ИИ-плагиат: по следам Пересмешника

      Нейронки, нейронки, нейронки. Вы наверняка устали от этого слова, и неважно, раздражают вас пользователи ИИ или его хейтеры (автор данной статьи, например, относит себя и к тем, и к другим, но с оговорками). Мы все страшным образом заебались в последние [сложные] годы, порой кажется, что вытаскивать наружу подобные темы — все равно что понапрасну подливать масло в этот сложный и склочный мир, который понемногу пожирает себя сам. Но вытаскивать приходится.       Я расскажу о событиях, которые привели меня в точку, где я пишу эту статью. Далее — про языковые модели с позиции человека, который изучал их с момента зарождения. Расскажу, как работает машинный синтаксис, что такое LLM-артефакты и как определить, что ваш текст пал жертвой матричного копирования, то есть был загружен кем-то в нейронку для переписывания.       Дополнительно уточню: доказать копирование на 100% невозможно без прямого признания копировальщика, но когда вы ознакомитесь с техникой, которую выработала я, то поймете, что при изрядной дотошности его можно доказать на 95-99%. Пару процентиков мы великодушно оставляем, как люди ученые, ведь нельзя отбрасывать вероятность всяких феноменальных событий и совпадений. Фе-но-ме-наль-ных. ;)       Кстати, если вдруг вы топите за ИИ-тексты, подумайте вот о чем: нейроплагиатчики ого-го как портят репутацию авторам, которые пользуются ИИ в разумных пределах. Так что их бессовестность, в некотором роде — наша общая проблема.       Вообще-то говоря, я понимаю тех, кому до пизды аутентичное творчество и его воровство. Честно, понимаю. С той же обреченной усталостью мы проходим мимо очередного поста, предлагающего скинуться денежкой на больного раком ребенка — ведь при всем желании у среднего обывателя не хватит средств, чтобы помочь всем больным детям. Кому-то вообще не особо интересны чужие дети, и это тоже можно понять… Непроходимая сложность жизни делает нас индифферентными к проблемам, которые невозможно решить, и к вопросам, меркнущим рядом с более серьезными.       Затаив дыхание в блаженном незнании [что важно, а что нет, что достойно вашего вниманья, а что нет], я держу в ладонях маленький кусочек своей души, которому еще не все равно, небезразлично; я разрешаю себе предположить, что то, что меня волнует, является важным, и уверяюсь в этом предположении, когда встречаю других, подобных мне — тех, что пострадали от маленькой миленькой проблемки, которую никто не замечает.       Итак, событие /01: человек по имени Картофель скопировал чужой текст. Мой текст.       Конкретнее — эротические сцены.       С этого, собственно, все и началось.              ______________              RE: 00       Маленький эльф любил придумывать истории.       В ту пору, когда он родился, королевство эльфов находилось под властью темной-претемной Империи Роногандр, где заправлял Владыка — жестокий тиран, подвергавший маленьких эльфов всевозможным пыткам. Каждый эльф справлялся с установленным режимом по-своему: одних тянуло исподтишка мастерить всякие механические штуки, другие покидали свою норку ни свет ни заря и возвращались лишь тогда, когда Владыка и его приспешники уже спали; четвертые заключали соглашение с Империей и сдавали самых несогласных граждан, чтобы отвести от себя гнев.       Лишь наш эльф развлекал себя тем, что придумывал истории. Звали его Барашком, хотя, как водится, «обычно его никуда не звали»; угнетенный творящимся вокруг злом, снедаемый невозможностью помочь своим братьям и сестрам, Барашек сочинял истории, в которых злодеи всегда получали по заслугам, а если кто-то кого-то и трогал, то лишь для того, чтобы доставить удовольствие. Истории он хранил у себя в голове, лишь изредка перенося на пергамент — ведь, как известно, у Владыки Роногандра глаза на затылках, и сочинительства он не особо жалует.       Шли годы, миновали десятилетия, на лике Империи одна за другой проступали трещины. Однажды она распалась, и все ее жители разбрелись. Барашек решил отправиться в кругосветное путешествие — ему было важно понять, по каким законам живут во внешнем мире, не обремененном властью Владык.       За время своих скитаний повидал вещи, в которые поверить было бы ничуть не легче, чем в его фантастические сказки. Стихийные бедствия, хтонические чудовища, прекрасные нимфы, могучие воины… Все, во что так или иначе можно было влюбиться, и он влюблялся без оглядки, впитывая многообразие этого мира, подобно губке. К тому моменту, как Барашек вновь взялся за перо, он стал большим, очень большим — и научился сочинять искусно, с некоторым пониманием сути дела.        