Принудительная филология

      Свет уличного фонаря вползал в окно, рисуя на полу жёлтые прямоугольники. Ключи с тихим стуком легли на стол. Андрей сел в кресло. Пафнутий потянулся, спрыгнул с лежанки, пересёк комнату и запрыгнул на колени — горячий, мурчащий, как маленький мотор. Андрей гладил его машинально. Долго.       Подошёл к столу с котом на руках. Открыл ноутбук. Недописанная статья по Бунину. Планы семинара на будущий учебный год. Попытался читать. Закрыл. Разделся. Лёг.       Темнота. Мурчание где-то в ногах. Андрей лежал на спине, глядя в потолок.       Сначала — не картинка. Голос: «…по итогам сессии вы отчислены. Можете подать на апелляцию в течение десяти дней». Максим Аверченков, девятнадцать лет, худой, в джинсах и дешёвом свитере. Коридор меда, мокрый Питер за окнами. В руках — листок с приказом об отчислении. Он перечитал его дважды — и хмыкнул. Улыбнулся.       — Ну и пошли вы на хуй, — сказал он весело. — Все. Вместе взятые.       На улице моросило. Он вышел на крыльцо, поднял воротник, закурил.       …Призывной пункт. Большая комната с голыми стенами. Врач в белом халате, уставшая женщина, бормочет: «Годен. Следующий». Максим стоит в трусах перед столом. Печать в военник: «А-1».       …Каптёрка. Максим — на полу. Лицо прижато к бетону. Брюки спущены. Руки заломлены за спину. Рот забит тряпкой — его же подворотничком. Трое силуэтов вокруг. Один сверху — двигается, сопит. Второй держит. Третий снимает на старую Nokia. Вспышка — раз. Вспышка — два. «Смотри в камеру».       …Та же каптёрка. День. Свет от голой лампочки под потолком. Максим сидит на ящике. Перед ним — старшина.       — Значит так, Аверченков. Слушай сюда. Слушай внимательно, потому что это касается твоего будущего. И прошлого тоже. Особенно прошлого, блядь.       — Я слушаю.       — Армия — это большая семья. А в семье, как ты знаешь, бывают трудные времена. Вот сейчас, например, у нашей части трудные времена. Нам не хватает денег. Ты, наверное, заметил — сапоги у всех говно, портянки третий месяц не меняли, а в столовой вместо мяса дают… я даже не знаю, что это за хуйня. Похоже на картон. Ты ел вчерашний ужин?       — Ел.       — Это был корм для собак, Аверченков. Я серьёзно. Корм для собак с капустой. Потому что денег нет. И ты хочешь, чтобы твои товарищи и дальше ели это говно?       Максим молчит.       — Каждый солдат отдаёт долг родине. Но долг родине можно отдавать по-разному. Кто-то стреляет. Кто-то копает. Кто-то стоит на посту. А кто-то… принимает. И это тоже почётно. По-своему.       — Я не гомик.       Старшина вздыхает. Качает головой.       — Аверченков, давай начистоту. Как, по-твоему, называется человек, которого вчера ебли в жопу трое сослуживцев?       Максим молчит.       — Это не риторический вопрос. Я жду ответа.       — Я не знаю.       — Ну давай вместе подумаем. Логически. Человек. Которого. Ебли. В жопу. Кто он? — Старшина разводит руками. — Он называется пидор. Пидор — это ты. Вот ты сейчас сидишь на ящике и думаешь: «Я не гомик». А на самом деле ты пидор. Потому что вчера, при свидетелях, при вспышке, ты был пидором. Понимаешь? Это не я решаю. Это факт. Документально подтверждённый. У меня тут целая галерея.       Он открывает телефон. Показывает экран.       — Вот, кстати. Хороший кадр.       — Уберите.       — Уберу. Когда договоримся. — Старшина прячет телефон в карман. — Смотри, Аверченков. Пидор может послужить родине тем, что у него хорошо получается. Это называется специализация. Ты же не пойдёшь в разведку? Нет. Ты не разведчик. Ты пидор. Но армии нужны не только разведчики. Армии нужны и пидоры. Особенно сейчас, когда, поговаривают, грядёт ресурсный кризис. Слышал о таком? Сейчас, вон, все уже твердят — СМИ, Гринпис и эти там: нужно переходить на возобновляемые ресурсы. А пидор — это, блядь, самый что ни на есть возобновляемый ресурс. Он сегодня поработал — завтра опять может. Это экологично.       — Я сказал — нет.       — Что — нет?       — Я не буду этого делать.       Старшина перестаёт улыбаться, снова достаёт телефон. Показывает Максиму другую фотографию — крупным планом.       — У тебя мать в Питере, да? Вера Дмитриевна? Я ей отправлю. По ММС. Хочешь, чтобы Вера Дмитриевна узнала, что её сын — пидор?       Максим смотрит на экран. На своё лицо. На блестящий от вспышки пол. Молчит.       — Вот и договорились.       …Центр Москвы. Павелецкая площадь. Свет фонарей дробится в лужах. Максим стоит на тротуаре у выхода из метро, засунув руки глубоко в карманы бушлата. В город вышел час назад, отпустили до семи.       Старый «Форд», грязно-белый, притёрся к обочине. Сигнал дворниками. Максим подходит, нагибается к окну. Из салона:       — Ну и рожа. Кормят-то вас там чем, говном?       Максим молчит.       — Сколько хочешь?       — Триста, — говорит Максим. — Минет.       — Триста? Совсем охуели. В прошлый раз боец за полторы отсосал и спасибо сказал.       — Ну, значит, не ко мне.       — Ладно. Двести. Садись.       — Я сказал — триста.       — Двести пятьдесят. И не торгуйся, а то ментов натравлю.       Максим стоит секунду. И садится в машину.       ...То же место. Другая машина. Другой человек. Другой член. Ещё. И ещё. Увал за увалом. Цены: триста. Двести. Сто пятьдесят, и то после того, как клиент сказал: «Хуже тебя только бабы на Курском». Потом пачка сигарет — «Прима», дешёвая. Иногда просто еда: чебурек из ларька, тарелка супа в вокзальной столовой. Один клиент покормил в «Макдональдсе», но перед этим заставил встать на колени в туалете на заправке. На память осталась игрушка из Хеппи Мил — фигурка Капитан Крюк. Максим хранил её в сапоге, потом раздавил кирпичом за казармой. Колотил по ней минут десять, пока пластик не превратился в пыль.       …«Мамочка, меня поимели и сделали шлюхой. Я обсуживаю мужиков и отдаю им всё до копейки. Твой сын умер, больше не приезжай».       Максим перечитывает. Сжигает. Пишет новое:       «Привет, мам. У меня всё штатно, кормят нормально. Приезжай в следующую субботу, если получится. Привези сигарет, пирожков и чего-нибудь сладкого. Обнимаю».       …Чужая квартира. Задёрнутые шторы. Запах перегара и пельменей. Максим сидит на полу у дивана. На нём только трусы. Мужчина — лет сорока, плотный, с залысинами, в трениках — сидит в кресле. Пьёт пиво. Смотрит телевизор.       — Отдайте форму.       — Не.       — Мне надо обратно. В часть. Если я не вернусь — будут проблемы.       — Ты у меня сто баксов спиздил.       — Я не спиздил.       — Я слепой, по-твоему?       — Послушайте, мне очень-очень нужны были деньги, иначе бы меня отпиздили. Я с утра ничего не ел, я… мне очень нужны были. Простите… Вы добрый человек? Я же вижу, что вы добрый человек, у вас иконы. У вас вот девочка с обезьянкой на фотографии. Это ваша дочка?       Молчание.       — Пожалуйста, верните мне форму. Вы… вы на моего отца похожи, он хороший был человек, он врач…       — Всё, хорош пиздеть. Пока не отработаешь, никуда не пойдёшь.       Максим смотрит на дверь. На окна. Высокий этаж. Он не знает, какой район и как вернуться в часть — и можно ли вообще. Ночь. День. Снова ночь. Шторы не открываются. Телевизор не выключается. Максим считает часы по программам. Ток-шоу. Сериал. Новости. Снова ток-шоу. «Иди сюда». Максим встаёт. Подходит. Снимает трусы. «Молодец. В угол».       На третий день ему говорят: «Ладно, вали. Мне на работу». Кидают на пол форму. Максим подбирает. Одевается. Уходит.       …Питер. Комната в коммуналке. На столе — пачка дешёвого чая и кружка. За окном — серый двор-колодец. Максим сидит на кровати. Не двигается. Час. Два. Три.       — Максим. — Мать стоит в дверях, уже готовая уходить на смену. — Шестой месяц пошёл. Шестой. Ты хоть что-то скажи. Мне на работу через пятнадцать минут, я приду — ты так же будешь сидеть?       Он не отвечает. Она машет рукой.       — Делай что хочешь. Я устала.       Уходит.       На полу — книги. Кем-то оставленные, старые, с пожелтевшими страницами. Он наклоняется, подбирает одну — «Судьба человека» Шолохова. Открывает. Начинает читать. Просто чтобы чем-то занять голову.       …Та же комната. Книг больше. Стопки на полу. Стопки на подоконнике. Он читает запоем, сутками. Зарывается в текст, как в нору.       …Аудитория. Максим сдаёт зачёт. Старый профессор просматривает его работу:       — Аверченков. Очень хорошо. Вы, я смотрю, вообще не спите, что ли? Ну-ну. Дальше.       …Съёмная квартира в Петербурге. Маленькая кухня. Вечер. Андрей — ему двадцать семь — сидит за столом, перед ним раскрытая книга, блокнот. Пишет, не поднимая головы. В дверях кухни стоит женщина — его ровесница, в пальто, с сумкой на плече. Она уже оделась, чтобы уйти.       — Ты опять работаешь.       — У меня завтра семинар.       — У тебя всегда завтра семинар. Я тебе звонила вчера. Ты не перезвонил.       — Я заработался. Извини.       — Ты всегда заработался. — Пауза. — Я не знаю, о чём ты думаешь. Ты мне ничего не рассказываешь. Вообще. Ты как… как запертая дверь. Я стучу — ты открываешь, но внутрь не пускаешь. У тебя там что-то есть, я знаю. Но ты молчишь.       Андрей молчит.       — Почему ты поменял имя?       Андрей поворачивается. Смотрит на неё. Хочет что-то сказать. Открывает рот. Закрывает. Отворачивается обратно к столу.       — Вот. Вот это. Ты сейчас сделал это опять. Я так больше не могу, Андрей. Или Максим, как там тебя. Я не умею так, правда.       Звук закрывающейся двери. Андрей сидит неподвижно. Переворачивает страницу. Читает дальше.       …Кампус Колумбийского. Осень, мокрые листья на газонах. Андрей в новом пальто, с портфелем, идёт по аллее. В руке — чёрная папка, в папке диплом PhD. Вокруг студенты, смех, чужая жизнь. И вдруг — запах. Резкий, кислый. Андрей стоит посреди аллеи — и чувствует: воняет от него.       Он бежит в общежитие. Пальто летит на пол в коридоре, портфель врезается в косяк. Замок не поддаётся с первого раза. Ванная. Он срывает одежду, свитер трещит по шву. Встаёт под душ. Вода — почти кипяток. Он трёт кожу мочалкой, долго, яростно, плечи, подмышки, пах. Кожа покрывается красными полосами. Вытирается до скрипа. Наклоняет голову к плечу. Вдыхает. Запах. Тот же.       Он моется ещё раз. Теперь холодной водой, до лязга зубов. Скребёт кожу ногтями, оставляя белые полосы, которые через секунду наливаются красным. Снова нюхает. Воняет.       Третий раз. Мочалка уже в розовых разводах. Кожа саднит. Помогает.       Он выходит из ванной, падает на постель, зарывается лицом в подушку. И чувствует — опять. Внюхивается в наволочку, в простыню, в одеяло — то же. Он хватает рубашку с пола, прижимает к лицу, дышит глубоко, отчаянно. Рубашка пахнет им. Выдёргивает из портфеля диплом, раскрывает папку, подносит к носу бумагу с гербом и латинскими буквами. Запах перебивает даже типографскую краску. Максим закрывает глаза, и запах становится громче.       Он бежит в туалет. Падает коленями на холодный кафель, обхватывает унитаз руками, и его выворачивает. Он висит над белым фаянсом, вздрагивая, и даже в рвоте ему мерещится этот запах. Он не смывается водой, не стирается временем. Он здесь. Навсегда.

