Однокурсник

Антону очень повезло попасть в общежитие, хоть он и был коренным жителем Москвы. Идти по коридорам незнакомого здания было странно, но трепетно, в груди стучало сердце, предвещая крутые перевороты в его жизни. Восторг вкупе с напряжением скакал по венам, но лицо так и оставалось равнодушным, лишь взгляд пронзительных изумрудных глаз сиял не затухающими огоньками счастья. В голову залезли воспоминания о волнительном ожидании ответа на его письмо. Ему было странно и постыдно так подробно распинаться перед незнакомыми людьми, но все стеснения и сомнения развеялись с ответом о поступлении и бюджетном общежитии в новом крыле университета. Почему же он подал заявку на проживание с молебными просьбами о зачислении? Ответ был достаточно зауряден и прост: квартирка семьи Петровых находилась достаточно далеко от центра, где ему предстояло проводить подавляюще большое количество времени, хоть и в неплохом районе Строгино. Так еще и напряженно неправильная ситуация в семье, с которой юноша справлялся все школьные годы, вынуждала прятаться из раза в раз где угодно, так в придачу ещё и убила всякое живое желание бороться в нем, отчего сбежать хотелось ужасно. И вот будучи первокурсником, ступая на порог общежития при хорошем институте, он готов был жить хоть с тараканами, но подальше от родных стен. Только вот вопреки его нелестным ожиданиям о советской панельке встретили его там весьма радушно и тепло, вахтерша улыбнулась ему хоть и мимолетно, но по-матерински нежно, хотя такое поведение обычно несвойственно женщинам с подобной профессией. Это вызвало приятный прилив энергии и эмоций. Ему вежливо указали дорогу на четвертый этаж, коридор которого практически полностью пустовал, а там он уже легко отыскал свою четыреста одиннадцатую комнату в соседстве со старостой второго курса Сашей Котяткиным, которого он встретил лишь через четыре дня после заезда, потому что тот успешно протусил всю первую неделю учебы. Антона это позабавило, что в будущем выгодно ему аукнулось крепкой дружбой с соседом. Да и встреча их была достаточно интересной, запоминающейся, ведь вряд ли ты знакомишься с человеком, когда его, убуханного в стельку, похоже, что с белочкой, притаскивают три крепких по телосложению мужика и укладывают на кровать так, словно это труп. А Саша и не пытается шевелиться, подавать признаки жизни, чем вводит Петрова в некоторый ступор. Правда из оцепенения его вырвали ребята, что заметили Антона случайно, так ещё лишь когда скрипнула кровать позади них. Он не знал ни одного из пришедших, не встречал их нигде ранее, но те дружно поздоровались с ним совершенно обыденно и по одному, тоже совершенно пьяно, вывалились из помещения, кроме самого привлекательного, по скромной оценке Антона. Тот с какой-то недвусмысленно теплой улыбкой и безо всякого стеснения подошел к удивленному первокурснику и протянул блистер таблеток, который Петров благополучно забрал, не сразу распознавая лекарство, и повертел в руках, как диковинку. — На, как проснется напои его двумя таблами сразу, а то заебет тебя нытьем о похмелье. Его, кстати, Саней Котяткиным зовут, — он кивнул в сторону абсолютно нетрезвого товарища, что лежал в той же позе, в какой его и положили, разве что дышал и понемногу сопел. — Он приличный, не думай чего, староста своего курса, круглый отличник даже. Только когда пьет — убухивается как в последний раз до такой степени, что совсем не шевелится, — загадочный парень едко усмехнулся, показывая ярко выраженные на