Петля времени

Дом стремительно погрузился в вечернюю тень. Свечи уже были зажжены, когда Элеонора в очередной раз раздражённо провела ладонью по шее, будто пытаясь стряхнуть невидимую пыль. — Это невозможно, — пробормотала она себе под нос, проходя мимо стола. — В этом доме хотя бы раз в неделю можно мыться нормально? Гримо, стоявший у стены, даже не дрогнул. — Я серьёзно, — уже громче добавила она, останавливаясь. — Вода, мыло, ванна. Это же не роскошь. Это… базовый уровень цивилизации. Слуга молча отвёл взгляд. В этот момент дверь открылась. Атос вошёл, снимая перчатки на ходу. Он слышал. Разумеется, слышал - в его доме стены имели уши, и этими ушами был он сам. Но не стал комментировать сразу. Только бросил короткий взгляд — быстрый, цепкий. Она выглядела уставшей. И раздражённой. И… живой. — Если вы закончили спорить с моим слугой о нравах Франции, — спокойно произнёс он, проходя внутрь, — ужин остынет. — Я не спорю, — тут же отозвалась она. — Я констатирую. Он ничего не ответил. Ужин прошёл почти в тишине. Элеонора ковыряла ложкой в тарелке, Гримо бесшумно менял блюда, а Атос пил вино — медленно, смакуя каждый глоток, будто прощаясь с чем-то. И когда она уже собиралась подняться к себе, мечтая лишь о том, чтобы рухнуть на кровать и забыть этот день, он остановил её коротким: — Сударыня. Она обернулась. Он стоял у стола, держа в руках небольшой свёрток. Узловатые пальцы, привыкшие к эфесу шпаги, сжимали грубую ткань почти нежно. — Подойдите. Тон — тот самый. Без обсуждений. Она подошла. Он протянул ей свёрток. Ткань была грубой, но чистой. — Что это? — с подозрением спросила она. — То, чего вам, по всей видимости, недостаёт, — ровно ответил он. Она развернула. Сначала — баночка. Плотная, глиняная. Крышка чуть прикипела. Она открыла. И тут же отшатнулась. — Боже… — выдохнула она. — Это что?! — Мазь, — спокойно сказал Атос, и в его голосе не дрогнула ни одна нотка. — Это… пахнет… — она замялась, подбирая слово, — как кухня и… птица. — Гусиный жир, — уточнил он, не меняя выражения лица. — С добавлением календулы и ромашки. — Это должно вам помочь. Она посмотрела на него. Потом снова в банку. Потом снова на него. В карих глазах — ни насмешки, ни издёвки. Только усталое терпение человека, который привык ждать. — Вы предлагаете мне… намазаться этим? — Я предлагаю вам перестать страдать от того, что вы сами не можете изменить, — холодно отрезал он. И добавил, чуть тише: — И воспользоваться тем, что есть. Он кивнул на свёрток. — Там ещё. Она заглянула, как в бездну. Мешочек с сухими травами — скромный, перевязанный простой бечёвкой. — Это…? — Для воды, — сказал он. — Настой. Лаванда. Немного розмарина. Гримо сказал, вы спрашивали про травы ещё в первый день. Если вы так настаиваете на… «нормальной ванне». В его голосе почти мелькнула тень иронии. Почти. Как отблеск свечи на лезвии шпаги. Элеонора молчала. Дольше, чем обычно. Потом снова посмотрела на банку. Скривилась. — Это варварство. — Это Франция, сударыня, — спокойно ответил он. — Варварство или нет — решать вам. — Ладно. – глубоко вздохнула. Спорить нет смысла. Сказано было так, будто она подписывает капитуляцию. Она закрыла банку и прижала свёрток к груди. — Если я завтра буду пахнуть гусём, я обвиню вас. – прозвучало с долей обиды и обвинения. — Я это переживу, — невозмутимо отозвался Атос. Она уже развернулась, чтобы уйти, но остановилась. На секунду. — Спасибо, — бросила она, не глядя на него. И вышла. Атос остался один. Он посмотрел на дверь, за которой она скрылась. И только тогда позволил себе едва заметно выдохнуть. — Нормальная ванна… — тихо повторил он. И покачал головой. Но в голосе не было насмешки. Комната встретила её всё той же тишиной. Элеонора положила свёрток на стол и некоторое время просто смотрела на него, будто надеясь, что он исчезнет сам собой. Не исчез. — Ну давай… — пробормотала она. Развернула. Снова открыла банку. Запах никуда не делся. — Господи, — выдохнула она, отворачиваясь. — Это же реально… гусь. Она поставила банку подальше, будто от этого могло стать легче. Потом взялась за мешочек с травами. Развязала тесемку. Лёгкий, сухой аромат — лаванда, что-то терпкое, древесное. Она замерла. — О… вот это уже лучше… С этим было проще. Она налила в таз горячей воды, которую заранее принёс Гримо (и когда успел, молчаливая тень?), и осторожно бросила туда щепотку трав. Подождала, глядя, как листья расправляются в воде, будто оживают. Вода начала пахнуть иначе — мягче, теплее. Она провела рукой по поверхности. Закрыла глаза на секунду. — Ладно… это я одобряю. Она умылась — медленно, тщательно, как будто пыталась смыть не только грязь, но и весь день. Плечи чуть расслабились. Дыхание стало ровнее. Мазь осталась. Она посмотрела на банку с явным недоверием. — Нет… — покачала головой. — Нет, это невозможно. Она провела пальцами по коже на шее — сухой, натёртой корсетом. Скривилась от боли. — Чёрт! Снова взяла банку. Осторожно, двумя пальцами зачерпнула совсем немного. Текстура — плотная, жирная. Она замерла. — Если я после этого превращусь в… не знаю… жаркое… И всё-таки коснулась кожи. Сначала — резко, будто боялась передумать. Потом медленнее. Растёрла. Запах ударил сильнее. — О боже… — прошептала она, закрывая глаза. Но спустя несколько секунд… Она остановилась. Пальцы замерли. Кожа под ними была тёплой. Мягче. Не такой стянутой. Она провела рукой ещё раз. Уже внимательнее. — …подожди. Она снова набрала немного мази. На этот раз — без прежнего отвращения. Аккуратно провела по запястью, где кожа была раздражена. И снова это ощущение — как будто напряжение отпускает. Она откинулась на спинку стула. Посмотрела на банку. — Ненавижу признавать, — пробормотала она, — но это работает. Тишина. Свеча тихо потрескивала. Элеонора провела рукой по шее ещё раз — уже почти автоматически. И только сейчас поняла, что перестала постоянно дёргаться от раздражения. Она вздохнула. Долго. — Ладно, граф… — тихо сказала она в пустоту. — Один-ноль. И закрыла банку уже без прежней брезгливости, почти бережно.