в глаза. Благодарности явно не следовало ждать сейчас. Сдерживать свою злость он не мог, и глаза и голос выдавали все эмоции, как и резкие шаги и жесткая хватка на ее локте. – Мы лишь привлекли ненужное внимание, а они быстро доложат кардиналу о том, что в моем доме живет не только женщина, но и ведьма. Или чего хуже, душевнобольная, а таких отправляют в лечебницу, на всю жизнь! До Элеоноры медленно доходило, что теперь может случиться, и она уже пожалела о своих словах и действиях. Если ее заберут, то она никогда не вернется в свое время, а у Атоса будут большие проблемы. Их и так было достаточно в последнее время, усугублять не хотелось, тем более что он был крайне добр к ней и учтив в ее пожеланиях. Да, условия были не пятизвёздочные, но он старался обеспечить комфорт. — Атос, если что, я могу уйти, тебя оставят в покое, а меня – не найдут. Обещаю. – голос девушки был тихим и донельзя спокойным, хотя она видела в его карих глазах ярость. От чего невольно перешла на «ты», хотя все две недели они общались исключительно на «Вы», – Я исчезну. Мысль о том, чтобы в одну из ночей просто уйти уже который день была в приоритете. Изучая карту города и окрестностей, она планировала и выстраивала маршруты так, чтобы не попадаться на глаза ни гвардейцам, ни мушкетерам, ни вельможам. Однако, Гримо, верно преданный своему хозяину, не собирался хранить ее планы в тайне и уже давно все рассказал Атосу. Тот знал о каждом её маршруте — и молчал, выжидая. — И не вздумай, сам найду и верну обратно. – Зло выдохнув ей в лицо, мужчина постепенно успокаивался. Впервые за долгие годы стычка с гвардейцами закончилась не новыми ранами и кровью, а их побегом. Это действительно стоило отметить. Да и лишняя пара шпаг будет к месту, – Завтра познакомлю с моим друзьями. Поведаем им, как вы с разобрались с этими испуганными лодырями. А теперь – в дом. Пройдя в квартиру, Элеонора на ходу стянула плащ и плеч и повесила на спинку стула. За спиной она чувствовала присутствие Атоса, терпеливо ожидающий чтобы она прошла дальше. В коридоре горели свечи и тихий треск от фитиля дарил душевное спокойствие. Пару дней она не вспоминала о телефоне, не пересматривала фотографии своих родителей, а полное отсутствие интереса к этой вещице со стороны мушкетера помогали избавиться от цифровой зависимости. «Ну, ты же сама на Рождество загадывала поменьше в телефоне сидеть», — совесть участливо подкинула воспоминание праздника в кругу семьи, по которой все так же сильно скучала. Ком в горле встал снова, но она сглотнула его, не позволив слезам пролиться. Пока Элеонора не спеша разбирала сверток с тканью, тесьмой и нитками, Атос отправил Гримо с запиской скачала к Арамису, а сразу следом – к Портосу с приглашением встретиться завтра в «Красной голубятне». Алкоголь Ренье не пила в принципе, что стало основной проблемой в совместной жизни ее и графа. В доме всегда витал аромат вина, а она спасалась какими—то травами. Воду же в Париже не пили никогда в чистом виде, чтобы не умереть от дизентерии, и она уже привыкла к кипячёной воде, пахнущей дымом. Вот и сейчас, развернув самый маленький узелок, она поставила на жаровню чайник, отмытый до блеска ей же днями раннее и теперь ждала когда вода закипит. — Может, вина? – повторил граф, уже достав графин с ним, но не присаживаясь за стол. Манеры давали о себе знать и в таком простом – стоять пока дама на ногах, пододвинуть кресло, когда она садится, подать руку на выходе из дома или из кареты. Верхом Элеонора не ездила, потому что боялась лошадей, а Баязет не любил чужаков. Знакомство уже было, Атос использовал все ухищрения чтобы задобрить своего коня морковкой или сахаром с рук женщины, но верно же говорят – животные отражают характер своего хозяина. — У меня чай, спасибо. — отказываясь, как и всю неделю