Он не раз встречал сообщества зверьков, подобных ему. Они принадлежали к самым разным видам и расам, но были объединены любовью к общему делу. Звались они Сказателями, проживали в Писчей Стране. Сказатели сочиняли и рассказывали друг другу различные истории, ссорились, любились, занимались разнообразной ерундой, но в общем и целом — прекрасно проводили время, и не было среди них воров. Иногда воры, конечно, забредали, хватали что неровно лежит, но Сказатели набрасывались на него всей честной толпой, и позаимствованное тут же возвращали обратно, а нечистый на руку клеймился знаком позора навсегда.       Все изменилось, когда народ ИИ развязал войну когда ученые умы представили миру Золотой Грааль — волшебный предмет, позволяющий создавать что-то из ничего (или, в иных ситуациях, что-то из чего-то чужого). Доступ к Граалю был открыт даже тем, кто отродясь не умел ни читать, ни писать, ни толком думать. Разумеется, на любом поле найдутся ягодки исключений — можно не сомневаться, что где-то существуют добрые Сказатели, им не злоупотребляющие, — но злодеев появлялось много, и Барашек скоро заимел возможность в этом убедиться.       // END: 00              ______________              ______________       RE: 01       Изначально Барашку до всей этой истории дела не было. Он отличался большой любознательностью, Граалем пользовался сам, хоть и без фанатизма — для бытовых нужд или оптимизации других Граалей. Очарованный сиянием сего новшества, он не сразу заметил появление Пересмешников — разбойников, использующих Граали для кражи чужих произведений. Первыми забили тревогу Красотворцы, родственное Сказателям сообщество, облекающее свои творчества в рисунки вместо слов; всюду мелькали тревожные объявления, безутешно плакали матери, чьих детей выкрали средь бела дня. Барашек предпочел не влезать — в художественном деле он ничего не смыслил, да и на публике в ту пору не светился, слагая истории тихонько и вдали ото всех.       Но одним утром в окно его берлоги забрался лучик света. Барашек, заснувший над очередной историей, удивленно протер глаза и подумал, что пора бы, наверное, вылезать наружу. Стопки пергаментов высились до самого потолка, скоро ему пришлось бы плыть через все свои фантазии, чтобы просто добраться до ванной. Он оделся и вышел, прихватив стопку сочинений; стоял чудесный летний денек — самое то, чтобы впервые представиться миру.       Стоило маленькому-большому эльфу бросить клич, и читающие жители примчались на его зов, обступили, похвалили. Обрадовался Барашек, что кому-то в Писчей стране понравились его истории, и решил продолжать. С того момента он исправно сочинял на публику; его не тревожили периоды затишья, когда послушать приходило лишь несколько зверьков, и не волновало, что кому-то история, что он рассказывал, могла не понравиться. Барашково эго, закаленное в адской кузне Роногандра, ничего не страшилось — так ему казалось, во всяком случае.       Однажды Барашек решил прогуляться. Он много насочинял за последний год, но чужими сочинительствами интересовался мало, вот и подумал — не дело это, надо проведать коллег по цеху. Он направился в знакомую часть леса, где ходил сказ о разных волшебных тварях — обольстительных нелюдях, что крадут девичьи сердца, и не только их. Тема не нова, но найти какую-нибудь запоминающуюся историю — задачка не из легких…       Он рыскал тут и там, неосознанно прислушиваясь к знакомому мотиву. На пути ему встретились три Сказателя, которых он прежде не видел.       Первого лица Барашек даже не запомнил, не пригляделся. Что-то там было про жестокосердных ящериц, про девушек в беде, и Граалем разило за милю. Он подумал-подумал, да и минул сказание обходной тропинкой — сердце в тот момент впервые ощутило неладное, нутро сдавило необъяснимое чувство брезгливости.       Второе лицо принадлежало мужу, и он уже говорил знакомыми ему словами. Был он по виду то ли охотником, то ли отщепенцем, и носил грубо выделанные звериные шкуры. Повествовал о драконьей любовнице, впервые изучающей чешуйчатое тело — и в очертаниях, искаженных Граалем до состояния текстуальной истерики, проглядывал лик той влюбленной пары, которую Барашек описывал полугодом ранее.       Барашек поймал порхающее в воздухе слово, пригляделся.       — Эй, — окликнул он охотника. — Я такое уже видел.       — Ну да, — не моргнув глазом, ответил охотник. — Конечно, видел. Ведь в нашем деле невозможно придумать ничего нового.       Эльф глянул на него, нахмурив брови — и ничего не сказал.       Он пробирался все дальше в чащу. Благодатные приключенческие истории понемногу редели, уступая место более темным и жестоким, в отдалении звенели мученические девичьи голоса. Барашек не любил бывать в подобных местах, но что-то влекло его дальше — странное предчувствие, ощущение родной частички, медленно растворяющейся в чужеродной плоти.       