Три ноты для одной мелодии

Дом на утёсе в Кот-дю-Шале сегодня был необычно тих. Только шум океана за окнами нарушал спокойствие — волны размеренно накатывали на скалы, словно убаюкивая дом и всех, кто в нём находился. В гостиной, у камина, царил полумрак, разгоняемый лишь пламенем и парой свечей, которые Билл зажёг, чтобы создать более уютную атмосферу. Флер уехала во Францию на несколько дней — её младшая сестра выходила замуж, и Флер была нужна там как свидетельница и главная помощница в организации торжества. Она хотела взять Викторию с собой, но Билл настоял, что справится с девочками сам. Доминика была слишком маленькая, а оставлять с кем-то, чтобы поехать вместе на свадьбу, не хотели. — Ты не представляешь, сколько я пропустил, когда работал в Лондоне, — сказал он тогда, когда шло обсуждение. — Дай мне возможность побыть с ними. Я справлюсь. Флер сомневалась, но в конце концов согласилась, уступила, оставив мужу подробные инструкции по кормлению, купанию и укладыванию младшей. И вот теперь Билл сидел на полу гостиной, прислонившись спиной к дивану, с маленькой Доминикой на руках. Доминике было всего пять месяцев. Она была полной противоположностью своей старшей сестры — абсолютно спокойная, тихая, с огромными тёмно-синими глазами, в которых отражалось всё море. Её волосы, в отличие от серебристых локонов Виктории, были тёмно-русыми, с лёгким медным отливом, и Билл часто ловил себя на мысли, что она больше похожа на него, чем на Флер. Сейчас малышка дремала у него на руках, иногда посасывая кулачок и издавая тихие, довольные звуки. Билл смотрел на неё с такой нежностью, что сердце, казалось, готово было разорваться от переполнявших его чувств. Рядом с ним, устроившись на мягком ковре, сидела Виктория. Ей было уже почти четыре года, и она была воплощением энергии и любопытства. Её волосы, серебристые с рыжим отливом, были собраны в два смешных хвостика, которые она сама же и заплела — криво, но с огромной гордостью. В руках она держала альбом с карандашами и сосредоточенно выводила на бумаге какие-то фигуры. — Папа, — сказала она, не отрываясь от рисования, — я хочу нарисовать маму. Но у меня не получаются её волосы. Они слишком... слишком красивые. Билл улыбнулся. — Да, у твоей мамы очень красивые волосы, — согласился он. — Попробуй нарисовать их длинными, волнистыми. И добавь немного серебристого цвета. — У меня нет серебристого карандаша, — нахмурилась Виктория, перебирая свои карандаши с критическим взглядом. — Только жёлтый, синий и красный, но они не подходят. — Тогда нарисуй их жёлтыми, — посоветовал Билл, поправляя рукав кофточки у Доминики. — На свету они иногда кажутся золотыми. Виктория задумалась, решая, согласна ли она с отцом, а затем принялась старательно выводить линии. Она даже немного высовывала язык, так была сосредоточена. — Папа, — снова начала она через минуту, — а почему ты так сильно любишь маму? Билл замер, удивлённый вопросом. Доминика пошевелилась у него на руках, но продолжала спать. Не ребенок, а самый настоящий ангел. — Почему я люблю маму? — переспросил он, обдумывая ответ. У малышки уже начался период "Почемучки", но часто её вопросы могли поставить родителей в тупик. — Да, — подтвердила Виктория, поднимая на него свои большие глаза. Кажется, она ожидала услышать какую-то сказку, но где в главных ролях её родители. — Ты всегда смотришь на неё так... так тепло. И обнимаешь её. И целуешь. Почему? Билл улыбнулся, чувствуя, как в груди разливается тепло. Вопрос дочери был таким простым, но таким глубоким. Возможно, она ещё сама не понимала, какой интересный и необычный вопрос она задала. — Понимаешь, малышка, — начал он, подбирал слова, — любовь — это не просто чувство. Это что-то, что растёт внутри тебя, когда ты находишь человека, с которым тебе хорошо. Когда ты можешь быть собой, не притворяясь. Когда ты знаешь, что этот человек всегда будет рядом, что бы ни случилось. Виктория нахмурилась, пытаясь понять его слова. И, судя по её озадаченному выражению лица, вопросов у неё было бы ещё огромное множество. — Но как ты понял, что мама — это тот самый человек? Билл задумался, вспоминая их историю. Война, битва, их