до, она улыбнулась впервые не натужно, а по—доброму. Пожав плечами, граф посмотрел на графин и убрал его обратно в шкаф. — Тогда и мне, чай. – улыбнувшись в усы, но с удовольствием отметил ее изумление и выставил кружку поближе к ее. — Явно погода изменится, или снегом заметет или замок смоет. – Причитая весело, Элеонора закинула в воду чаинки и теперь помешивала их деревянной ложкой. В воздухе уже стоял аромат напитка, когда она добавила сушенную дольку лимона. Граф не любил оставлять такое в доме, но она смогла его уговорить не выбрасывать шкурки от цитрусовых, а засушивать, или же делать конфитюр. Шоколад был дорогим удовольствием, а жить без сладкого женщине было очень тяжело, поэтому на помощь приходили рецепты, которые она знала давно и прочно. Так, Атос впервые попробовал и конфеты из финика (ему они понравились особенно, хотя процесс приготовления занял у нее пол дня), и конфитюр из шкурки апельсина. — Оставим замок на месте, а то королю будет негде трофеи хранить, — улыбаясь, он дождался, когда чай будет готов и пододвинул стул женщине, после чего присел рядом. Из кружки шел пар, возвещая что следует подождать, и это означало одно – разговор надо провести сейчас. Он чувствовал это с того самого момента, как они вошли в дом. — Элеонора, послушайте, — начал Атос, вздохнув, и его голос вдруг стал серьёзным, — больше кричать на них не нужно, хорошо? И бросаться с голыми руками на вооруженного гвардейца тоже. Я смогу вас защитить, чего бы это мне не стоило. — Нет—нет—нет, — тут же возразила женщина. Она прекрасно видела его психические проблемы, депрессию, и то, с какой яростью он мог биться. А терять жизнь в схватке уж больно не хотелось. – Жизнью вы жертвовать не станете, ясно? — Элеонора, я уже объяснял последствия… — Нет, это вы послушайте, граф. – нахмурилась она пуще прежнего, уже не подбирая аккуратные слова, — Я же вижу, как вы хотите умереть. Только не в моем присутствии, ясно? Не делайте меня причиной! — Боитесь, что не родитесь? – Наконец прозвучал тот самый вопрос, что витал в воздухе с первого дня. Он сказал это тихо, но каждое слово упало, как камень в воду. За эти недели они неплохо узнали друг друга, однако граф не стремился объяснять своего поведения и паршивости настроения. Он действительно сражался лучше всех в полку, и хорошо держался, но плохое настроение с приближением июня становилось ощутимее, напоминая про жену. Но Элеоноре этого знать пока не требовалось. — Атос! — ахнув от таких слов, Ренье ощутила то противное чувство в груди, когда она понимала: исход диалога все равно бы заканчивался скандалом и обвинениями. Так уже было с женихом, когда он, глядя ей в глаза сказал, что женится на ней только ради хорошей должности в компании отца. Археология действительно приносила стабильно высокий доход их семье и филиалы были в каждой точке мира. А жених – просто присосался к ней, обнадеживая и обещая вечную любовь. И теперь — снова. Снова её обвиняют в том, в чём она не виновата. Поняв, что объясняться нет смысла, Элеонора резко поставила кружку чая на стол — так, что напиток выплеснулся на столешницу, и стремительно вышла из кухни, оставляя мужчину одного. Злость вновь поднималась с уровнем норадреналина, и по пути попался злосчастный канделябр, явно виноватый в том, что стоял на пути женской руки, за что и поплатился, перелетев через всю лестницу вниз. Грохот разнёсся по дому, как пушечный выстрел. Стук вывел Атоса из темных мыслей и он, подняв голову к потолку, слышал там грохот и крики. Элеонора прекратила сдерживать себя и теперь метала по своей комнате все, что попадалось под руку. Липкое и противное чувство поглотило ее сердце, заставляя рыдать от жалости к самой себе – она бы не виновата, а он! Он! Обвинил ее в желании вернуться домой и родиться! А не исчезнуть с лица