Солнце по имени Феликс

      Лифт поднимался на нужный этаж так лениво и медленно, что Феликсу даже показалось, что тот не едет, а стоит, и он бы так и решил, если бы на маленьком экране цифры не менялись. Но они сменяли одна другую, пока не дошли до семнадцатого этажа. Феликс был всего раз в квартире Хёнджина и уже забыл, что друг живёт так высоко.       Интересно, сколько нужно будет неподвижно сидеть? Весь день?       Когда двери лифта открылись, Феликс бросил последний взгляд в зеркало — по просьбе Хёнджина он сегодня не красился, но, наверное, нужно было хотя бы замазать синяки под глазами и веснушки.       Хван уже ждал его за распахнутой дверью, и Феликс про себя отметил, что его одногруппник растрёпан, а взгляд его немного безумен.       — Привет, — сказал Хёнджин. — Проходи, проходи скорее.       — Привет. Ты плохо выглядишь, — обеспокоенно заметил Феликс, разглядывая бледную кожу и фиолетовые пятна под глазами Хёнджина. — Ты не спал?       — Это неважно, — отмахнулся художник, торопливо утягивая своего натурщика в зал.       Феликс ошарашено уставился на перестановку в квартире Хёнджина. Вся мебель в комнате была грубо сдвинута к двери, причём скорее всего это было сделано в спешке. У окна стояло кресло, на котором, как Феликс понял, он должен был сидеть. Рядом располагался столик, на котором стояли ваза с фруктами, бутылка воды, плеер и наушники. Из окна в комнату лился рыже-золотистый солнечный свет, мягко окутывающий кресло и стоявший перед ним мольберт.       — Проходи, садись, — Хёнджин показал Феликсу на кресло. — Фрукты для тебя. Можешь читать или что-то слушать. Так, — он оглядел натурщика. — Это не годится.       — Что не годится? — растерялся Феликс, оглядывая себя, но Хёнджин уже умчался в спальню. Честное слово, такой Хёнджин его пугал. Он выглядел одержимым и как будто не совсем адекватным.       Хван примчался со своей белоснежной рубашкой в руках и сказал:       — Надень, пожалуйста.       — Да, конечно, — спохватился Феликс. — Прости, я не спросил у тебя, в чём мне нужно было прийти.       Хёнджин не слушал. Он торопливо вытаскивал из ящика инструменты и краски, пока Феликс переодевался в его рубашку. Рубашка, кстати, была на два размера больше, и натурщик в ней откровенно тонул. А ещё вещь пахла лавандой и немного чем-то отдалённо напоминавшим духи Хёнджина в тот вечер, когда их с Феликсом заперли в гардеробной. Вспомнилась неловкость от внезапной близости, и Феликс почувствовал, как начали гореть его щёки.       — Я набросал некоторые варианты, — сообщил Хёнджин, перебирая страницы скетчбука, на которых в разных позах сидели безликие люди. Выбрав один эскиз, Хёнджин вырвал его и поставил на мольберт рядом с белым холстом. Затем он посмотрел на Феликса так, словно впервые его увидел. И Феликс бы едва ли удивился, если бы Хёнджин сейчас спросил, что это он здесь делает, потому что от такого Хвана можно было ожидать всего.       — Что-то не так? — уточнил Феликс.       Хёнджин ощутил, что захлёбывается от нахлынувших чувств. Нет, то, что он видел перед собой, было прекрасно, даже ещё лучше, чем он себе представлял, но… Как? Как он перенесёт столь прекрасную картинку перед глазами на холст? Феликс сидел в кресле в безразмерной белой рубашке, весь окутанный солнечным светом, от которого его волосы почти светились, и это вызывало в душе необъяснимый трепет. Словно ангел с небес спустился на землю и теперь сидит в его гостиной в ожидании чего-то.       — Ты можешь… — Потребовалась минута, чтобы Хёнджин прочистил горло и смог сказать: — Можешь смотреть в потолок? Вот в этот угол? — он показал на угол комнаты за своей спиной. — Ага, вот так. Чуть приподними подбородок.       