Чужая

Лана не спала. Она лежала в кровати вглядываясь в потолок и улавливая малейшие звуки, доносившиеся из-за двери. Огромный особняк погрузился в ту, особенную тишину, царящую только в таких просторных помещениях. Бессонница измучила девушку, она поднялась и тихо выскользнула в коридор. Лана остерегаясь подходить к окнам, выходящим наружу, и передвигалась без света, чтобы не привлечь внимание к дому. Она кралась вдоль стен, замирая у каждого выступа или колонны, чтобы осторожно оглядеться. Девушка вглядывалась в непроглядную темноту за стеклами, отчаянно желая увидеть свет фар автомобиля Кэйлы. С тех пор, как женщина уехала, пролетело уже несколько часов. За две недели, проведенные Ланой в этих стенах, Кэйла всегда возвращалась. То засветло, то глухой ночью, но её машина всегда въезжала во двор. И каждый раз, когда доносился звук мотора, в груди у Ланы разливалось спасительное облегчение. Иногда Кэйла возвращалась сильно пьяной. В такие вечера Лана, парализованная воспоминаниями о зверствах пьяной Вайлет, спешила укрыться в своей комнате. Она забивалась в самый дальний угол, обхватив колени дрожащими руками, и ждала, затаив дыхание. Ожидала шагов за дверью, того, что замок щёлкнет, и в комнату ворвётся пьяная женщина, посягающая на её тело. Но Кэйла ни разу не приблизилась к ней. Ни разу не ворвалась с требованием, не подняла руку, не оскорбила и не подвергла унижению. Напротив, создавалось впечатление, что Кэйла не замечает собственных внутренних демонов. Она умело скрывала душевную боль, терзавшую её изнутри, под маской холодной отстранённости, и при этом Кэйла находила в себе силы проявлять заботу. Кэйла отдала Лане комнату своей сестры. Позволила пользоваться её одеждой — простой, элегантной и удобной. У Ланы никогда в жизни не было таких вещей. Никогда не было своего личного пространства и собственного платяного шкафа. Даже когда она жила с матерью, их дом был крошечным, тесным, и они ютились в одной комнате на двоих. А после того, как их забрали за долги, у Ланы не осталось вообще ничего — сначала грязный общий барак, затем душная коморка у Вайлет. Кэйла докупила Лане необходимые вещи: нижнее белье и удобную обувь, не натирающую ноги, и несколько мелочей, чтобы скрасить досуг — книги, альбом для рисования, набор разноцветных карандашей. Лана смотрела на все это и не верила своим глазам. Зачем тратить деньги на рабыню? Зачем покупать ей вещи, которые вовсе не обязаны быть у бесправного существа? В этом жесте сквозила не просто доброта — это было нечто гораздо большее. Это была искренняя забота. Лана изо всех сил старалась быть полезной. Она без устали убирала в доме, готовила вкусную еду, стирала, гладила одежду. Делала все, чтобы Кэйла ни на секунду не пожалела о том, что привезла её сюда. Но Кэйла ворчала на неё, и запрещая работать ей с утра до глубокой ночи. Женщина отправляла Лану отдыхать во внутренний двор, где могла наблюдать за ней из окна своего рабочего кабинета, не позволяла девушке снова погрузиться в бесконечный, изматывающий круговорот работы. Кэйла заботилась о ней. Тихо, ненавязчиво, не требуя никакой благодарности взамен. Иногда она покрикивала на Лану, замечая, что та пытается услужить слишком уж рьяно. Но этот крик был не злым, — он был скорее встревоженным, как у человека, который всерьез боится, что девушка доведёт себя до полного изнеможения. Лана встречала такое отношение с удивлением. Четыре долгих года, с того самого момента, как её и мать продали за долги, никто не проявлял о ней заботу. Мать Ланы трагически погибла на заводе. Нелепый конфликт между рабочими перерос в жестокую драку, и женщину столкнули с платформы. Она упала с огромной высоты и разбилась насмерть. Лане сообщили об этой страшной новости, когда она пришла получать свой скудный паек. Ей тогда было всего пятнадцать