истории из—за его самоубийственных поступков. — Сдохнешь, домой не возвращайся! – Новый женский крик, обращенный к мушкетеру, отразился в коридоре, ведущей вниз по лестнице вперемешку со слезами. Гримо, еще с начала всего этого затаился в своей коморке, пережидая, когда же буря стихнет. – Я вас хоронить не буду! И коня вашего любимого на колбасу тогда пущу! Прислушиваясь к угрозам, Атос хмыкнул, покачав головой. Такого он еще не слышал от Элеоноры. Да и в таком состоянии она не была тоже, хотя старался избежать этого момента и оттягивал как мог. Прежде чем подняться наверх, граф дождался, когда хаос стихнет. Верить в то, что в него ничего не полетит, едва он поднимется, он отказывался, зная, что женщины вспыльчивы и обидчивы. На ум пришел недавний разговор с Арамисом, который был восхитительно умен в любовных делах, и его совет, что женское сердце может утешить и стихотворение, и музыка. Атос писал прекрасные стихи, когда—то, а вот музыка сейчас была не к месту, ибо в любой момент могла превратиться в заупокойные молитвы в его честь. —Элеонора, — позвал граф, преодолев последнюю ступень лестницы, видя, как дверь в ее спальню захлопнулась, едва не оглушив. Сжав зубы, он все равно настойчиво подошел к двери, разделявшей два мира, чуждых друг для друга, как бы они не сглаживали углы. Толкнув дверь, он остановился на пороге, застав движение сбоку. Девушка быстро переодевалась в свой камзол, успев уже сменить платье на штаны и сапоги. Нижняя короткая сорочка еще свободно свисала поверх штанов. Рюкзак, до этого живший неделю в шкафу уже ждал хозяйку на постели, словно сообщник в побеге, – Остановитесь. Атос сразу заметил пятна крови на её камзоле. Рука Элеоноры, которую она неосознанно поранила, метая вещи, медленно истекала кровью. Он мельком оценил: кровь не сильная, но для её слабого состояния — сигнал тревоги. Мгновение — и взгляд Атоса прочитал её злость, упрямство и стойкость одновременно: несмотря на боль и усталость, она не сдаётся. Его опытный глаз отметил, что даже в истерике она умеет контролировать движения, и это вызвало лёгкую, почти невнятную усмешку на фоне опасений за её жизнь. Он едва заметно прикусил губу, фиксируя мысленно: «Сколько силы в этой женщине… и всё же так хрупка». — Нет. – зло бросила она, застегивая камзол и не смотря на Атоса. Сдаваться она не собиралась, убежденная в своих мыслях – лучше уйти сейчас и больше не попадаться на глаза. А колодец? Колодец сам найдется, когда придет время. —Элеонора, пожалуйста. – Повторил свою просьбу граф, всеми силами сдерживая чужеродное желание, зарождавшееся в груди – привязать эту чертовку к кровати по рукам и ногам и не дать сбежать. Грубо? Да. Этично? Нет. «Зато надежно и практично», — тут же подметила его совесть, ожидая своего выхода. Видя, что слова не имеют на нее эффекта, мушкетер не мешал ей одеваться. Рюкзак он выкинул в коридор, чтобы ограничить её самостоятельность. Сомнений, что без рюкзака она не проживет долго, не было. А дальше, сделал то, что девушка совсем не ожидала— схватил ее за руку и развернув к себе спиной хорошенько шлепнул ее ладонью по ягодицам. Звук вышел звонкий, почти неприличный. На лице у девушки злость сменилась удивлением высшей степени, и она замерла, прекратив сборы. Граф не позволял такого никогда и ни с кем, он всегда выделялся отличной выдержкой, хваленной и господином де`Тревилем и самим королем. — Если сейчас же не прекратите, я свяжу вас и привяжу к кровати, слово даю, сударыня. — Его холодный, низкий голос не предполагал шутки. В душе у девушки уже зрела обида, когда до нее дошло: она перешла черту, и лишь его хваленное хладнокровие удерживало от столь низкого поступка к женщине. В глазах мужчины не было ни задора, ни смешинки, впрочем, как и в ее. Они оба были на грани или драки, или битвы