Джоанна МакТавиш

Кабинет Макарова напоминал склеп, выбеленный известью безразличия. Здесь не было ни грана той уютной роскоши, к которой привыкли другие теневые воротилы — ни мягких кожаных кресел, ни янтарного света настольных ламп, ни дорогого виски в хрустальных графинах. Только бетон. Бесконечный, холодный, стерильно-белый бетон, который, казалось, впитывал в себя не только звуки, но и само человеческое тепло. Стены, пол, даже низкий потолок — всё было выкрашено в цвет больничной палаты или операционной, где вместо молитв слышен лишь режущий ухо гул старых ламп дневного света. Они висели неровными рядами, беспощадно выжигая тени и превращая любое движение в резкую, рваную пантомиму. И тем не менее, в этой пугающей своей пустотой комнате физически ощущалась власть. Тяжелая, давящая стальная решимость человека, для которого слова «жалость» и «сомнение» были просто лишними буквами в словаре. В его руках, покрытых грубой сеткой выцветших татуировок — колючая проволока на костяшках, череп на тыльной стороне ладони, — лежало досье. Тонкая папка из плотной, уже засаленной бумаги, на обложке которой значилось имя: Джон МакТавиш. Двое суток его лучшие аналитики, цифровые ищейки и уличные крысы корпели над каждым известным упоминанием этого человека. Двое суток они рыли интернет, прочёсывали базы данных, платили информаторам. Результат, лежащий сейчас перед ним, не просто не устраивал Макарова — он вызывал в нём глухое, кипящее бешенство. Ничего. Абсолютно ничего нового. Биография, которую можно было уместить на спичечном коробке: родился, воевал, исчез. Призрак. Он медленно поднял взгляд поверх верхнего края папки. Его глаза — цвета старой стали, с застывшей в зрачках вечной мерзлотой — уставились на человека, стоявшего по ту сторону стола. Там, Влад, замер ни жив ни мертв, чувствуя на себе этот невыносимый, буравящий душу взгляд. Макаров не говорил ни слова. Он просто смотрел. И в этой тишине, нарушаемой лишь жужжанием ламп, было что-то более страшное, чем любой крик или угроза. — МакТавиш… — голос Влада сорвался на сиплый шепот, и он прочистил горло, пытаясь вернуть себе профессиональную твердость. — МакТавиш, как и все наемники. Ничего о прошлом. Ни записей о рождении, ни налоговых вычетов, ни соцсетей. Чистый лист. — Все имеют корни, Влад, — голос Макарова прозвучал негромко, почти задумчиво, и от этого задумчивости стало еще жутче. Он медленно перелистнул страницу, хотя знал каждое слово наизусть. — Семья мертва — это мы знаем. Но мертвые оставляют больше следов, чем живые. Копайте глубже. Архивы, больницы, родильные дома. Налоговые вычеты за двадцать лет до его рождения. Чеки из ресторанов, где его родители обедали в годовщину. Ищите. Мне нужно всё. Каждую крошку. Каждую пылинку. Он отложил папку и медленно, с едва заметным усилием — долгая неподвижность давалась ему с трудом, — поднялся из-за стола. Его массивная фигура выпрямилась, и тут же позади него, на ослепительно белой стене, выросла тень. Искаженная, чудовищно огромная, с непропорционально длинными руками — тень палача или демона из детских кошмаров. Макаров сделал шаг и оказался у единственного элемента в комнате, который не был ни бетоном, ни металлом. Старая карта мира. Пожелтевшая, выцветшая на сгибах, но вся испещренная мелкими, аккуратными пометками. Красные булавки, черные крестики, стрелки, сделанные маркером — карта памяти, карта войны, которую он вел десятилетиями. — Эти «призраки»… — продолжил он, и его голос из задумчивого превратился в твердый, как лезвие ножа. В нем зазвучала сталь. — Эти кукловоды, которые думают, что они неуязвимы. Они ошибаются. Они совершают одну и ту же ошибку. У каждого есть имя, которое он шепчет во сне, когда ему кажется, что никто не слышит. У каждого есть могила, на которую он боится смотреть по утрам. Найдите его могилу. Найдите слабость. Самую старую, забытую всеми, ниточку. Самую тонкую, готовую порваться от одного дыхания. Потяните за нее. Он замолчал, и его слова повисли в сухом, спертом воздухе кабинета, как петля наготове. Влад замер, боясь даже дышать. — Потяните, — повторил Макаров, чуть тише, — и весь этот гнилой, пропахший порохом ковер его жизни распустится у нас в руках. По нитке. По шву. Подчиненный, понимая, что разговор окончен, что его отпускают живым, судорожно кивнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он развернулся и быстрым, почти бесшумным шагом направился к выходу, стараясь не смотреть на тень на стене. Макаров снова остался один. Один в гудящей, выбеленной тишине. Он вернулся к столу, опустился в кресло и снова взял в руки досье. В этот раз его движения были мягче, почти нежными — так хирург берет скальпель перед самым важным разрезом. Его палец, с вытатуированной колючей проволокой, лег на фотографию. Джон МакТавиш. Улыбающийся. Слишком молодой. Слишком живой. Макаров наклонился ближе, и в его глазах, на секунду, мелькнуло нечто, похожее на уважение. Но только на секунду. — У каждого призрака есть свое привидение, МакТавиш, — прошептал он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Я просто заставлю твое явиться по зову. И тогда мы посмотрим, как ты запляшешь.