***

      О том, что этот парень наркоман, Андрей заранее не знал. Но теперь всё стало очевидно. Кажется, его звали Билли. Он сидел на краю кровати — худой, с синими кругами под глазами, в мятой футболке с логотипом какого-то ныне закрытого дайнера. Колено дёргалось. Пальцы перебирали край покрывала.       В номере тарахтел кондиционер. Телевизор на стене показывал без звука какой-то канал про рыбалку.       Андрей отвернулся к окну.       «Ну давай же, — сказал он себе. — Он дно. Пустое место. Ты можешь сделать с ним что угодно — кому от этого будет плохо? Ему? Он уже там. Ниже некуда. Тебе? А что тебе будет? Ты вообще чувствуешь что-нибудь, кроме вот этого — вот этого самого, ради чего ты сюда пришёл?»       Андрей повернулся.       — Раздевайся.       Билли моргнул. Неловко стянул футболку через голову, запутавшись в рукаве. Снял шорты. Остался в трусах с вытянутой резинкой.       — Всё снимай, — сказал Андрей.       Билли стянул трусы и как-то по-детски прикрылся ладонью.       — В душ.       Билли прошёл к ванной и замер у двери.       — А… как именно?       — Что — как именно?       — Мыться. Типа, везде или…       — Как обычно моешься. Просто вымойся. И побрей лицо. Там на полке одноразовые станки.       Билли потрогал щетину на подбородке.       — Я утром брился.       — Ещё раз побрейся. Ты небритый.       Дверь в ванную закрылась. Андрей прошёлся по номеру. Открыл ящик тумбочки — Библия и рекламка пиццерии. Сел в кресло, закинув ногу на ногу. Барабанил пальцами по подлокотнику.       Через пять минут Билли вышел — голый, лицо гладкое, но на подбородке красное пятнышко от пореза. Остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть.       — Я это… я хотел спросить. Деньги когда? А то мне…       — Закрой рот.       Билли дёрнулся. Что-то промелькнуло в глазах, но он подавил это.       — На колени, — сказал Андрей.       Билли опустился. Колени стукнулись о ковёр.       — Скажи: я шлюха.       — Я шлюха, — голос тихий, без интонации.       — Скажи: я ничтожество.       — Я ничтожество.       — Скажи: меня ебали за мефедрон.       Билли поднял растерянный взгляд.       — Я не… это… у меня не мефедрон.       Андрей прищурился.       — Что?       — Ну, это… у меня не меф. У меня мет. Это другое.       — Мне насрать, на чём ты сидишь. Повторяй за мной.       — Ну просто это… это разные вещи.       — Заткнись, сука.       Билли закивал и замотал головой одновременно.       — Понял. Извини. Меня… это. Меня ебали за мефедрон.       Андрей подошёл. Встал прямо над ним — так, что носки его кроссовок почти касались колен Билли.       — Ты знаешь, зачем ты здесь?       — Знаю.       — Скажи.       — Чтобы ты меня…       — Говори полностью. Я хочу услышать, как ты это произносишь.       — Чтобы ты меня выебал.       — В жопу.       — В жопу.       — За деньги.       — За деньги.       — Потому что ты дешёвая наркоманская подстилка, которая больше ни на что не годна.       Билли не отвечал. Плечи дрогнули.       — Я сказал: повтори.       — Я… — Билли закашлялся, вытер рот ладонью. — Я дешёвая наркоманская подстилка, которая больше ни на что не годна.       Андрей закрыл глаза. В груди было горячо.       — Ладно, хорош. — Билли встал с колен. Подобрал с пола трусы, начал натягивать. — Я это… я не буду. Извини.       Он уже надел шорты, схватил футболку, комкая, прижал к груди.       — Стоять. Ты куда?       — Я не могу. Реально. Я думал, смогу, но нет. Деньги не надо. Просто извини, я пойду.       — Ты никуда не пойдёшь.       Билли посмотрел затравленным взглядом.       — Мужик, я сказал — всё. Не надо.       — Ты взял предоплату, — спокойно сказал Андрей. — Ты не можешь просто так уйти.       — Я верну. Клянусь. Я завтра занесу, Микки знает, где я, я…       — Ты не вернёшь. Ты отработаешь её прямо сейчас.       — Я клянусь, я… — Билли уже натянул футболку, сел на кровать, начал завязывать кроссовки. — Но ты… это не нормально. То, что ты говоришь, это… Я боюсь тебя, мужик. Реально. Ты страшный.       — Я страшный? — Андрей криво усмехнулся. — Тогда я вызываю копов. У тебя же условный срок.       Билли замер. Один шнурок остался незавязанным.       — Ты этого не сделаешь.       Андрей достал телефон.       — Блядь. — Билли провёл ладонью по лицу, зажал рот. — Ты псих, реально.       — Возможно. — Андрей не двигался. — Но я плачу. А ты делаешь. Всё просто. У тебя проблемы с деньгами? Вот деньги. — Он кивнул на конверт на тумбочке. — Они твои. Просто сделай, что я говорю. Или копы. Выбирай.       Повисла пауза. Кондиционер щёлкнул и загудел громче.       Билли рванул к тумбочке. Схватил конверт.       — Эй! — Андрей шагнул к нему, но Билли уже толкнул дверь. Та распахнулась, ударилась о стену, а потом — топот в коридоре.       Андрей закрыл дверь. Вернулся в номер. Сел на край кровати. Посмотрел на телефон. Разблокировал. Заблокировал. Положил обратно. Внутри было пусто и очень, очень тихо. Он невесело усмехнулся сам себе. Даже это. Даже запуганный торчок с условным сроком — и тот убежал. У него хватило сил, инстинкта, ног. Андрей перевёл взгляд на собственные руки, лежавшие на коленях, — чистые и бесполезные. Хотелось сломать что-нибудь. Что-нибудь внутри. Выдрать эту слабость с корнем. Но её не выдрать. Она — это ты.       Сорок минут спустя — стук в дверь.       — Входи.       Микки вошёл с пакетом из фастфуда:       — А где чувак?       — Убежал.       Микки сел в кресло, открыл пакет, достал бургер:       — А чё ты одет? Вы не потрахались?       — Нет. Но он взял деньги. И убежал.       Микки восхищённо присвистнул:       — Бро. Это реально красавчик. Взял кэш и сделал ноги. Legend. — Он развернул бургер. — А чё произошло? Он типа... испугался твоего хера?       — Я стал его унижать. Он сказал, что так не может. Тогда я сказал, что вызову копов.       Микки перестал жевать:       — Бро. Ты угрожал ему копами.       — Да.       — Блядь, ты нормальный, мэн? What the hell? А он чё?       — Убежал.       Микки положил надкушенный бургер в пакет, развернул другой:       — Ну, правильно, типа. Взял деньги и убежал. А чё ты хотел? Просто, не всем по кайфу dirty talk, смирись. Попробуй что-нибудь новенькое, like... шибари, например.       Андрей молча смотрел в одну бежевую точку на стене.       — Хорошо, когда у человека есть ноги, — произнёс он задумчиво.       — Чё?       — Ничего.       Тишина.       — Эй. Ты чё?       Андрей помолчал. Потом заговорил:       — Они затащили меня туда после поверки. Я думал — ящики перетащить. Я зашёл. Дверь закрыли. — Нижняя губа дрогнула. — Их было… трое. Четверо. Сержант курил. Я помню запах… — Он сжал кулаки. — Мне связали руки. Я не кричал. Я не мог. У меня… у меня рот был…       Голос сорвался. Андрей замолчал. Плечи поднялись, он пытался вдохнуть и не мог, будто воздух стал твёрдым. И вдруг — короткий всхлип. Он закрыл лицо ладонями и завыл, раскачиваясь вперёд-назад. Слёзы текли между пальцев, капали на джинсы.       