лет. Она стояла, сжимая в руках миску с кашей, и смотрела в глаза женщине, которая равнодушно сообщила ей о гибели самого близкого человека. Лана выживала одна. Несколько месяцев она провела в общем бараке, а затем её продали Вайлет — женщине с ледяными глазами и жесткими пальцами, оставляющими на коже жуткие синяки. И тогда Лана в полной мере узнала, что такое настоящий ад на земле. Первый день у Вайлет стал самым страшным днём в жизни Ланы. Женщина жестоко изнасиловала её в ту же ночь, когда её привезли. Лана лежала, давясь слезами, глядела в потолок, считала секунды и пыталась отделить свое сознание от того, что происходило с её телом. Она пыталась отключаться, уходить глубоко внутрь себя, туда, где не было невыносимой боли и унижения. Но Вайлет не давала ей уйти, она приказывала Лане смотреть ей прямо в глаза, заставляла чувствовать каждое мерзкое прикосновение. А потом кошмар начал повторяться каждую ночь. Вайлет таскала её с собой в дешевые клубы, где заставляла танцевать, раздеваться, терпеть прикосновения чужих рук. Там её унижали прямо за столиком, на глазах у всех, и всем было абсолютно плевать. Никто не вмешивался. Никто не смотрел в глаза испуганной девушке. Все брезгливо отворачивались. Для них Лана превратилась в пустое место, в неодушевленный предмет, который можно взять и использовать. За любое непослушание Вайлет жестоко избивала Лану. Она делала это хладнокровно, с садистским удовольствием. Иногда Вайлет била её кулаками, иногда — тяжелым ремнем, иногда — тем, что попадалось под руку. Лана научилась предугадывать удары, и научилась молчать, когда хотелось истошно кричать. У неё были переломаны два ребра и несколько пальцев. Она не могла обращаться к врачу, в лучшем случае старая горничная, которая приходила убираться, просто перевязывала её, а потом Лана часами лежала в своей крошечной комнате без окон, смотрела в потолок и ждала, пока нестерпимая боль утихнет настолько, чтобы можно было встать и снова пойти на очередное унижение. В особо тяжёлые дни Лана выходила на балкон квартиры Вайлет и смотрела вниз, в черную, пугающую пропасть между домами, и думала о том, что один-единственный шаг мог бы вмиг все прекратить. Один прыжок — и боль уйдёт навсегда, унижение закончится, и страх перестанет терзать её. Но каждый раз, когда она подходила к самому краю, что-то удерживало её. Мощный инстинкт самосохранения заставлял ее отступать от края. А потом кошмар повторялся снова. Вайлет выдумывала все новые, идевательсва, удовлетворяя свою извращенную похоть. Она делила девушку с подругами, устраивала дикие оргии, в которых Лана была просто безличной вещью, которую передавали из рук в руки. Ей казалось, что она больше не человек. Она почти перестала разговаривать. Каждое произнесённое слово могло повлечь за собой новую, ещё более жестокую порцию наказания. Девушка научилась молчать, научилась смотреть исключительно в пол, научилась исчезать, становясь тенью. Она перестала надеяться, что когда-нибудь в её жизни хоть что-то изменится. Где-то глубоко внутри она тешила себя надеждой, что Вайлет переступит черту — просто убьёт её во время своего очередного извращенного развлечения. Тогда хотя бы это все наконец закончится. Лана была уверена, что это все, что ей уготовано в жизни. Быть послушной игрушкой в руках этой женщины, терпеть боль и унижение, пока тело не сдастся под натиском. Она думала, что никогда больше не почувствует тепла искреннего прикосновения, никогда не увидит в чьих-то глазах настоящую заботу. Ей казалось, что её жизнь кончена, так и не успев начаться. Эти две недели в роскошном поместье женщины, которая привезла её сюда, стали настоящим подарком судьбы. Кэйла пугала её иногда — особенно когда выпивала лишнего, и в её движениях появлялась угрожающая резкость. Лана замирала в ужасе, когда