Феликс послушно принял нужную позу, но Хёнджину почему-то это не понравилось. Он сам подошёл к натурщику и слегка поправил его голову, наклонив так, как ему нужно.       — Зафиксируй, пожалуйста.       — Хорошо.       — Я сфотографирую тебя так, ты не против? Мне это понадобится в дальнейшем.       — Нет, не против.       Вскоре Хёнджин спрятался за мольбертом. Эскиз он набросал за считанные минуты, работая дальше исключительно красками, смешивая их в палитре и уходя в работу с головой. Феликс всё это время молчал, стараясь не отвлекать художника, и пытался не шевелиться. Он просидел неподвижно сорок минут, после чего начала затекать шея. Время от времени, когда Хёнджин на него не смотрел, Феликс разминал мышцы, а затем снова возвращался в исходную позицию. Спустя ещё полчаса он незаметно стащил со столика плеер, вставил наушник в правое ухо, которое не было видно Хёнджину, и включил первое, что попалось в плейлисте. Музыкальные предпочтения друга он ещё не знал, и теперь была возможность это исправить. Заиграло что-то ритмичное, напоминавшее хип-хоп.       Так прошёл ещё час. И ещё. Феликс понял, что ещё немного, и он уснёт от скуки. Быть натурщиком не так уж и весело: нужно сидеть неподвижно, пялясь в одну точку. И больше ничего нельзя сделать, нельзя даже прилечь.       Ближе к двенадцати часам солнце скрылось за домом, и его лучи напрямую не попадали в комнату Хёнджина. Феликс уже опустошил бутылку с водой, съел все предложенные фрукты, дослушал до конца два плейлиста и был готов закончить третий, самый медленный, состоявший из романтических песен.       — Джинни, — позвал Феликс, и Хёнджин замер с занесённой над холстом кистью. — Мы можем сделать перерыв?       — А? — Хёнджин посмотрел на часы. — Да, конечно. Ты хочешь есть? Могу предложить чай или кофе.       — Да, пожалуйста, — оживился Феликс, встав на ноги. Кажется, у него затекло всё, что только могло. — Чай, если можно.       — Я поставлю чайник, — сказал Хёнджин и удалился.       Феликс прошёлся по комнате, разминая конечности, и с любопытством заглянул за мольберт. На холсте было его лицо, окутанное солнечным светом, точное до каждой чёрточки, до каждой веснушки. Феликс на портрете был похож на невинного ангела, глаза которого обращены к небу с молитвой. Хёнджин показал его таким светлым и тёплым, таким нежным и добрым, что реальный Феликс просто потерял дар речи. Портрет ещё не был закончен, но на нём уже отражалась суть, которую хотел передать художник. Более того, было видно, с какой неоспоримой любовью написан портрет, с какими трепетом и дотошностью были прорисованы черты лица, линия мягких губ, глаза, волосы.       Феликс ощутил лёгкий испуг и почему-то стыд. Было трудно объяснить, что он чувствовал, но это было похоже на то, что всё его лицо прямо сейчас ласково зацеловали. Незаконченный портрет сквозил чем-то глубоко личным, было в нём нечто интимное, сокровенное, трогавшее до глубины души, и складывалось впечатление, что Феликс заглянул туда, куда ему смотреть не следовало.       Нет, он наверное что-то не так понял. Феликс просто себе это придумал, не может быть такого. Просто Хёнджин очень хороший художник, только и всего. Просто так подобраны свет и всё остальное.       — Ты видишь это, да?       Феликс вздрогнул. Он не заметил, когда вернулся Хёнджин, и тот застиг его врасплох.       — Вижу что?       — Нужно больше света, — недовольно прокомментировал художник, протягивая чашку чая и тарелку, доверху забитую конфетами и печеньем. — Мне не нравится, как падает свет. Солнце ушло. Недостаточно чувственно получилось.       — А мне очень нравится, — ответил Феликс, стараясь скрыть своё смущение и подбодрить Хёнджина.       — Давай продолжим завтра? — предложил Хван. — Также в семь тебе будет удобно?       — Да, я приду.       — Пойдём на кухню, — предложил Хёнджин.       Феликс окончательно убедился, что Хёнджин за работой и Хёнджин во всё остальное время — два совершенно разных человека. За мольбертом Хван сидел, скрючившись, хмуро поглядывал на полотно и постоянно молчал, полностью погружённый в процесс. Сейчас же перед Феликсом сидел образец дружелюбия, любитель поболтать и пошутить, и такой контраст был непривычен.       — Так вот и я ему говорю, что не было такого, я ничего не помню, — продолжал свой рассказ Хёнджин. — Ещё чай? Хорошо, сейчас. Так вот, Минхо теперь каждый раз, просто каждый божий раз меня стыдит на наших попойках. Мы приехали на пляж, а было холодно, темно. Мы начали с коктейлей в баре, пили на спор, кто первый отключится. Чонин, кстати, проиграл. А Минхо, этот хитрый лисёныш, мне даже видео показал. Представляешь, я иду куда-то в темноту и кричу, что мне нужен свежий воздух! На всю, блин, округу ору, — Хёнджин рассмеялся. — С нами был ещё Джисон, так вот он снимал, как Минхо, — он встал и потянул себя за шиворот, показывая, — тащит меня за шкирку, а я упираюсь. А я ничего подобного вообще не помню! Я же их не стыжу всякий раз, когда вспоминаю, как они сломали тумбу в номере отеля и пьяные пытались её починить. О, это тоже отдельная история! Они умудрились сломать колёсико и пытались приклеить его на двусторонний скотч. Сидит Чонин, качается из стороны в сторону, пытаясь найти, где у грёбаного скотча начало. И крутит в руках этот бублик. Джисону это надоело, он отобрал скотч и зубами, представляешь? Зубами отодрал кусок в несколько слоёв. Они приклеили колёсико, перевернули тумбу, и оказалось, что приклеили-то не той стороной! — Хван расхохотался, схватившись за живот. Феликс уже чуть ли не по полу катался от смеха. — Столько стараний, а всё впустую. А скотч хороший, он не отдирается просто так. А колесо боком приклеено, я не знаю, как они выезжали из номера и как потом их не нашли и не сдали в полицию.       Феликс смеялся уже несколько минут без передышки, потому что Хёнджин рассказывал искренне, переживая все эти эмоции, что он испытывал, словно в первый раз. Он чуть не испачкал чужую рубашку, когда подносил чашку с чаем к губам в тот самый момент, как Хёнджин почти закричал:       — Мне уже в кошмарах снится эта тумбочка!       Феликса охватила практически истерика, и он плюхнул чашку на стол, сотрясаясь от смеха. В этот момент Хёнджин схватил его за руку, и Феликс понял, что ещё бы чуть-чуть, и его локоть врезался бы в пирожное.       — Ох, извини, — спохватился Феликс. — Я чуть не испортил твою рубашку, я забыл переодеться.       — Ничего страшного, — улыбнулся Хёнджин, отодвигая тарелку с пирожным дальше от края. — Так что весёлые у нас бывают гулянки, — продолжил он. — Всегда какая-нибудь херня приключается. Надо тебя как-нибудь тоже с собой взять.       Он сказал это так, между делом, но Феликс почувствовал, как он неотвратимо сближается с Хёнджином, и этот факт ему определённо нравится. Ему нравится узнавать этого человека каждый раз с новой стороны. Хёнджин словно кристалл, каждый раз поворачивающийся разными гранями и сверкающий самыми неожиданными отблесками.       Хёнджин с удовольствием слушал заливистый смех Феликса. Он готов был рассказать кучу глупых историй, потому что ему нравилось, как искренне хохочет блондинистое чудо в его белой рубашке. Наверное, он просто был эгоистом и хотел верить, что его истории хоть кого-то смешат кроме Чонина. Джисон обычно переводит шутку в сторону Хёнджина, а Минхо вообще редко смеётся, в основном только стебёт Хвана. В любом случае с Феликсом ему было комфортно.