Микки сел рядом. Положил руку Андрею на спину.       — Бро. Бро. Дыши. Давай. Вдох. Выдох. Вот так. I got you.       Андрей не отреагировал — всё раскачивался, зажимая рот ладонью, и из-под пальцев вырывался утробный вой.       — Не могу, — выдавил он сквозь слёзы. — Не могу. Я… я не… — Ударил себя кулаком в грудь. — Я… я…       Микки перехватил его руку.       — Ты тут. Ты не там. Ты слышишь меня? Ты тут. Со мной. Всё. Давай, дыши. Я тебя держу. Дыши.       Андрей перестал на секунду. А потом снова этот вой в сжатые зубы. Он вцепился Микки в плечо:       — Я не мог… Я не мог никому… маме… никому… я думал… если я скажу… они узнают… они все узнают… и я… я… я не мог, Микки, я не мог, я пробовал, я…       — Тихо. Тихо. — Микки прижал его крепче, обнял и начал качать, как ребёнка. — Ты сказал. Ты мне сказал. Я тут. Я никуда не ухожу. Я не расскажу никому. Слышишь? Никому.       — Мама… — выдохнул Андрей. — Мама так и не узнала… А я хотел… Я столько раз хотел… — И снова слёзы, и плечи трясутся, и он уже почти лежит на Микки, вцепившись в его футболку, как в спасательный круг.       Они сидели так минуту, две, пять. Вой стих, дыхание стало глубже, но всхлипывания возвращались снова и снова. Микки только гладил его по спине:       — Ш-ш-ш. Всё. Это всё. Оно прошло. Ты тут. Ты со мной.       — Я… я не мог… — прошептал Андрей. — Я никому… никогда…       — Я знаю. Ты первый раз это сказал, да?       Андрей кивнул, не поднимая головы.       — Пиздец. — Микки выдохнул. Посмотрел в потолок. — Я ж тебя спрашивал тогда. Remember? «Тебя отчим в детстве ебал?» Я же шутил. А ты… бля. Ты сидел и молчал. И я не понял. Я дурак, бро. Прости.       Андрей отстранился, вытер опухшие глаза запястьем.       — Ты не дурак. Ты спросил. Я не ответил.       — Ну да. Ну да. — Микки кивнул, глядя на него с каким-то новым выражением. — Андрей.       — Что?       — Я тебя никогда не брошу. Ты слышишь? Ты мой друг. Ты мой… не знаю, кто ты. Но я тебя не брошу. Ride or die, бро. Даже если ты конченый. Даже если ты…       Андрей шмыгнул носом.       — Микки.       — Чё?       — Мне нужен новый парень.       — Я найду тебе парня, бро, не переживай, у тебя будет бойфренд. I’ll hook you up.       Андрей беззвучно усмехнулся, глядя куда-то в стену.       — Мне не нужен бойфренд, Микки. Мне нужен эскортник.       — Что?       — Мне нужен новый эскортник. И я хочу, чтобы он не убежал. Чтобы у него не было выхода. Понимаешь? Чтобы выход был только один. Через меня.       — Андрей…       — Я хочу, чтобы он не мог уйти, — заговорил Андрей с неестественной отчётливостью. — Не мог отказаться. Чтобы у него не было ног. Понимаешь? Ни ног, ни выхода, ни вариантов. Только я.       Микки уставился на него. Андрей смотрел в ответ, не моргая.       — Мэн, ты серьёзно? Ты хочешь трахнуть безногого?       — Нет, Микки, я хочу... Я хочу трахнуть обычного парня. С ногами. С руками, со всем. И чтобы этот парень... чтобы этот парень не знал, что с ним будет... И чтобы он не мог... убежать.       Микки медленно встал. Отошёл к окну. Вернулся.       — Нет. Нет, мэн. Я тебе сочувствую. Правда. То, что с тобой сделали, — это пиздец. Но ты сейчас хочешь сделать то же самое. С другим. Ты понимаешь это?       — Понимаю.       — И?       — И я это сделаю.       Микки покачал головой.       — Это пиздец, мэн.       — Я заплачу. Реально большие деньги. Тебе. Если ты поможешь мне. Если ты... найдёшь парня.       — Мэн, ты бредишь, я не буду в этом участвовать. I’m out.       — Реально большие бабки, Микки.       — Да? Ты такой дохуя богатый?       — Возьму кредит. — Голос дрогнул.       — Ты в своём уме? Ты берёшь кредит, чтобы просто изнасиловать чувака?       — Да.       Микки открыл портфель Андрея, вытащил термос. Плеснул чай в крышку-стаканчик.       — На. Пей. — Протянул Андрею.       — Я не хочу.       — Пей, я сказал. Ты сейчас не в себе. Ты только что плакал. У тебя обезвоживание. Я знаю, у меня мама медсестра. Пей давай.       Андрей взял крышку. Выпил — послушно, глоток за глотком. Чай был едва тёплый, с привкусом металла.       — Ещё.       — Я в порядке.       — Ты не в порядке. Ты хочешь взять кредит на износ. В порядке люди так не делают. — Микки снова наполнил крышку. — Пей.       Андрей выпил ещё. Поставил крышку на стол. Поднял глаза на Микки.       — Я в полном порядке. И я полон решимости.       — Полон решимости, — повторил Микки. — Звучит как название русской рок-группы. «Полон Решимости», альбом «Кредит на Изнасилование». Ты понимаешь, как это звучит со стороны? Ты профессор. У тебя есть кот. Ты читаешь «Анжелику». Ты не можешь взять кредит на износ. Это типа неправильно. Вообще всё неправильно. И ты не в порядке.       — Я в порядке, — повторил Андрей.       — Чувак, ну вспомни хотя бы про этого… про ебанутого своего.       — Про Достоевского?       — Ну да, помнишь, там чуваки решили, что они Наполеоны, и замочили одного из своих, и такие: бля-я-я. Короче, обосрались все. Вот ты щас как эти чуваки. Ты придумал себе тему. А потом ты сделаешь — и обосрёшься. Понимаешь? Это не я тебе говорю, это Достоевский тебя предупреждает. Лично. Через меня.       — Я не обосрусь, Микки.       — Ты обосрёшься! — Микки ткнул в него пальцем. — Я тебе говорю! Достоевский тебе говорит! Он для этого всю книжку написал! Ты думаешь, он просто так старался? В этом смысл русской литературы! А ты не слушаешь!       — Достоевский — морализатор, — сказал Андрей уже почти лекторским тоном, продолжая шмыгать. — Он часто жертвовал достоверностью в угоду идеологии. Достоевский хотел верить, что совесть неизбежна. Но это не доказано.       Микки долго смотрел на него. Сел. Взял бургер. Откусил. Прожевал. Спросил почти буднично:       — Ты его мочить готов? В случае чего? Я спрашиваю это не потому, что согласен, if that’s what you’re thinking. Я просто хочу понять, насколько ты поехал.       — Я не хочу его мочить.       — А чё ты хочешь?       Андрей посмотрел ему прямо в глаза:       — Я хочу, чтобы он жил. Дальше. С этим. Всю жизнь.       Микки закрыл пакет с едой.       — Ты конченый, мэн. Реально конченый. Сходи к психологу. Я серьёзно. Это не шутка. Сходи к психологу, Андрей. Потому что я тебе не психолог. Я сутенёр. Я не вывожу это.       Пошёл к двери.       — Ты уходишь?       Микки обернулся:              — Да, I need air. Я иду есть вниз. Тут душно. И ты душный.       Вышел. Кондиционер сбился с ритма и снова загудел.