челюсти клыки. У Антона была раньше похожая на Сашу знакомая: девчонка пила так, что во время похождения по клубам дружной компанией, ее туда не пускали вместе со всей воодушевленной группой, потому что она никогда не могла встать сама и валялась по всем полам и плиткам, откуда любезно ее приходилось поднимать и Антону тоже. Он кивнул, его уголки губ слегка поднялись, когда вспомнил Алёну, кажется так ее звали. Приятная ностальгия даже повеселила юношу. — Да я все понимаю, обязательно дам ему, — легко протянул юноша, подтягивая колено к груди. Он не стал сопротивляться и заинтересованно оглядел парня перед собой. Первоначальная оценка оказалась правильной, ведь тот и вблизи выглядел покрасивее других студентов, которых Петров видел ранее. Его черты беспрепятственно въедались в память, не терпя отказа. Антону казалось, что где-то он встречал этого парня, ведь весьма коротко стриженные волосы и высокий рост было достаточно легко разглядеть в толпе первого числа. Только воспоминания о том неоднозначном дне подводили и не могли воспроизвести место, где эта макушка мелькнула или появилась. Петров отвлекся на мгновение, предаваясь мыслям о празднике знаний и скоплению людей на нем, как из раздумий его выдернули звучным, но бархатисто низким голосом. — Меня Ромкой Пятифановым звать, первак, — горделиво выпрямившись, весело проговорил назвавшийся и протянул ладонь для рукопожатия, которое Антон безоговорочно принял, сказав своё имя и пожав так же крепко, что и рука напротив. Петров ответственно относился даже к таким мелочам, ведь отец учил всегда подавать себя хоть на чуточку лучше, чем ты кажешься на деле. Сильные и запоминающиеся рукопожатия — очень хороший способ зарекомендовать себя, особенно в узких кругах, о которых отец знал явно больше простого и законопослушного гражданина. — А меня Антоном Петровым, тоже первокурсник. Будем знакомы, Рома. Ухмыльнувшись, словно оскаливаясь, недавно выпивавший парень разжал пальцы и покинул комнату, махнув на прощание своей грубоватой ладонью со сбитыми костяшками. Его руки сразу же привлекли внимание Петрова, отчего вглядывался он тому вслед до самого закрытия двери, не боясь оказаться замеченным пьяным знакомым. Антон остался в легком восхищении, ведь этот Пятифанов сумел отпечататься в памяти своими точеными чертами, непослушными и торчащими локонами, хитрым, но невыразимо искренним взглядом орехово-болотного цвета. Успел запомниться так явно, что, даже прикрой сейчас Антон глаза хоть на минутку, так образ красивого и статного юноши со сгорбленной спиной всплывет перед глазами так точно, словно он стоит прямо здесь и сейчас перед ним. Для первокурсника эта встреча вышла странной, но судьбоносной. Пальцы в то же мгновение нащупали отложенный от неожиданности на кровать карандаш, и тот склонился над блокнотом, стараясь как можно скорее зарисовать запомнившееся лицо, отдаленно напоминавшее какую-то скульптуру из художественной школы, в которой провел все детство и начало отрочества юноша. Ближайшие выходные пролетели за откармливанием страдающего Котяткина, который все воскресенье рассыпался в благодарностях и извинениях на почве своего бездумного и неадекватного поведения. Антон лишь отмахивался, говоря, что подобная выходка стала хорошим знаком для начала дружбы, отчего он вполне доволен сразу узнать о пьяной стороне прилежного Саши. Тем более обживаться вдвоем стало проще, да и было время привыкнуть друг к другу, будучи не занятыми беготней по преподавателям в неучебные дни.

