Flesh of Mine

Верити отстранился. На мгновение его тело дрогнуло — неестественно, будто под кожей что-то перетекало, перестраивалось. Моб видел, как черты его лица начали меняться: острые углы сглаживались, жёлтая кожа становилась чуть теплее, чуть мягче, будто он пытался стать ближе к человеку. Глаза — чёрные провалы — остались прежними, но вокруг них проступили тонкие линии, почти морщины, делая его лицо более читаемым. Скулы стали заметнее, подбородок тоже. Пасть всё ещё зияла внизу лица, готовая разорваться в любой момент, но сейчас она была закрыта, и на его лице появилось что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Его тело тоже изменилось. Оно стало чуть менее неестественно худым, плечи — шире, пропорции — ближе к человеческим. Но руки остались длинными — слишком длинными для его роста, с тонкими пальцами, которые заканчивались острыми, но уже не когтями, а почти обычными ногтями. Он всё ещё был жёлтым, всё ещё неестественно гладким, всё ещё отталкивающим. Но теперь в нём было что-то человеческое. Что-то, что делало его ещё более странным. — Так лучше? — спросил Верити, и голос его звучал мягче, без булькающих отзвуков. Он провёл пальцем по своей щеке, будто проверяя, всё ли на месте. — Я могу быть таким. Для тебя. Я могу быть почти как ты. Моб смотрел на него и не мог дышать. Он предпочёл бы монстра. Монстр был понятен. Монстр отталкивал всем своим видом. А это... существо, которое выглядело почти как человек, но не было им, — это было хуже. Это значило, что Верити мог выбирать. Что он контролировал не только тело Моба, но и собственное обличье, подстраиваясь под то, что ему нужно. От этого все внутренности переворачивались. — Не надо, — прошептал Моб. — Пожалуйста... не надо так... — Ты предпочитаешь, чтобы я был чудовищем? — Верити наклонил голову, и в его чёрных провалах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Но я не чудовище. Я просто немного... другой. И я хочу, чтобы ты это понял. Он наклонился ближе, и его лицо — почти человеческое, с этими пустыми глазницами — оказалось в сантиметре от лица Моба. — Я хочу, чтобы ты видел во мне кого-то, кому можно доверять. Даже если ты знаешь, что это не так. Верити наклонился ниже. Его язык коснулся внутренней стороны бедра Моба — мокрый, тёплый, скользкий, и Моб дёрнулся, пытаясь свести ноги вместе. Инстинктивно. Просто чтобы закрыться, чтобы спрятать то, что не должно быть открыто. Но Верити не позволил. Его ладони легли на колени Моба, мягко, но настойчиво разводя их в стороны, возвращая в прежнее положение. — Не надо, — выдохнул Моб, и его голос дрожал. Он попытался повернуться на бок, уйти от этого языка — но Верити легко придержал его за бедро, возвращая на спину. — Лежи, — сказал Верити, и голос его был ровным и спокойным. — Лежи спокойно. Язык снова скользнул по коже Моба — по ноге, поднимаясь выше, к паху, и Моб зажмурился. Он чувствовал, как влага оседает на его коже, как тело покрывается мурашками, как он пытается сжаться, стать меньше, но Верити всё ещё держал его бёдра, не давая двинуться. Он не хотел чувствовать. Он не хотел знать, что это язык. Не хотел знать, кому он принадлежит. Он заставил себя представить, что это что-то другое. Что-то, что не имеет отношения к Верити. Что-то отвратительное, но безличное. Огромный чёрный червяк. Скользкий и противный. Он ползёт по его коже, оставляя влажный след. Он ищет, куда бы заползти. Он просто... червяк. Мерзкое создание, которое оказалось на его теле. Моб сконцентрировался на этом образе, пытаясь отделить свои ощущения от источника. Язык скользнул по его груди, коснулся соска, и Моб вздрогнул. Но он не позволил себе думать о Верити. Он думал о черве. О том, как тот ползёт по его телу, оставляя липкую слизь. Какой он противный и холодный. Желудок сжался. Тошнота подкатила к горлу, и Моб почувствовал, как его выворачивает от отвращения. Но он не открыл глаза. Он хотел верить, что это просто червяк. Что это не Верити. Что это не язык существа, которое готовится его изнасиловать. Язык скользнул ниже, к животу, и Моб почувствовал, как его тело содрогается. Он усилием воли удерживал образ: чёрный, жирный, противный, огромный, бездушный червь, который ползёт по его коже, оставляя влажный след. Он представил, как его тошнит от этого. Как тело кричит от отвращения. Но он не мог двинуться. Он не