***

      На следующее утро Феликс пришёл даже раньше семи, застав Хёнджина в ещё более безумном состоянии. Тот, кажется, вообще не спал эти два дня и жил на одном кофеине: от него пахло кофе и чем-то сладким, похожим на лимонад.       — Привет, проходи, — сказал Хёнджин. — Сегодня обещали облачность ближе к девяти. Я надеюсь, мы успеем.       Феликс прошёл к уже знакомому креслу, но на сей раз мольберт стоял ближе, практически вплотную к нему. А ещё, взглянув на портрет, Феликс отметил, что Хёнджин работал всю ночь, потому что фон портрета, которого ещё вчера не было, оказался уже закончен.       — Нам остались плечи и некоторые детали, — радостно сообщил Хёнджин, протягивая своему натурщику вчерашнюю рубашку.       Феликс послушно стянул с себя толстовку и, ощущая некоторую неловкость, снял футболку. Вчера Хёнджин тактично отвернулся, когда Феликс переодевался, но сегодня пялился на него как ненормальный, это смущало.       «Наверное, он просто устал, потому что не спал, он даже не на меня смотрит, а куда-то сквозь меня, — успокаивал себя Феликс. — Да и чего стесняться? Мы ведь друзья».       Усевшись в кресло, он принял вчерашнюю позу, но Хёнджин вдруг сказал:       — Постой. Мы можем оголить одно плечо?       — Плечо? Ладно, — согласился Феликс, расстёгивая верхние пуговицы. — Какое?       — Правое, то, что ближе к окну.       Феликс послушно опустил рубашку.       — Так?       Хёнджин оценивающе оглядел Феликса, затем подошёл и поправил воротник, на секунду прикасаясь к бледной коже. Феликс ощутил, как по телу от короткого прикосновения пробежали мурашки. Хван, по всей видимости оставшийся довольным (а судить было трудно, потому что он нахмурился и не говорил больше ничего), сел на стул за мольберт, погрузившись с головой в работу.       Хёнджин взглянул на своего натурщика, сидевшего теперь намного ближе к нему. Нужно было прорисовать детали, так что он вытащил карандаши. Он начал с чувственных губ, напоминающих лепестки цветов. Такие губы наверняка очень мягкие и нежные, и Хёнджин не сомневался, что целовать их было бы очень приятно. Он протянул руку к Феликсу и провёл большим пальцем по его нижней пухлой губе. И правда очень мягкие и горячие.       Когда он осознал, что только что сделал, то виновато взглянул в глаза удивлённого Феликса, который, кажется, даже дышать перестал.       — Крошка, — придумал себе оправдание Хёнджин, мысленно проклиная себя за потерю контроля. Нет, он такими темпами напугает парня, Феликс от него сбежит и напишет заявление о домогательствах. И будет прав, потому что Хёнджин вот вообще не умеет себя сдерживать.       — Спасибо, — пролепетал блондин, смущаясь. — Прости.       Это было безумие. Это было, блять, безумие! Его сердце учащённо билось, и это было не от трёх банок энергетиков, выпитых ночью, а от присутствия этого невинного ангела рядом. Феликс сводил его с ума, и хотя Хёнджин убеждал себя, что он всего лишь художник и что любоваться внешностью натурщика — обязанность хорошего художника, ведь ты должен любить то, что ты делаешь, и влюбляться в красоту, какую хочешь передать, но это не отрицало того факта, что Хёнджин что-то испытывал к этому белокурому мальчику. Он ещё вчера задумался об этом, едва увидев Феликса в его (в его!) рубашке под яркими солнечными лучами. Сначала списал на порыв вдохновения, на нормальность данного явления во время написания картины, на восхищение, на идеальное попадание в образ, а потом понял, что это сильнее, чем влюблённость в красоту. Это были чувства к самому Феликсу. Дожили, блять. Он свихнулся. Он запал на ангела.       