***

Следующая встреча с Ромой была еще страннее, ведь в понедельник он пришел к концу четвертой пары, к слову, последней, совершенно запыхавшийся, словно бежал от МКАДа до университета, не останавливаясь. Его грудь показательно быстро вздымалась, нарумянившиеся от торопливости щеки кричали о том, как тот спешил на важнейший предмет в его жизни. В силу своей взбудораженности, бросаясь незамысловатыми извинениями, Рома оглядел ряды мест для студентов. Рядом с Антоном было пустующее место, отчего опоздавший поспешил занять его, усаживаясь рядом со знакомым лицом. — Ты ж не против? — шепнул Пятифанов, кладя сумку на лавку справа от себя. — Да нет, — ответил юноша, рассматривая знакомого, — "Может он живет далеко от уника?" — подумал Антон, перелистывая страницу в тетради и на автомате записывая определение с доски. Благо, полная мозгов голова позволяла ему делать несколько дел одновременно и вполне неплохо. — О-о, класс. А какая пара щас? — понемногу он начал выравнивать дыхание и выглядеть так, словно сидит тут с самого начала. — История, а ты чего к последней паре? Далеко живешь? — задал вопрос Петров, в то время как Рома выкладывал принадлежности и понемногу втягивался в учебный процесс. Интересно было наблюдать за этим ураганом, что так быстро успокоился и стал сливаться с окружением донельзя легко. — Да не, в общажке, напротив тебя, кстати, — подобный ответ поверг в лёгкий ступор, ведь за все выходные юноша не заметил Рому ни в коридоре, да и ни во всем общежитии ни разу не пересекся с ним даже косвенно, переглядками по разные стороны общего пространства, а оказывается, что живут они нос к носу. — А опоздал, потому что проспал, да и в целом похуй мне было. — Резонно, — хмыкнул Антон, возвращаясь к предмету с бо́льшим вниманием. Он заметил, что его новоиспеченный сосед без зазрений совести списывает у Антона все последние записи, на что тот лишь убрал руку и даже добродушно подвинул тетрадь, чтобы Рома смог с ней похозяйничать, скатать все с самого начала. — Ну ты и мужик, Тоха. Выручаешь, — благодарно шепнул тот, перелистывая страницу назад. Рома начал переписывать все с самой темы сегодняшней пары, да так быстро, что за бубнежом препода все пролетело совсем незаметно и непринуждённо. Антон позволил себе понаблюдать за усердием новоиспеченного товарища, от которого так и несло свободой и живостью даже в такие моменты привычного и неспешного быта.

***

Понемногу они стали сближаться: все чаще сидели вместе на всех парах, когда приходил Пятифанов; переписывали друг у друга то одно, то другое, делясь советами о том о сём; темы занимали заранее для товарища, если у кого-то не было возможности побегать за неуловимой старостой, что радушно отдавала самые хорошие своим подружкам; готовили или ели вместе на общей для правого крыла кухне, благородно предлагая последние запасы, — в общем подружились хорошенько, хоть и непонятно как. Вдаваясь в подробности их окружения, можно сказать, что в первый год старостой стала Катя — дочка замдиректора кафедры международного права, — пресекая теплившуюся в глубине души мечту Петрова стать этим ответственным человеком, имеющим власть над сверстниками. Но, к слову, Антон, несмотря на свою невысокую должность обычного однокурсника, все так же месяц за месяцем, прикрывал друга, который часто пропадал не пойми где и не пойми с кем, откупаясь от назойливой девушки портретами или конфетами, которые та обожала, что быстро понял Антон, видя загорающиеся огоньки в глубине зелёных глазок, что по-детски наивно смотрели на сладости или рисунки. Смирнова ему чем-то напоминала младшую сестренку, которая в период пубертата стала тяжелее характером, но не утратила своей нежнейшей любви к брату и доброго отношения к нему. Староста же неожиданно оказалась благосклонной к Петрову и стала чаще закрывать глаза уже из-за самого факта его подлизывания, который был ей приятен донельзя. Ромка всегда выплачивал все свои косяки