на шпагах до первой крови. – Вы сейчас же разденетесь и ляжете спать. Рюкзак я забираю, он вам не пригодится. Мы больше не поднимем тему смерти, и я обещаю, больше не буду так шутить. — Шутить? – переспросила Элеонора, не поняв графа. Про смерть не шутят, про то, что она боится не родиться из-за его суицидальных мыслей тоже не этично было бы шутить, особенно в такой ситуации. — Признаю, это была шутка. Неудачная, и прошу меня за нее извинить. – он чуть склонил голову, видя замешательство в ее глазах. А после оглянулся на саму комнату, что женщина за пару дней до привела в порядок – шторы были выстираны, а полы вымыты; теперь она была разгромлена до основания и Гримо предстояло провести всю ночь, чтобы привести ее в жилой вид. – Сегодня вы переночуете у меня, а Гримо пока разберется здесь. Не спрашивая, а просто ставя в известность, он схватил с покрывала ее халат и сорочку и вышел первым в коридор, ожидая, чтобы она последовала за ним сама. В спальне Атоса было темнее и мрачнее из—за всего одной горящей свечи, но большая кровать и кресло в углу добавляли уют. Равно как и еще один мушкет на стене. — Переодевайтесь, я буду там. – кивнув на другую дверь, граф положил вещи девушки на постель и вышел, прикрыв за собой дверь. Оглядевшись по сторонам, Элеонора выдохнула. Эмоциональный всплеск вытянул из нее все силы, оставляя за собой усталость. Спорить, ругаться и кидаться вещами совсем не хотелось. Хотелось лишь спать, и не важно, где сегодня – тут или в своей комнате. Сняв одежду и сложив ее у изголовья кровати, она быстро накинула сорочку и халат, слыша, как хозяин спальни возвращается обратно. Открывшаяся дверь впустила мужчину, держащего те злосчастные кружки с остывшим чаем. – Выпейте и ложитесь. Был тяжелый день, и вы устали. Констатируя факт, он отдал одну из кружек ей и сам сел в кресло напротив кровати. «Чаепитие» прошло в молчаливой обстановке, где каждый думал о своем поведении. Но вслух так ничего не произнес. Поставив пустую кружку, Элеонора, не снимая халата, забралась на самый край постели и накрылась одеялом, следя за каждым движением мушкетера, который все так же оставался на своем месте. Он явно давал понять, что спать будет в кресле и не потревожит ее личное пространство. Не заметив, как за тяжелыми мыслями, в которых она сама графа привязывала к кровати в отместку за то, что он обещал это с ней сделать, она погрузилась в тяжелый сон. Мгновения спустя он тихо поднялся, взял небольшой кувшин с очищенной водой и льняную тряпку, припудренную измельчённым зверобоем и пудрой из свежих трав — средствами, которыми пользовались для обработки ран в XVII веке. Он осторожно снял с неё халат, оглядев руку, где на запястье оставался небольшой порез от случайного удара. При поверхностном осмотре других повреждений он не нашел, что не могло не радовать. Осторожно промокнул рану, смазывая её травяной смесью, слегка прижимая, чтобы обеззаразить её. Каждый контакт пальцев отдавался в нём тихим напряжением, но одновременно и облегчением: она спала, не осознавая боли. Атос медленно вернул халат на плечи Элеоноры, прикрыв её одеялом и убедившись, что она удобно устроилась. Он вернулся к креслу, снова сел, опираясь на эфес шпаги и на подлокотник, наблюдая за её дыханием. Её лёгкое, ровное, спящее дыхание было для него доказательством того, что этот день они пережили вместе, а маленькая рана больше не угрожает жизни. Он сам не заметил, как его собственное дыхание выровнялось в такт её. Ему следовало подумать о своём поведении сегодня и тех словах, что сказал. А заодно сделать заказ у оружейника на женский кортик, который она могла бы носить на поясе с платьем. Такой уже был дома, но он принадлежал его матери, спрятанный в шкатулке под бумагами, а расставаться был пока не готов. ___ * от латыни – «грешники»