***

Атмосфера в командном центре «141-го» была густой, как грозовой воздух перед первым ударом молнии. Даже мониторы, казалось, мерцали тревожнее обычного, с лихорадочной спешкой сменяя карты местности потоками шифрованных данных, спутниковыми снимками и лицами, помеченными красными метками «цель». По громкой связи, наложенные друг на друга, звучали срочные сообщения — голоса из разных уголков планеты, взволнованные, резкие, обрывающиеся на полуслове. В переговорной, где привыкли к холоду и расчету, сейчас было душно. Дверь с гулким хлопком распахнулась, и Кейт Ласвелл влетела внутрь с таким лицом, что даже капитан Прайс, который стоял у карты, нервно сжимая потухшую сигару, мгновенно обернулся. Он почуял перемену — тем животным, солдатским чутьем, которое не раз спасало ему жизнь. — Все! Слушайте сюда! — голос Ласвелл, обычно ровный, аналитичный, холодный как скальпель, сейчас резал спертый воздух, как лезвие. В нем звенел металл. — Макаров активизировал «Волков». Они вышли из тени. И их цель, — она сделала паузу, давая словам упасть на стол тяжелыми гирями, — не мы. Пока что не мы. Газ и Соуп, которые только что проверяли оружие — привычный, почти медитативный ритуал перед любой операцией, — замерли. Пальцы Газа застыли на затворной раме. Соуп медленно поднял голову, и в его глазах застыл вопрос. Взгляд Ласвелл скользнула по ним, ничего не выражая, и тяжело, с какой-то почти физической болью, остановилась на МакТавише. — Джонни… присядь, — сказала она, и в ее интонации прозвучало нечто, от чего у Соупа внутри все похолодело. Это не был приказ командира. Это была просьба друга. Предупреждение человека, который боится, что сейчас земля уйдет из-под ног. — Пожалуйста. Присядь. — Что происходит, Кейт? — спросил он, оставаясь на ногах. Его челюсть была сжата, в голосе появились жесткие нотки. Он не любил сюрпризов. Солдаты не любят сюрпризов. Сюрпризы убивают. Ласвелл вздохнула, и этот выдох был тяжелее, чем любой груз за ее плечами. Она взяла планшет, ее пальцы резко, почти агрессивно залистали файлы, пока на экране не появилось изображение. Размытое, зернистое, снятое камерой наблюдения или телефоном-шпионом — но достаточно четкое, чтобы разглядеть лицо. Девушка. Темные волосы, собранные в небрежный хвост. Острые скулы, губы, решительно сжатые губы. Во взгляде, устремленном куда-то в сторону — смесь вызова, усталости и вечной готовности к удару. — Макаров нашел свою зацепку, — голос Ласвелл стал тише, словно она боялась разбить хрупкую тишину своими словами. — Его люди рылись в архивах, как крысы в канализации. Они откопали то, о чем не знали даже мы. О чем не знал даже ты. — Она перевела дух, набираясь смелости, и посмотрела ему прямо в глаза. В ее взгляде не было жалости — было сочувствие. Это было хуже. — Его новая цель — Джоанна МакТавиш. Твоя младшая сестра. Повисла гробовая тишина. Абсолютная. Даже гул вентиляции, казалось, замер, испугавшись этих слов. Газ перестал чистить затвор — его пальцы замерли на полпути. Прайс медленно, очень медленно затушил сигару о край пепельницы, даже не почувствовав жжения. Он не отводил взгляда от лица Соупа. Он знал, что сейчас произойдет. Соуп замер. Словно время остановилось. Он смотрел на фото, и его мозг, тренированный, быстрый, просчитывающий варианты в доли секунды, сейчас отказывался складывать картинку. Сестра. Слово было чужим, пустым, лишенным всякого смысла. Оно стучало в висках, как молоток. Сестра. У него не могло быть сестры. Не могло. — Что? — это был даже не вопрос. Это был хриплый, рваный выдох человека, в которого выстрелили в упор. Полный отторжения, боли и неверия. — Это… ошибка. Какая-то ошибка. У меня нет… — Родители отдали её в приют через год после твоего рождения, Джонни, — мягче, но всё так же твердо продолжила Ласвелл. Она говорила так, словно вынимала пулю — быстро, аккуратно, не давая боли растечься. — Они очень хотели второго сына. А родилась она. Ты ничего не мог знать. Никто не мог. Она отложила планшет на стол, и тот легонько стукнул по дереву — звук показался оглушительным. — Теперь Макаров знает. — продолжила Ласвелл. — Он не стал брать её силой — он ведет охоту. Выслеживает. Как зверя. И… они уже предприняли первую попытку. У нас есть запись с камер