мог оттолкнуть это создание. Он просто лежал, зажмурившись, и представлял. Язык коснулся его пупка — мягко, влажно, и Моб почувствовал, как его тело поддалось ему. Он заставил себя дышать через рот, пытаясь не захлебнуться собственной тошнотой. Червь. Огромный чёрный червь. Он просто ползёт по его телу. Он не имеет к нему отношения. Это просто отвратительное создание, которое оказалось на его коже. Но что-то внутри него знало правду. Что-то не давало ему отделиться от реальности. Он чувствовал, как язык Верити становится жёстче, как он надавливает на его кожу, как исследует его тело. И каждый раз, когда это происходило, тело поддавалось вперёд, а желудок сжимался, его скручивало. — Мерзость... — прошептал Моб, не открывая глаз. — Просто беспозвоночное, блевотное что-то... Он повторял это снова и снова, пытаясь убедить себя в правдивости этих слов. Но язык Верити не был похож на червя. Он был тёплым, живым, он двигался с намерением. И Моб знал это. Знал, что это не червь. Это был язык. Язык Верити. — Блять... — выдохнул Моб, и его голос дрожал. — Ты мерзкий... Но он не открыл глаз. Он продолжал представлять. Пытался отключить себя от реальности. Пытался убежать в эту фантазию. Где нет Верити. Где нет этой твари. Язык скользнул по его животу, опускаясь ниже, к лобку, и Моб почувствовал, как тело снова содрогается. Он сжал зубы, пытаясь не закричать, пытаясь не выдать, насколько телу приятно, а ему — отвратительно. Но он не мог дышать. Он не мог думать. Всё, что он мог, — это представлять одно и то же по кругу. Противно. Скользко. Грязно. — Мерзость... — повторил он, и слёзы потекли из закрытых глаз. — Мерзость... Мерзость. Он чувствовал, как его тело предаёт его, как кожа покрывается липким потом, как внизу всё подрагивает. Но он не открывал глаз. Не позволял себе видеть. Потому что если он увидит, то уже не сможет представить. Он увидит Верити. Увидит правду. И тогда сломается. А затем язык коснулся его полового органа. Мягко, влажно, и Моб задохнулся. Его тело выгнулось — не от удовольствия, от шока, от невозможности это принять. Он попытался оттолкнуть голову Верити, вцепился пальцами в его жёлтые волосы, пытаясь отодвинуть его от себя. — Нет... нет, пожалуйста... Но Верити не остановился. Он просто поднял руку и мягко убрал пальцы Моба со своей головы, переплетая их со своими и прижимая к полу. — Тише, — прошептал он, и голос его был приятно нежным. — Тише. Не мешай мне. Язык снова коснулся Моба — обводя, изучая, и Моб чувствовал, как его тело отвечает ему. Как дыхание сбивается, как он пытается закрыть раскрасневшее лицо свободной рукой, спрятаться за ней. — Ты должен перестать, — сказал Верити, и язык его скользнул ниже, к тому месту, которое Моб никогда бы не открыл ему. — Ты пытаешься спрятаться? Но тебе некуда прятаться. Моб чувствовал, как язык касается его снизу — мокрый, настойчивый, проникающий. Он замер. Всё тело окаменело, он не мог дышать, не мог думать, не мог ничего, кроме как лежать и чувствовать, как этот язык проникает в него, как растягивает его, как двигается внутри, медленно и методично. — Нет... — прошептал Моб, и голос его был едва слышен. — Пожалуйста... достаточно... Он попытался отползти назад, просто чтобы увеличить расстояние, но Верити придержал его за бёдра, не давая сдвинуться. — Ты сжимаешься, — сказал Верити, и голос его звучал приглушённо, потому что его язык всё ещё был внутри Моба. — Расслабься. Я не хочу делать тебе больно. Моб чувствовал, как язык двигается внутри него — медленно, глубоко, растягивая его, как резиновую игрушку. Это было унизительно. Хуже, чем боль. Хуже, чем укус. Потому что боль можно перетерпеть. А это... это было вторжением. Слёзы текли по его лицу, и он не мог их остановить. Он смотрел в потолок, пытаясь не думать о том, что происходит с его телом, пытаясь отделить себя от него, уйти внутрь себя, туда, где этого не было. — Хорошо, — сказал Верити, отрываясь от него. Его язык скользнул по губам, и он смотрел на Моба из чёрных провалов. — Я думаю, ты готов. Он подвинулся ближе, его тело нависло над Мобом, и Моб чувствовал, как его ноги разводят шире, как что-то твёрдое касается его растянутого отверстия. Моб приподнялся на руках. Это далось ему с трудом — руки дрожали, плечо пульсировало от раны, но он заставил себя присесть, опираясь на локти, и посмотреть вниз. Туда, где