и прогулы перед Антоном в двойном размере своей дружбой. Звал на пьянки, даже если художник мог отказаться от них в самый последний момент, уезжая домой по уважительным причинам; делился, практически заставлял того питаться своей недурной стряпней, когда Тошик засиживался за рефератами и забывал поесть; таскал кофе ровно с одной ложкой сахара и в целом разбавлял его досуг, часто зависая с Котяткиным и Петровым, которые были рады другу в любое время и в любом состоянии. Так и летели дни студенческой жизни в достаточно теплых отношениях с людьми, что были всегда на расстоянии не дальше вытянутой руки. Антону нравилась самостоятельность и возможность жить и развиваться со сверстниками, а не торчать в местах, куда его пихали по собственной прихоти родители. Даже если сюда его заставили пойти именно они, ведь быть юристом прибыльно и престижно. Но все же он встретил хороших друзей в лице Саши и Ромки. Хотя если говорить о последнем, тот неожиданно надолго исчез с радаров внеучебной жизни. Восемнадцатого ноября, в пятницу, Ромка наконец-то сумел вытащить Антона из четыреста одиннадцатой комнаты, пошляться по клубам, что было совершенно странно для Петрова, который не видел друга у себя в комнате или хотя бы в общаге последние недели три, словно тот избегал его намеренно. Если уточнять, то весь ноябрь Пятифанов не попадался на глаза послушному ученику, но удивительно постоянно ходил на пары и прилежно записывал все-все конспекты, не доставляя Тоше проблем, из-за которых приходилось бы бегать за старостой и молить о том, чтобы та поставила Ромкино присутствие в журнале, когда его не было. Только вот то ли из-за обиды какой-то, то ли просто так, садился он все время сзади, не попадая в поле зрения Антона; ходил только в свою четыреста восемнадцатую и то, забегал в общагу в последние пять минут до закрытия, если вообще приходил, и пропадал в первые минуты открытия, что было совсем странно для ни капли не ранней пташки в лице Ромки. Подобное поведение не могло укрыться от Петрова, отчего где-то в сердце не раз укололо болью непонимания. Он не знал причин подобного отношения к себе и не догадывался, в чем провинился, чтобы извиниться перед тем.

***

В одинокие общажные деньки, что перестали быть легкими, Тоша все чаще меланхолично листал блокнот, обращая наибольшее внимание на собственноручно написанные портреты друзей, с краткой биографией каждого, выведенной аккуратным стройным почерком на каждом первом появлении нового знакомого лица, задерживаясь на определенных работах с привлекательным Роминым лицом с его неукротимым взглядом, что удавалось воссоздавать точно до мельчайших подробностей. Со вздохом он закрыл свой небольшой альбом, как дверь открылась, впуская порывы легкого, но противного ноябрьского ветерка, гулявшего по коридорам общежития полноправным хозяином. Шлепнули знакомые темно-синие тапочки на входе. Взгляд зеленых глаз устало обратился к нежданно пришедшему, и рот уже открылся, чтобы отчитать непостучавшего за отсутствие этикета, только закрылся он сам по себе, не издав ни звука. На пороге комнаты стоял Ромка со своей привычной ухмылкой, только в два раза шире, и предоставил изумленному взгляду Тоши два билета на концерт гастролировавших по России «Зверей», на тот момент горячо любимой и заслушиваемой Антоном группы. Рома знал о его пристрастии к поиску самых разных дисков данных исполнителей, и с каким счастьем он написал от руки реферат на двадцать страниц ради одного единственного CD с последней на данный момент вышедшей песней «Рома, извини», что стала забавной шуткой среди них по понятным причинам. С запоздалой реакцией бесконтрольной радости Антон в два прыжка добрался до товарища и зажал в самых крепких довольных объятиях, чуть ли не вываливаясь за дверь под странные взгляды парней, что были в коридоре или валялись с открытыми дверями напротив комнаты Петрова с Котяткиным. Он по-обыкновению сложился, чтобы положить лоб