города. Ласвелл снова коснулась планшета, и на центральном мониторе, во всю стену, замигало зернистое, дерганое видео. Камера наблюдения, установленная на автозаправке на окраине чужого, незнакомого города. Джоанна выходила из мини-маркета — обычная девушка, с бутылкой воды в руке. И тут что-то изменилось. Её поза мгновенно переменилась: плечи напряглись, голова чуть повернулась, не выдавая движения, а глаза… глаза за секунду считали угрозу. Она замерла на долю мгновения, как волчица, учуявшая ветром запах капкана. А потом, не поворачивая головы, она резко рванула в сторону — влево, к ряду мусорных баков — буквально за долю секунды до того, как черный внедорожник без номеров затормозил с визгом у самого въезда. Началась погоня. Камера переключалась на другую, потом на третью. Уличные камеры фиксировали каждый рывок. Джоанна не бежала слепо, не впадала в панику — она действовала. Петляла, как заяц, ныряла в тесные, грязные проходы между гаражами, использовала припаркованные фуры как укрытие, перебегала дорогу за секунду до того, как из-за угла вылетала очередная черная машина. В одном кадре она внезапно сменила направление, подбежала к трехметровому забору из рабицы и… перемахнула через него. С грацией, с кошачьей, отточенной в тысячах подобных побегов пластикой, она перекинула тело через колючую проволоку, не поцарапавшись, и исчезла в темноте канализационного люка. Внедорожник застрял в тупике, люди в черном выскочили, заметались — и ничего не нашли. — Чёрт… — невольно вырвалось у Газа, и в его шепоте сквозило неподдельное, почти благоговейное уважение. Он никогда не видел, чтобы гражданский — а она была гражданской — так работал. — Да она… она их водит за нос. Как заправский оперативник. На последнем кадре, снятом дальней камерой, она вынырнула из люка в другом районе — грязная, тяжело дышащая, но живая. Быстро огляделась по сторонам, оценивая, нет ли хвоста, и быстрым, уверенным шагом скрылась в подъезде старой панельной многоэтажки. — Наши агенты прибыли на место через пять минут, — голос Ласвелл был ровным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны. — Ни её, ни людей Макарова. Она испарилась. Растворилась. Словно её и не было. Соуп стоял, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Он не смотрел на Ласвелл. Он смотрел на экран, на то место, где только что была девушка — его кровь, — и в голове билась одна мысль. — Как… — его голос сорвался, сел, потеряв всю солдатскую выучку, всю броню. — Её досье. Расскажи о её досье. Всё. Каждую строчку. Ласвелл снова взяла планшет. На этот раз её пальцы не дрожали — она взяла себя в руки. Но в голосе всё равно пробивалась горечь. — Джоанна МакТавиш. Родилась на год позже тебя. Ей двадцать пять. В приют «Святого Игнатия» в Глазго её сдали под предлогом «тяжелого материального положения семьи». Она пролистала несколько страниц, и лицо её стало еще жестче. — Приют… был не из лучших. Система старая, жестокая. Дисциплина палкой. — она замялась на секунду, — Побеги. Множественные побеги. Первый — в десять лет. Её находили через три дня на вокзале. Она пыталась уехать в Лондон. С собой — рюкзак и старая кукла. Ласвелл посмотрела на Джона, и в её взгляде читалось невысказанное: ты понимаешь, что это значит? Ты понимаешь, что она пережила? — С четырнадцати лет её следы теряются в системе. Небольшие кражи — еда, одежда. Ничего серьезного. Уличные банды, но скорее как способ выжить, чем как образ жизни. Она никому не давала к себе прикасаться. Кличка — «Сорока». За то, что тащила всё, что блестит и может помочь выжить. Ласвелл пролистала до последней записи. — Последние три года она работала механиком в полулегальной мастерской в Вильнюсе. Ремонт иномарок, подгонка деталей без документов. Живет одна. Подвал одной из многоэтажек, окна на уровне тротуара. Ни друзей, ни связей, ни любовников. Она положила планшет на стол. — И главное, Джонни… Она не знает о тебе. В её мире тебя не существует. Она просто выживала. Одна. Всю свою жизнь. Каждый божий день. Одна. Соуп медленно, будто под весом невидимого груза, опустился на стул. Сел тяжело, как старик. Вся его ярость, вся решимость, все годы службы — всё это куда-то ушло, сменившись ошеломляющей, гнетущей пустотой. Он смотрел на фото