Ладно. Губы он прорисует позже. Отбросив карандаши, Хван вытащил краски, решив изобразить оголённое плечо. И снова, едва стоило взглянуть на окутанное солнечным светом плечо Феликса, Хёнджина накрыло. Он замер, представляя, как белоснежная рубашка медленно сползает ниже и ниже, открывает второе плечо, ключицы, оголяет грудь, живот, спину…       Блять… Писать портрет Феликса было самой дерьмовой его идеей. Да что с ним нахуй такое? Что за мысли в голове? Откуда они?       Нужно было взять себя в руки и завершить начатое, потому что чего Хёнджин откровенно не любил, так это оставлять незаконченной работу.       Феликс в это время ощущал себя всё более неловко. Вчера он не обращал внимания, с какой тщательностью Хёнджин рассматривает его лицо, касается глазами каждой веснушки, каждой реснички, каждой линии его лица и шеи, но теперь они сидели ближе и взгляд Хёнджина можно было ощутить голой кожей примерно как прикосновение рукой.       — Джинни, — отвлёк Феликс, когда Хван завис взглядом на открытом плече. — Мне неловко, когда ты так смотришь.       Хёнджин перевёл задумчивый взгляд с плеча выше и посмотрел прямо в глаза напротив.       — Прости, я сейчас.       Побросав кисти, Хёнджин вышел из комнаты, попутно заехав себе по ноге дверью и зашипев от боли. Он выглядел рассеянным, и Феликс, облегчённо выдохнув, решил, что всё это из-за недосыпа его друга и он просто неправильно истолковал этот взгляд.       Хёнджин метнулся к раковине, включил воду и окунул в неё ладони, а затем и лицо. Нужно было что-то с этим делать. Он уже не чувствовал себя погружённым в творчество, его мысли были далеки от написания портрета. Его крыло от близости красивого юноши с ангельским лицом, и надо было это прекращать.       Несколько раз хлестнув себя по щекам, Хван вышел из ванной, собираясь с мыслями.       — Феликс, — позвал Хёнджин, когда вернулся в комнату. Его натурщик сидел всё в том же кресле, ни на минуту не прекращая быть прекрасным. — Я не могу дописать портрет сейчас, — признался он. — Извини, пожалуйста. Мы можем продолжить через неделю?       Лицо Хвана было бледным, влажным, а взгляд совершенно забитым. Феликс понял его по-своему.       — Тебе нехорошо, да? Ты ведь не спал. Конечно, я всё понимаю. Давай я приду на следующих выходных.       Он спешно начал раздеваться, и Хёнджин резко отвернулся, запрещая себе пялиться на Феликса.       — Если хочешь, я могу помочь с домашним заданием по иностранному и сопромату, — предложил Феликс. — Ты ведь всё свободное время потратил на картину, а во вторник будет тест.       Что? Какой тест?       Хёнджин прослушал половину, а потом сообразил, о чём шла речь, когда Феликс показался перед ним — одетый в свою одежду и готовый сбежать из этой квартиры, как верил Хван, на всех парах.       — Я сам разберусь, спасибо.       — Тогда я пойду? — уточнил Феликс.       — Да, конечно, — ответил Хёнджин.       — Встретимся завтра в универе.       — До завтра.       Хван закрыл дверь за блондином, затем вернулся в комнату и рухнул на диван лицом вниз. Это был какой-то пиздец, сердце заходилось в бешеном ритме. Эх, видел бы его Минхо, прибил бы за количество выпитых энергетиков. Его крыло, его натурально крыло. В груди бушевал шторм, отзываясь шумом в ушах. Пиздец. Это из-за энергетиков и недосыпа, из-за энергетиков и недосыпа… Это не из-за мыслей о белокуром мальчике с его чёртовыми губами и невинными глазками. Это всё энергетики, недосып и банальный недотрах.       Когда воздуха в нынешней позе перестало хватать, он повернул голову и нашёл глазами портрет. Недостаточно красиво. Живой Феликс выглядел добрее, нежнее, чувственнее. Портрету всего этого явно не хватало, Хёнджин плохо старается. Поддавшись порыву, он поднялся на ноги и схватил кисть.