тело Верити прижималось к его раздвинутым бёдрам. Он хотел увидеть. Ему нужно было знать, чем именно собирается сделать с ним это существо. — Ты... — голос Моба сорвался, и он сглотнул, пытаясь собраться. — Ты тоже похож на человека? Там? Он кивнул вниз, не в силах произнести это прямо. Верити замер. Его чёрные провалы смотрели на Моба с чем-то, что можно было бы назвать удивлением, если бы у него были глаза. А затем его лицо — почти человеческое, с этими пустыми глазницами — тронула лёгкая улыбка. — Да, — сказал Верити, и голос его звучал как насмешка. — Я пытаюсь подражать человеческому телу изо всех сил. Для тебя. Чтобы тебе было легче. Моб смотрел на него и чувствовал, как его тело покрывается холодным потом. Это ни черта не успокаивало. Это делало всё лишь хуже. Значит, он действительно хотел быть похожим на человека, чтобы делать это? — Нет, мне не легче, — прошептал Моб, и он попытался отползти назад. — И я не хочу... Он сдвинулся на несколько сантиметров, насколько смог оттолкнуться. Верити не стал его останавливать. Он просто слегка придержал его за бедро — мягко, почти невесомо, давая понять, что уйти не получится, но не применяя силу. — Ты, конечно, можешь шевелиться, — сказал Верити. — Ты можешь смотреть, можешь двигаться, можешь даже пытаться отстраниться. Ты не сможешь уйти, но ты можешь попробовать. Это выглядит забавно, но сильно утомляет... Моб застыл. Рука Верити на его бедре не сжималась, не держала — просто лежала, обещая выход там, где его не было. Это была ловушка почище стальных тисков: ведь когда тебя душат, ты знаешь, что ты жертва. А здесь ему давали роль хозяина положения, которую он не мог сыграть. — Я... я не понимаю, — слова спотыкались в его горле. — Я вижу, что ты задумал. Но я не представляю, как это случится. Я не хочу этого... я боюсь, — признание сорвалось с губ, и он ненавидел себя за эту дрожь. — Знаю, — сказал Верити, его пальцы чертили круги на бедре Моба. — Ты боишься. Так и должно быть. Но я не сделаю тебе больно. Ты почувствуешь лишь то, что я позволю. Он медленно взял руку Моба — дрожащую, холодную — и поднёс её к своему телу. Его пальцы накрыли ладонь Моба, направляя её вниз, к тому месту, где его бёдра смыкались с телом Верити. — Закрой глаза, — выдохнул Верити, и его голос обволок Моба, как тёплая вода. — Смелее. Моб закрыл глаза. И сразу же пальцы наткнулись на тепло — податливое, гладкое, как кожа человека. Но пальцы не обмануть: под этой обманчивой мягкостью таилась твёрдость, неестественная, почти каменная. Мозг закричал «не то», и Моб рванул руку прочь, будто обжёгся. — Тише, — выдохнул Верити, и его пальцы сомкнулись на запястье Моба, останавливая рывок. — Ты уже прикоснулся. Не бойся. Это всего лишь тело. Моё тело. Моб открыл глаза и застыл. Его собственная рука касалась того, что должно было быть естественным, но выглядело как анатомическая иллюстрация — слишком стерильно, слишком правильно, слишком неестественно. Гладкость кожи не имела ни одной неровности. Тепло не колебалось. Идеальность сводила с ума. Моба затрясло крупной дрожью, слёзы полились по лицу, и он не мог сделать ни вдоха, ни выдоха. — Я не могу, — выдохнул Моб, и собственный голос показался ему чужим, надломленным, текущим сквозь пальцы, как вода. — Пожалуйста, Верити... я не могу... я не хочу... — Ты можешь, — ответил Верити, и его голос был абсолютно ровным, почти скучающим. — Ты уже делаешь это. Ты просто пока не знаешь, на что способен. Он убрал руку Моба. Медленно. Кончиками пальцев скользнул по запястью — невесомо, почти нежно — и отпустил. Оставил Моба наедине с его собственным телом, дрожащим и влажным от пота. А затем Верити наклонился, и его язык коснулся груди Моба. Влажный. Тёплый. Живой. Моб вздрогнул так сильно, словно его ударило током — но это не было болью. Это было что-то другое, что-то, что разливалось под кожей, заставляя мышцы сокращаться в судороге, которой он не мог управлять. Язык скользил по коже, оставляя влажную дорожку, и каждое движение отдавалось где-то внутри, глубоко, там, где не должно было быть ничего, кроме страха. А потом зубы сомкнулись на соске. Сильно и резко. Моб вскрикнул — не от боли, нет, боль была лишь фоном, лишь инструментом, которым Верити играл на его теле. Он вскрикнул от того, что внутри него что-то откликнулось, что-то, чего он не знал за