видела, что женщина пьяна, и в голове проносились кошмарные воспоминания о том, что творила с ней пьяная Вайлет. Но Кэйла ни разу не причинила ей боли. Ни разу не прикоснулась с требованием, ни разу не ударила. Она просто молча шла в свою комнату, запирала дверь на замок и оставляла Лану одну. Сегодня Кэйла обняла её. Это объятие было таким теплым и бережным, что у Ланы перехватило дыхание. Она не помнила, когда её обнимали в последний раз. Не требовали от её тела ничего — просто обнимали, и давали почувствовать, что она не одна в этом мире. Четыре долгих года назад её так обнимала мать, перед тем как их разлучили навсегда. И сейчас Кэйла обняла её точно так же — тепло, надежно, без каких-либо условий. А потом Кэйла поцеловала её в лоб. Этот поцелуй не требовал от неё абсолютно ничего. Не принуждал, не угрожал. Он был мягким и от него по всему телу Ланы разлилось тепло, которого она не чувствовала уже очень давно. Это тепло заставляло её поверить, что мир может быть другим. Что прикосновения могут быть не только болезненными и унизительными, а нежными и бережными. Но Кэйла, кажется, сама испугалась этого порыва. Она быстро ушла из дворика, а потом уехала из дома, словно боялась посмотреть Лане в глаза. И теперь Лана стояла в коридоре, вглядывалась в темноту за окнами и думала только об одном: «Где вы? С вами все хорошо?» Шел третий час ночи, а Кэйла не возвращалась. Лана переходила из комнаты в комнату, садилась на диван в гостиной, обхватывала плечи руками и начинала раскачиваться взад-вперёд, пытаясь успокоить дрожь, которая била её изнутри. «Господи, хоть бы с ней ничего не случилось», — думала она, поглядывая в окно. Девушка пряталась за тяжёлыми портьерами, вглядывалась в темноту сада, прислушивалась к каждому шороху. Но ни звука мотора, ни света фар — только тишина. Лана всхлипнула, но тут же вспомнив, что Кэйла запретила ей плакать, взяла себя в руки, вытерла глаза тыльной стороной ладони и прошептала: — Нет, я не должна её расстраивать. Она так много для меня сделала, а я ещё реву. Она вернётся. Скоро вернётся. Может быть, подвыпившей, но она вернётся. Она не тронет меня. Она никогда не трогала меня раньше, хотя могла бы. Лана поднялась и перешла к другому окну, словно это могло ускорить возвращение женщины, вглядываясь в темноту, и в её голове проносились тревожные мысли: «Она водит выпившей. Это опасно. Если она не разобьётся — это будет чудо. Но что, если её арестовали за вождение в нетрезвом виде? Что тогда будет со мной?» Лана обхватила себя руками, стоя за портьерой, и всматривалась в тьму сада. Она не заметила, как по щеке скатилась предательская слеза. «О боже, пусть она только вернётся. Живая и здоровая. Я на всё согласна. Если она захочет, пусть возьмёт меня. Пусть делает что угодно. Я вытерплю всё. Только бы она была жива». Лана вытерла слезу и приказала себе. — А ну не реви! Кэйле это не нравится. Не смей реветь! Девушка спустилась вниз и встала перед входной дверью. — Я постою тут. А когда она придёт, я спрячусь. Я просто хочу убедиться, что с ней всё хорошо. — Тихо произнесла она. И в тот момент, когда она закончила фразу, она услышала звук тормозов. Далекий скрип, потом гул мотора, и ворота открылись. Свет фар на мгновение ослепил её, когда машина влетела на территорию поместья, выехала во двор и остановилась у дверей. Лана видела, как Кэйла вывалилась из машины и как её стошнило прямо на землю. Женщина едва стояла на ногах. Она долго искала ключи, пыталась открыть дверь, а потом ввалилась внутрь. Лана спряталась за большими напольными часами в прихожей, наблюдая как Кэйла сняла куртку и швырнула её на пол. Как сделала несколько шагов, пошатываясь, а потом её снова вырвало. А затем женщина рухнула на пол, не в силах держаться на ногах. — Госпожа! — Воскликнула Лана, выскакивая из своего убежища.