На большом валуне стояла Сказательница — черный балахон, белая маска с алыми лепестками; в отведенной за спину руке она сжимала Грааль. Так держат те, кто скрывает, что пользуется им, а лесные зверьки обычно не столь дотошны, чтобы заходить за спину. Голос из-под маски вещал о змее, бравшем девушку силой, вокруг толпились слушатели, жадно поглощающие сюжет. Слова лились, выстраивая виток за витком знакомую сцену: раздевание, осмотр, язык на груди, два пениса, приглашение потрогать, проникновение, несколько раундов, руки к одежде, запрет… Все в обрамлении тех же слов и конструкций, но с другим целеполаганием: в истории Барашка они были языком любви, а тут стали инструментом насилия.       Увлекшись рассказом, Сказательница вскинула ладонь, обнажив сверкающий край, и воспроизвела слова Барашка целиком, практически без изменений. Образ замкнулся, знакомые лики на мгновение проступили поверх персонажа, пару раз дрогнули и вновь сменились мутным дрожанием Грааля.       Именно в этот миг Барашек перехватил ее руку.       — Тут мое слово, — решительно сказал он.       Сказательница побледнела и рванула в сторону, пытаясь спрятать Грааль. Маска соскочила с ее лица, обнажив иную сущность — наглого, но боязливого лесного зверька с криво-косо зашитым маленьким ртом. Безбожная практика, которую Пересмешники проводили, когда посвящали в свои ряды новеньких, лишая тех способности воспроизводить собственные слова и низводя в абсолютную зависимость от Грааля.       Впервые за много лет Барашек испытал такую злость, что сам себе удивился.       // END: 01       ______________                            Есть такая притча о пчеле и пауке, ее приписывают то восточным мудрецам, то Отцам Церкви. Дословно не вспомню, но вот приблизительное: присаживаясь на один и тот же цветок и зачерпывая сладкий нектар, эти существа создают совершенно разное, пчела — мед, паук — яд. При всей моей нежной любви к паукам, аллегория симпатичная.       То, что один полагает языком любви, другой способен превратить в язык насилия. Знали ли мы об этом? Как будто бы да, всегда знали. Секс — восхитительное занятие, imo, когда происходит по согласию двух людей (или нелюдей, или существ разных видов), imo, но он также выступает инструментом угнетения-унижения-контроля, и в современной литературе такое встречается сплошь и рядом. Но каждый раз, когда подобное происходит, ситуация разворачивается под таким углом, что удивляешься — ого, так можно было, а мне бы и в голову не пришло, что тут есть пространство для подобных фантазий…       Сам по себе факт матричного копирования неприятен, если не сказать травматичен. Но особенно больно — когда твой язык перенимается для того, чтобы описывать вещи, против которых ты выступаешь.       Казалось бы, в интернете полным-полно дарк-романов с графическим описанием секса и насилия, копируй — не хочу. Зачем Пересмешнику трогать тексты, в которых женщина выступает инициатором и активным участником процесса, где секс радикально-консенсуален? Как так вышло, что моими руками был проспонсирован очередной нон-кон с униженной героиней? Я была уверена, что моим языком невозможно написать историю, в которой кому-то плохо, даже если в процессе по указке автора жертва начинает думать, что ей хорошо. Оказалось — можно, если подключить нужную нейронку.       Пишущие меня поймут, не-пишущим (и Пересмешникам) объяснить будет трудно. Представьте, что вы носите в себе некий жизненный опыт. Когда вы беретесь что-то создавать, частичка вас, прошедшая через все этапы жизни, оседает на поверхности создаваемого, своего рода квинтэссенция бытия: то, чего вы когда-то боялись, или то, к чему полыхали страстью. Барашек никогда не научился бы писать, если бы его психике не потребовалось защищаться. Девица не трахнула бы дракона, если бы однажды не набралась смелости, и не трахнула бы хорошо, если бы не набиралась ее каждый божий день. Продукт творчества сам по себе — не что-то интимное, но то, автор вызревал до способности создавать что-то подобное, это безумно личный процесс.       Читающие, а вместе с ними и Пересмешники, привыкли воспринимать авторов как что-то обезличенное, буковки на светящемся экране — теперь, когда пишу не-в-стол, я ощущаю это особенно остро. Просто хочу напомнить, что за каждым написанным вручную текстом стоит прожитая кем-то жизнь, чьи-то чувства, мысли и убеждения. Концентрация бывает разной, разумеется — и работы, в которых это особенно красиво запаковано, мы справедливо полагаем хорошей литературой.       Напоминаю, наконец, что брать чужое без разрешения — дело небогоугодное. Кто-то может посчитать данную статью чрезмерной, а слова, которые я подбираю, слишком жесткими. Но лично для меня все, что связано со способностью придумывать и созидать, достойно неустанного обсуждения, а эксплуатация чужого интеллектуального труда — всяческого порицания.       Ведь для чего-то же жизнь пишет Барашков.