первая встреча в Хогвартсе, когда он, раненый и измождённый, увидел её сияющую красоту, несгибаемость и понял, что готов идти за ней на край света. — Я понял это, когда увидел, как она заботится о других, — заключил он, одновременно сам осмысляя этот миг. — Твоя мама — удивительный человек, Виктория. Она не просто красивая внешне. Она красивая душой. Она добрая, сильная, она всегда защищает тех, кто ей дорог. И когда я увидел это, я понял: я хочу быть рядом с ней. Всегда. Виктория кивнула, но её любопытство не утихало. Только, наоборот, разгоралось с новой силой. — А мама тоже так думает? — спросила она, а её глаза так блестели, что Билл не мог не ответить. — Она тоже поняла, что ты — тот самый? Он рассмеялся тихо, чтобы не разбудить Доминику. — Я надеюсь, что да, — сказал он, полагая, что сложно за эти годы было не догадаться. — Я думаю, она поняла это, когда увидела, что я готов быть с ней в любой ситуации. Что я принимаю её такой, какая она есть. Даже когда она капризничает или злится. — Мама капризничает? — удивилась Виктория, и её глаза округлились. — Когда? Как? Почему? — Ну, например, когда ей не нравится, что я уезжаю на работу, — с улыбкой сказал Билл. — Или когда я забываю купить её любимые цветы. Или когда я слишком много работаю и не уделяю ей внимания. Виктория захихикала, прикрывая рот рукой совсем как мама. — А ты злишься на неё, когда она капризничает? — Нет, — покачал головой Билл. — Никогда. Я знаю, что это просто потому, что она любит меня. Она хочет, чтобы я был рядом. И я всегда хочу быть рядом с ней. — Даже когда она сердитая? — спросила Виктория, и в её голосе послышалось неподдельное изумление. — Даже когда она сердитая, — подтвердил Билл. Он понимал ее неверие, но так действительно было. — Потому что я знаю, что она всё равно любит меня. А когда я вижу её сердитой, я вспоминаю, как она улыбается. И это помогает. — А мама знает, что ты так думаешь? — спросила Виктория, склоняя голову набок. — Я надеюсь, что да, — сказал Билл, уже второй раз отвечая такой вопрос, но по другому поводу, прижимая Доминику к себе и чувствуя, как она вздыхает во сне. — Я стараюсь говорить ей об этом каждый день. Потому что это важно. Важно, чтобы человек, которого ты любишь, знал об этом. Виктория замолчала, переваривая его слова. Затем она снова посмотрела на свой рисунок. Что-то там оценила. — Папа, — позвала снова она, — а что ещё ты любишь в маме? Билл задумался, и его мысли снова вернулись к Флер. К её смеху, который звучал как музыка. К её глазам, в которых отражалось всё небо. К тому, как она гладила его по голове, когда он уставал. К тому, как она пела колыбельные Виктории. К тому, как она смотрела на него, когда он входил в комнату — и в этом взгляде была такая любовь, что он чувствовал себя самым сильным человеком на свете. — Я люблю её улыбку, — рассказывал он, — когда она смотрит на меня. Я люблю её голос, когда она поёт. Я люблю её руки, когда она обнимает меня. Я люблю то, как она заботится о нас, как она заботится о тебе и о Доминике. — А ты любишь её, когда она заставляет тебя есть овощи? — с хитринкой спросила Виктория. Билл рассмеялся. — Я люблю это меньше всего, — признался он. — Но я всё равно люблю её. Потому что она хочет, чтобы я был здоров. Она заботится обо мне. Виктория задумчиво постучала карандашом по альбому. — Папа, а когда ты знаешь, что любишь человека? Как понять? Билл замолчал, обдумывая вопрос. Это был серьёзный вопрос для маленькой девочки, и он хотел ответить на него искренне. — Ты чувствуешь это, — заключил он наконец. — Когда ты думаешь о человеке, и тебе становится тепло внутри. Когда ты хочешь быть рядом с ним всегда. Когда ты готов сделать для него что угодно, даже самое сложное. Когда ты видишь его счастливым, и ты тоже счастлив. Вот что такое любовь. — Как ты и мама? — спросила Виктория, и в её голосе послышалось понимание. — Да, — кивнул Билл. — Как мы с мамой. Виктория снова уставилась на свой рисунок, а затем подняла его, показывая Биллу. — А это я нарисовала нас всех! — сказала она. Билл взглянул на рисунок. На нём были изображены четыре фигурки: одна высокая с длинными волосами — видимо, Флер, рядом с ней Билл, и две маленькие фигурки — Виктория и Доминика. Солнце, море и их дом на утёсе. — Это прекрасно, малышка, — сказал Билл, чувствуя, как его глаза увлажняются. — Ты очень талантливая художница. — И мама там есть, — гордо сказала Виктория. — Потому что я тоже люблю её. Так же сильно, как ты. Билл улыбнулся и протянул руку, чтобы погладить её по голове. — Я знаю, малышка. Я знаю. — Папа, — снова начала Виктория, и Билл уже знал, что вопросов будет много. — А как ты узнал, что мама красивая? — Я увидел её, — просто ответил он. — И я понял, что никогда не видел никого красивее. Но потом я узнал её лучше, и понял, что она красива не только внешне. Она красива внутри. — А она красивее, чем Джинни? — спросила Виктория, и Билл рассмеялся. — Это разные виды красоты, — сказал он. — Джинни — моя сестра. Я люблю её, но мама для меня особенная. — А чем она особенная? — не унималась Виктория. — Она особенная тем, что понимает меня, — сказал Билл. — Даже когда я не говорю ей, что чувствую, она знает. Она чувствует это. И это — самое важное. Когда ты находишь человека, который понимает тебя без слов, ты понимаешь, что это — любовь. Виктория задумалась, снова постукивая карандашом по бумаге. — А я тоже понимаю тебя без слов? — спросила она, поднимая на него свои глаза. — Ты — моя дочь, — сказал Билл, — и я верю, что однажды ты сможешь это. Но сейчас я хочу, чтобы ты просто была счастлива. И чтобы ты знала: я люблю тебя. Всегда. Виктория улыбнулась и подбежала к нему, обнимая его за шею и прижимаясь к его плечу. — Я тоже люблю тебя, папа, — прошептала она. Билл почувствовал, как его сердце сжалось от счастья. Он обнял её одной рукой, прижимая к себе, в то время как Доминика продолжала мирно спать у него на другой руке. — Спасибо, что ты есть у нас, — сказал он, целуя её в макушку. — Ты — моё сокровище. Они сидели так в тишине, слушая, как за окнами шумит море, и каждый из них думал о своём: Виктория — о том, как прекрасна её мама, а Билл — о том, как сильно он любит Флер и как благодарен ей за этих двух маленьких чудес. Через некоторое время Виктория отстранилась и посмотрела на отца с серьёзным лицом. — Папа, — сказала она, — а как ты думаешь, мама будет счастлива, когда вернётся? Билл улыбнулся, представляя её лицо, когда она войдёт в дом и увидит их. — Да, малышка. Она будет счастлива, — сказал он. — Потому что она вернётся к нам. К своей семье. — И мы обнимем её, — сказала Виктория. — Все вместе. И я скажу ей, что люблю её. — Я тоже скажу ей об этом, — ответил Билл. — Каждый день. Каждый раз, когда вижу её. — Папа, — снова начала Виктория, и Билл понял, что её любопытство ещё не утихло. — А если мама когда-нибудь перестанет меня любить? Билл на мгновение замер, а затем притянул дочь к себе. — Мама никогда не перестанет тебя любить, — сказал он твёрдо. — Так же, как я никогда не перестану любить её. Любовь — это не что-то, что можно потерять. Это то, что растёт. Становится больше. Как наша семья. Виктория улыбнулась, и её лицо озарилось светом. — Я люблю тебя, папа, — сказала она. — И я люблю тебя, — ответил Билл. — А теперь давай дорисуем эту картинку. Я помогу тебе с волосами мамы. — Правда? — обрадовалась Виктория. — Ты умеешь рисовать волосы? — Я умею рисовать только волосы твоей мамы, — сказал Билл с улыбкой. — Потому что я смотрел на них очень долго. И я знаю, как они выглядят. Они снова устроились на полу, и Билл начал показывать Виктории, как рисовать длинные волнистые линии, которые напоминали волосы Флер. Доминика спала у него на коленях, и время, казалось, остановилось. В окно врывался ветер, принося запах моря и свободы. И Билл думал о том, что это — момент, который он запомнит навсегда. Момент, когда он учил свою старшую дочь понимать, что такое любовь. Когда стемнело, Виктория устала и уснула на диване, прижимая к себе свой рисунок. Билл укрыл её пледом и поцеловал в лоб. Доминика тоже спала, мирно посапывая в своей колыбели. Билл стоял у окна, глядя на тёмное море, и думал о Флер. Как она сейчас там, во Франции? Думает ли она о них? Скучает ли? Он знал, конечно, что да. Так же сильно, как он скучает по ней.