тому на плечо и спрятать лицо в изгибе шеи, от которой пахло Пятифановым в полной мере: недорогим табаком, морозом, щипавшим щёки и подаренным Антоном парфюмом. Рома лишь заливисто засмеялся, принимая такую благодарность за чистую монету и с удовольствием притягивая того ближе, втягивая носом ответный аромат терпкого кофе, выпитого совсем недавно, вперемешку со свежим стиральным порошком и мятой. От Антона всегда пахло чистыми и выстиранными вещами, бодрящим напитком и холодящим растением, что росло у художника на тумбочке совсем непринужденно, словно и не нуждаясь в большем. Когда же объятия затянулись чуть дольше нужного, Пятифанов не упустил возможности хорошенько потрепать друга по волосам. — Ты сумасшедший! — воскликнул Антон без стеснения и претензий, наконец отстранился и стал потрясывать того за плечи. — Где ты умудрился достать даже не один, а два билета на них?! Они же сейчас гастролируют, тебе же это раза в четыре дороже вышло! Тем более уже сегодня концерт! Рома загадочно улыбался, не отвечая ни слова, осматривал комнату соседа так, будто никогда тут не был и ничего важного не происходит. Словно все идет по его плану, что не укрывается от внимательных очей первокурсника, который во все четыре глаза пялится на почти равнодушного товарища. Антон наконец отпускает друга, но с несползающей улыбкой решается подшутить над ним, хотя бы как-то оправдывая исчезновение и столь неожиданное появление. — Извиняешься, да-а-а? — Пф, и за что же? На пары я гонял исправно, ты видел. Проебов за мной нет, — пожал плечами Ромка, с ухмылкой рассматривая растрепанные с его легкой руки волосы Петрова, которому совсем плевать на то, как он выглядит. Ему хочется еще поиграться с ними, чтобы тот разозлился хотя бы самую малость. Антон ткнул ему в грудь пальцем с нечитаемым взглядом: — Избегал меня — вот твой главный проеб, — в той же манере ответил юноша. Все-таки до сих пор из его губ было непривычно слышать матерные слова. Рома прыснул в кулак и закрыл дверь за своей спиной, оставляя их наконец наедине без лишних заинтересованных глаз, которые вряд ли видели Антона таким живым и радостным хоть раз. — Ну, не ругайся, Тошка, — в примирительном жесте он поднял руки, показывая свои сорванные мозоли на внутренней стороне грубых, можно сказать, рабочих ладоней с удивительно ровными красивыми и длинными пальцами. За них Антон зацепился в тот же момент, находя чужие руки совершенно увлекательными для себя. — Все те разжую, забились? Ток не щас, собирайся и погнали отдохнем. Пошароебимся где-нить после концика. — Все-все, понимаю, не переживай, я тебе верю, — Антон махнул рукой и подошел к шкафу. — Ты тоже пойди переоденься, а то в спортивках совсем не комильфо, — он подначивает друга, посмеиваясь. Все же, хоть иногда хотелось увидеть Ромку в чем-то более презентабельном и необычном. Рассуждая об одежде Пятифанова, можно сразу сказать, что мало кто и когда видел его в чем-то кроме привычного спортивного костюма. Так что любая одежда будет выглядеть интереснее трех полосок на синем или черном фоне в зависимости от настроения и чистоты костюма. — Да ну тебя. Чем тебе мои адики не угодили? — шутливо интересуется Рома, уже делая шаги к выходу из чужой комнаты, совершенно не сопротивляясь нападкам со стороны хихикавшего Антон. Он знает насколько важно тому мероприятие такого уровня, потому и расстраивать его раньше времени Пятифанов не решается, да и не хочет. — Сам все знаешь. — отмахивается от него Антон, рассматривая содержимое своего шкафа. Ищет что-нибудь, что подойдет под рок-концерт хотя бы отдаленно. — Если ничего не найдешь, возвращайся, у меня потаскать возьмешь. Рома кивнул и скрылся за дверями, попутно оставляя билеты на столе. Благодаря такому сюрпризу, Петров еще больше проникся к тому тёплыми дружескими чувствами. Все же Антон все готов тому простить и даже не из-за взяток в виде дорогих билетов или съедобных подарков. Просто Рома — это Рома.