девушки, которая была его кровью, его плотью, но оставалась абсолютно чужой. Незнакомкой. И в этой пустоте начинало зарождаться что-то новое — острое, болезненное, невыносимое. — Но она же так похожа на меня, — прошептал он, и голос его дрогнул. Он вглядывался в пиксели изображения так, будто пытался прожечь экран взглядом. — Тот же ирокез… ну, если приделать его, черты более мягкие… а я… я вылитый. Его палец дрогнул, поднялся, едва не коснувшись холодного экрана. И замер. Впервые за долгие годы, за десятилетия одиночества и войны, он увидел в другом лице не просто черты, не просто совпадение. Он увидел отражение. Тот же разрез глаз, тот же упрямый, чуть выступающий подбородок, та же манера сжимать губы в тонкую полоску перед решением. Только мягче. Только женские. Красивые. Её глаза смотрели на него с экрана — уставшие, но не сломленные. И они были его глазами. — Она… — голос Соупа сел до хрипоты, и он сглотнул ком, стоящий в горле. — Она моя кровь. Это вырвалось с внезапной, животной, почти первобытной силой. Пустота внутри него в одно мгновение заполнилась чем-то другим — жгучим, незнакомым, всепоглощающим. Это было глубже долга. Глубже присяги. Глубже даже вины за то, что он ничего о ней не знал. Это был инстинкт. Выдернутый из самых потаенных глубин, из тех слоев души, о которых он сам не подозревал. Он поднял голову. Его глаза, влажные, но твердые, встретились с взглядом Прайса. В них больше не было растерянности. В них горело пламя. — Она не знает, кто я. — сказал Соуп, и его голос снова обрёл сталь, но теперь в этой стали слышался звон — звон родства. — Но она увидит это сама. Я заставлю её увидеть. Гоуст, который всё это время стоял в тени, у дальней стены, скрестив руки на груди, медленно кивнул. Никто не увидел его лица под маской, но сам жест — этот скупой, уверенный кивок — был красноречивее любых слов. Принято. Понял. Прайс молча кивнул. Он вытащил новую сигару, зажал её в зубах, но не прикурил. Вместо этого он уперся руками в стол, наклонился вперед, и дым от прежней, всё еще тлеющей в пепельнице сигары, заклубился в свете мониторов, затягивая напряженную, звенящую тишину дымкой. — Тогда слушай и запоминай. — Капитан заговорил тихо, но так, что каждое слово врезалось в память. — Она не знает о тебе. Она не доверяет никому — это мы уже видели. И теперь, в её глазах, мы — еще одна банда с оружием, которая хочет её похитить, пытать или убить. Любой неверный шаг. Любой громкий звук. Любой резкий жест — и мы потеряем её. Навсегда. Она уйдет в тень, и Макаров найдет её раньше нас. Прайс посмотрел на Гоуста, чья маска в полутьме казалась одним лишь черепом. Затем перевел взгляд на Соупа. Тяжелый, отцовский взгляд. — Значит, работаем чисто. И быстро. — он понизил голос до шепота. — Гоуст, ты обеспечиваешь скрытое наблюдение. Никакого контакта. Даже взглядом не выдать себя. Мы должны понять её маршруты, привычки, места, где она чувствует себя в безопасности. Углы, подъезды, запасные выходы. Гоуст снова кивнул — коротко, одно движение. Но за этой скупостью скрывалась работа мысли. Он уже сейчас, в эту секунду, прокручивал в голове карту города, выстраивал возможные точки для укрытий, пути отхода на любой случай, рассчитывал углы обзора. Молчаливый, смертоносный профессионал. — А я? — спросил Соуп. И в этом одном вопросе, в его нетерпеливой, сорвавшейся интонации, прозвучала вся боль, всё отчаяние и вся надежда человека, который только что нашел то, чего лишился при рождении. Прайс вздохнул глубоко, всей грудью, как перед прыжком в ледяную воду. — Ты будешь ждать. — твердо сказал он, и в голосе его прозвучала сталь приказа, не терпящего возражений. — Первый контакт — самый опасный. Если она увидит тебя сразу… в её состоянии, в её панике… её реакция может быть непредсказуемой. Она может напасть. Или, что хуже, — убежать навсегда. Сначала мы должны дать ей понять, что мы не враги. Показать, но не спугнуть. Прайс выдержал паузу, глядя на Соупа. Потом медленно перевел взгляд на фотографию Джоанны — девушки, которая выживала в одиночку, которая не знала, что на свете есть человек, готовый умереть за неё. — И только потом… — закончил Прайс, и его голос вдруг стал мягче, почти человечнее, — …только потом ты покажешь ей, что у неё есть брат.