Абсолютная очевидность

В самом деле, Цяо Лин находила это чем-то, что удобно расположилось аккурат между «забавно до дикого» и «неиронично утомительно», потому что её лучшие друзья, братья её по сути, смелые мальчики с суперспособностями, два редких придурка, если речь заходит об их отношениях. Серьёзно, зачастую это даже не смешно, и если Сяоши она и готова это простить — в конце концов, тот дитя в теле парня за двадцать, — то Лу Гуан её в этом искренне поражал! И как они, годами уже тусуясь друг с другом каждый существующий час в сутках, расходясь, разве что, в туалет и душ, могут до того тупить и не замечать очевидного? Поначалу это забавляет искренне, потому что, заходя в ателье, где чертёнок Сяоши живёт на птичьих правах, но с такой незыблемой уверенностью, словно ему не только ателье, вся улица принадлежит, аккурат после их выпуска, и застав там Лу — домашнего Лу, одетого не так, как за студенчество все привыкли успевать, а до смешного и подозрительного большую для него футболку, пьющего чай и меланхолично жующего завтрак, Цяо Лин удивлённо моргает: — Лу Гуан? У неё даже не получается возмутиться наглости Чэн Сяоши, когда тот бескомпромиссно заявляет: «Лу теперь живёт тут!». Она даже думает: никак дошло, после четырёх лет взглядов украдкой и очевидного НСН? Ан-нет, мысль бьётся тут же, стоит увидеть коробку из-под двухъярусной кровати. Придурки! Съехались как давняя сладкая парочка, а до очевидных выводов так и не дошли. Впрочем, у Сяоши всегда было с головой туго, а Лу… Ну, Лу скрытный донельзя, быть может, так они из-за этого и мытарятся. И Цяо Лин решает: должно быть, четыре года для них слишком мало, и нужно подождать ещё? В конце концов, не всё ли равно ей, где живёт Лу Гуан, если они исправно платят аренду и работают в ателье. Тем более они работают ну… отлично. И надо же было встретиться в жизни двум людям со столь дополняющим даром! Ох, знала бы она, что ждать придётся так долго, быть может, и намекнула бы. Месяцы за работой: проявка плёнок, обычные фото и те миссии, что поначалу кажутся просто хорошей прибавкой, а после, сами по себе, обретают такой масштаб серьёзности, что и страшно, несутся быстро, один сменяя другой, и Цяо Лин наблюдает почти каждый день, как Чэн Сяоши крутится на диване, весь отираясь о спокойного и недвижимого Лу Гуана, закидывает на него руки и ноги, несёт свой дурашливый бред, а Лу и бровью не ведёт, и Цяо Лин думает: ну когда же до вас дойдёт? А до парней всё не доходит! Они с Сюй Шаньшань пьют бабл с сырной пенкой за столиком в летнем кафе, шутят и копаются в телефонах, показывая друг другу фотки и сплетни последних недель, говорят обо всём на свете ровно до момента, пока Сюй не спрашивает как само собой разумеющееся: «Лу Гуан и Чэн Сяоши уже показали тебе свои костюмы для Дуаньу?» Она не заостряет на этом внимания, говорит словно в потоке, и удивлённо косится, когда Цяо Лин убирает от губ трубочку и смотрит на неё прямо. — Не думаю, что они пойдут на Дуаньу. Лу Гуан не любит шум и толпы, Чэн Сяоши наоборот, но один он не пойдёт — наверняка зудеть весь будет от того, что Лу Гуан не с ним, а парой они пойти не могут. Потому что для этого нужно наконец-то понять, что вы пара; друзья на Дуаньу в парных костюмах не заваливаются. Но, как оказывается, Сюй Шаньшань знает парней неплохо, но не так хорошо, как сама Цяо Лин, поэтому удивлённо круглит глаза, недоумённо морщась, чтобы тут же высказать то, что определённо должно вызывать у Цяо Лин смех, возможно даже истерический: — Как? Они что, стесняются показывать, что они пара? Цяо Лин тянет кисло и ехидно улыбнуться и таки рассмеяться переливом тонкого серебра колокольчиков, и Сюй даже приходится подождать, пока