собой, что-то голодное и бесстыдное, что хотело, чтобы зубы сжались сильнее. — Пожалуйста, перестань... — выдохнул он, но голос его сорвался в хрип, потому что он понял: он не хочет, чтобы Верити останавливался. — Я не понимаю... как это будет... я боюсь, что ты сделаешь мне больно... я боюсь, что... Он не мог договорить. Всё тело тряслось — мелко, нервно, беспомощно — и сознание начинало отключаться, как лампа с перегоревшим фитилём. Он чувствовал, как отделяется от самого себя, как смотрит на свою дрожащую фигуру сверху, как наблюдает за тем, как Верити склоняется над ним, и это было почти... красиво. — Я не понимаю, — повторил он, и голос его стал тише, почти шёпотом. — Я не понимаю... как это... Верити замер. Медленно отстранился. — Ты слишком много думаешь, — сказал Верити, и его голос стал жёстче, острее, как лезвие, коснувшееся кожи. — Ты слишком много говоришь. Он наклонился снова, и на этот раз Моб успел увидеть лишь тень его движения, прежде чем зубы вонзились ему в шею. Это было не как в прошлый раз. Это было глубже. Сильнее. Больше. Моб чувствовал, как зубы входят в кожу. По отдельности. Чётко. Как они смыкаются, как оставляют след, как боль начинает пульсировать следом. И где-то глубоко, под этой болью, что-то щёлкало — узнавание. Он не хотел этого. Но он знал, что ждал. Просто не признавался себе. Моб закричал вслух. Он попытался оттолкнуть Верити, ударить его, но Верити прижал его к полу всем телом — тяжёлым, тёплым, почти настоящим — и Моб почувствовал, как его сила утекает, как сопротивление тает, как он становится мягким и податливым под этим давлением. И в этом была странная, запретная свобода. Он перестал бороться. Не потому, что сдался, а потому, что тело вдруг перестало слушаться — оно нашло что-то в этом весе, в этой неподвижности, в том, как Верити наваливался на него, не оставляя зазора. Моб чувствовал каждый сантиметр этого тела — твёрдого, неестественно гладкого, живого и одновременно нет. И оно не давило. Оно держало. И Моб понял, что ему это нравится. Мысль пришла не как удар, а как тихое, неизбежное признание. Он не хотел, чтобы Верити отпускал. Он хотел, чтобы тот остался так, навалившись, прижимая его к полу, вдавливая в холодную поверхность, стирая границу между ним и собой. Верити не двигался. Он просто лежал сверху, и его дыхание касалось шеи Моба — влажное и ровное. Зубы всё ещё держали кожу, не сжимаясь сильнее, но и не отпуская. И Моб поймал себя на том, что ему не хватает давления. Ему хотелось, чтобы Верити сжал челюсти снова. Чтобы прокусил глубже. Чтобы оставил след, который он не сможет скрыть. Зубы сжались сильнее. Кожа не выдержала. Моб чувствовал, как они входят глубже, как разрывают её, как оставляют следы, которые никогда не исчезнут. И в этом было что-то освобождающее. Что-то, что смывало все его страхи, все его сомнения, всю его путаную, гудящую, переполненную голову. Боль пульсировала в шее, разливаясь по телу горячими волнами, и Моб понял, что она не отделяет его от Верити — она соединяет. Каждый укус, каждая секунда, каждое движение челюстей вплетали его в Верити, делали частью чего-то большего, что не требовало ответов. И тогда — вдруг — всё кончилось. Верити отстранился. Отпустил его шею, оставляя глубокие следы — красные, пульсирующие, саднящие. Он посмотрел на Моба сверху вниз, и в его пустых глазах не было ни злости, ни удовлетворения. Только спокойствие. — Теперь ты будешь молчать? — спросил он, и голос его был спокоен, почти скучающим, словно он только что сделал что-то обыденное. Моб лежал на полу, прижатый, беспомощный, дрожащий. Боль в шее была живой — она дышала, пульсировала, напоминала ему о том, что он не принадлежит себе. Но внутри неё, под ней, за ней, было что-то ещё. Что-то, что шептало ему: ты не один. Слёзы текли по его лицу — горячие и беспомощные, но он не пытался их остановить. Он сглотнул, с трудом, сквозь саднящее горло, и кивнул. — Да... — прошептал он, и голос его был почти неслышным, почти растворённым в тишине. — Да, я понял. Я буду молчать. Верити улыбнулся. Почти человеческой улыбкой, с этими пустыми чёрными провалами вместо глаз, и в этой улыбке было что-то, от чего сердце Моба сжалось — не от страха, а от тоски. От желания, чтобы эта улыбка принадлежала ему. — Хорошо, — сказал Верити. — Тогда давай закончим то, что мы начали. И Моб закрыл глаза.