она перестанет смеяться, чтобы выслушать наконец объяснение. И когда Цяо Лин объясняет всё без экивоков, Сюй возмущённо восклицает: — Они что, серьёзно? Придурки! Это ведь все знают ещё со второго года в университете! Все — да не все. В смысле, все вокруг, у кого есть глаза, мозг и уши, — да, только не сами парни, тем абсолютно невдомёк, и Цяо Лин даже начала с этим свыкаться. Они отдыхают все вместе после одной из миссий, особенно тяжёлой для Сяоши, хоть и успешной, из-за чего тот подавлен и даже не светится ярким неугомонным солнцем, как обычно, хоть и старается смеяться на шутки Цяо Лин или Сюй Шаньшань, или других парней, их давних однокашников, но все за столом чувствуют, что Сяоши напряжён, и от этого косятся на него обеспокоенно, периодически переводя взгляд на Лу Гуана, что извечно молчаливо сидит рядом с напарником и нет-нет да бросит на того грустный взгляд, пока наконец кто-то из парней не спрашивает прямо: — Ну, Лу Гуан, приголубь уже его, мы не будем изображать тошноту. Цяо Лин, отвлечённая другой беседой, убирает от лица высокий бокал с коктейлем, почти ойкает и следит взглядом за реакцией парней, а те, ну, как обычно, непонимающе вскидываются оба, смотрят вопросительно, не понимая, что именно им нужно сейчас сделать. — Эм, что ты имеешь в виду? Чэн Сяоши стучит ногой по полу, отбивая одному ему известный такт, вглядывается в приятеля непонимающе, переводя взгляд на Лу Гуана, чьё лицо выражает по меньшей мере попытку сосчитать в уме уравнение с тремя неизвестными. Дон И на то неловко выдыхает, почти краснея, приобнимая Сюй за талию, взгляд у него бегает, словно он пытается подобрать слова. — Ну… не знаю, пускай он тебя хоть приобнимет, или… ну, как-то он же должен тебя успокаивать в вашей… традиции. Ситуация пахнет абсурдом и Блю-Кюрасао, что почти у каждого в коктейле, а цветом у Лу Гуана в глазах, глазах застопорившихся, непонимающих, и все смотрят на них с Чэн Сяоши, будто бы действительно чего-то ждут. Лу Гуан выдыхает, странно и неуверенно кривясь, и только слегка сжимает пальцы на запястье Сяоши, так что все наконец облегчённо выдыхают. Чэн Сяоши расслабляется тоже, чуть светлеет лицом и лезет к Лу с какими-то глупыми шутками, увлекаясь сам и увлекая напарника, так что они и не слышат донесшееся до Цяо Лин тихое: «Так холодно, неужели они до сих пор нас стесняются? Мы же не гомофобы какие!» И радуется искренне, что парни этого не слышали, — схватили бы оба «ошибку 404». Когда они с парнями решили подзаработать на их «супер-силе», даже не скрыв её, по житейской глупости, они и не подумали, что в какой-то момент в их миссии вовлечётся полиция. И это пугает в самом деле, потому что кого бы не напугало? От тревоги и нервности этих дней Цяо Лин даже забывает, что не так с этими двумя, и вспоминает только, стоит заметить напряжённую переглядку двух офицеров, когда те смотрят на парней. И, о боже, как же она об этом не подумала? Нет, Сяо Ли и Бинь Чэнь оказываются очень хорошими, тактичными людьми, и они никогда не говорят ничего прямо, но что думают — это вот Цяо Лин очевидно, до того, что она даже не удивляется, когда при встрече, без её двух полудурков, обсуждая с офицерами, смогут ли они взяться за то дело — не то самое, где неясен мотив и много жертв (от этого они уже никак не отвертятся), а за другое, стороннее, мерзкое в самом деле, речь ведь… об изнасиловании, — Бинь Чэнь неловко посматривая на начальника, не спрашивает: — А, ну, господин Лу Гуан не будет против, что Чэн Сяоши? Кому захочется, чтобы твой парень провёл несколько часов в теле жертвы сексуального насилия? Лу Гуан будет против, не потому что он парень Сяоши (точнее, этой части он просто не осознаёт), а потому что никогда бы не захотел поставить кого угодно в такую ситуацию, пускай и знает, что Чэн Сяоши успеет выйти из фотографии, но сказать этого Цяо Лин за него не может. Она только невнятно тупится и закусывает губу, смотря то на Бинь Чэня, то на Сяо Ли, что нахмурил брови. — Они не… я думаю, Лу не оценит, но они не… Сяо Ли прерывает её, даже не дав до конца промямлить фразу: — Ну же, госпожа Цяо Лин, их отношения давно не подсудное дело, мы же не звери, двадцать первый век, Шанхай, всё понимаем, можете уж и не врать. Он говорит это спокойно и добро, он хочет, чтобы она поняла, доверилась, и от этого только тянет всхлипнуть раздосадованно. Она может и рада бы не врать, и рада, что двадцать первый век и Шанхай, да только, ну что же с этими двумя придурками сделаешь? А на самом деле… а Цяо Лин ведь не из робкого десятка, что, если… что, если просто прижать их обоих? Взять и вывалить на них это, прямо сказать: очнитесь, мальчики, ну сколько же можно мучить себя и окружающих? И она даже пьёт соджи для храбрости, даже думает сказать, но осекается, когда чеканно влетает в гостиную. Парни спят, вымотанные всеми потрясениями, сжимаются на узком для двух высоких и крепких парней диване, волосы у них спутаны, а ноги и руки хаотично закиданы друг на друга, но и то им, кажется, не мешает. И вся решимость, накопленная всей злостью на этот абсурд, оставляет Цяо Лин. Она скажет обязательно, просто… не сегодня. Чэн Сяоши похож на мёртвого: у него посеревшее лицо и обескровленные губы, а руки дрожат и не слушаются, стоит ему добраться до больницы прямо из участка, всему помятому и неумытому, и на рубашке у него, кажется, всё ещё брызги крови Лу Гуана. От одного его вида, такого раздавленного, у Цяо Лин сжимается сердце, стучит гулко в горлышке, принося боль. И ей так хочется его обнять, но Чэн Сяоши стремительный, кидается к ней, цепляясь в плечи, почти потряхивает её: — Мне сказали… мне сказали, один из оперируемых умер! Взгляд у него безумный, как у затравленного зверя, и голос пляшет от высоких до низких нот, и Цяо Лин даже открывает рот сказать: не Лу Гуан, не Лу, он бы никогда тебя не оставил! Но вместо этого выдаёт только хриплый выдох поначалу, а потом её голос сливается с криком врача: — Сяоши, глупый брат, неужели ты так и не понял, что любишь его? Что взаимно. — Господина Лу Гуана в палату терапии! Чэн Сяоши крутит головой, не слышит её тихого голоса, весь обливаясь вниманием к словам врачей, глаза распахивает широко и выдыхает облегчённо, облегчённо до того, словно ему с лёгких стянули колючую проволоку: жив! У кровати Лу Гуана он лихо падает на колени, утыкается тому носом в бедро, аккуратно, чтобы не беспокоить рану, стискивает в пальцах больничное одеяло и плачет, ревёт натурально, почти в голос, от накатившего облегчения. Лу гладит его по волосам, отстранённо, будто бы не с ними, смотрит слегка пусто в стену, пока Цяо Лин мнётся рядом, а Сяо Ли и Бинь Чэнь вежливо отводят взгляды. Как же это всё… глупо, в самом деле. И как они не поняли за столько лет, даже когда так страшно? Но своё право на голос она уже использовала, ничем не поможет, и отдаёт им право разобраться самим. Лу Гуан, размыкая неверные губы, пересохшие то ли от волнения, то ли от болезни, смотрит вдруг на Сяоши с толикой грусти и говорит: — Ужасный вышел подарок на пятую годовщину, верно, Лаопо? Цяо Лин кажется, что она умрёт. Так нелепо, так легко и просто, наконец услышав от Лу Гуана необходимое слово, а Чэн Сяоши только задирает вдруг голову, опухший, зареванный, счастливый: — Ну и придурки мы с тобой, Синьгань! И снова падает лицом в перины, обвивая бёдра Лу Гуана руками. Не такие уж и слепые, если ситуация подталкивает наконец разуть глаза.