Одно целое

Они ехали шестнадцать часов без остановки до порта, а оттуда – паромом и тремя пересадками в глухую провинцию Японии, в маленький домик на окраине Киото. Юна продумала все: никаких самолетов, никаких паспортов на имя Хван Йеджи, чтобы Рюджин не смогла никак найти ее. Первые две недели Йеджи не жила. Она существовала в собственном аду отмены. Ее организм, привыкший к ежеминутному стрессу и боли, выдал страшную психосоматику. Ее рвало от любой твердой пищи. Кожа на запястьях, где раньше были синяки, покрылась нервной экземой, которую она расчесывала неосознанно во сне до мяса. Ей казалось, что в каждой комнате, под каждым плинтусом этого чужого деревянного дома стоит трекер, что Рюджин слышит ее даже здесь. Ей чудился запах табака и парфюма Рюджин, который она ненавидела до безумия. Она просыпалась в три часа ночи в холодном поту, с криком сажаясь на кровати и закрывая лицо руками, ожидая удара ножом за выходку. Юна сидела рядом, силой вливала в нее седативные препараты и успокаивала ее трясущиеся плечи. А в это время в Корее адвокаты Юны сдавали Рюджин властям. Рюджин никак не пыталась скрыться. После побега Йеджи она окончательно сошла с ума. Она осталась в той окровавленной квартире, игралась в крови, как маленькое дите. Когда полиция и психиатрическая бригада выбили дверь, они застали жуткую картину: Рюджин сидела на полу в куче гниющих продуктов и осколков от стекла, ее собственная рана на голове загноилась, а стены кухни были исписаны ее собственной кровью – она сотни раз вывела слова: «Йеджи, скучаю, моя». В руках она сжимала кусок футболки, которую сорвала с Йеджи во время драки, и баюкала его, как ребенка, ведь она пахла ей. Пахла Йеджи. Запись на диктофоне, где Рюджин детально описывала, как именно она убьет Йеджи и как расчленит ее тело после, если та уйдет, не оставила судьям выбора. Судебно-психиатрическая экспертиза поставила диагноз: ядерная шизофрения с тяжелым бредом преследования и маниакально-обсессивным синдромом владения. Ее признали абсолютно невменяемой и социально опасной. Вместо тюрьмы Рюджин определили в закрытую психиатрическую лечебницу строгого режима в провинции Канвондо. Это была серая бетонная коробка с решетками на окнах и глухими стенами.   **** Прошел год с момента, как Йеджи сбежала, как выбралась из этого сущего ада. Япония. Вечерний Киото тонул в розовых сумерках.  Йеджи сидела на веранде, завернувшись в теплый плед, который подарила ей Юна. Она похудела, черты лица заострились, а в глазах навсегда поселилась глухая, взрослая настороженность. Она больше никогда не улыбалась так открыто, как раньше. На ее предплечье белел неровный, рваный шрам. Она посмотрела на свой новый телефон – на нем не было соцсетей, а в контактах числилось всего три номера. Она была наконец свободна. Но эта свобода пахла лекарствами и вечным, нервным контролем за собственную безопасность. Она знала: ментально она навсегда осталась в той квартире, вместе с Рюджин. **** Корея. Закрытый блок клиники Канвондо. Комната с мягкими стенами.  Шин Рюджин сидела на полу в смирительной рубашке, привязанная ремнями к тяжелой металлической койке. Ее волосы были обриты налысо из-за старых шрамов, лицо выглядело безжизненно и пожелтело от непрерывного потока сильнейших нейролептиков. Изо рта капала слюна, а взгляд мутных, невидящих глаз был устремлен в серый потолок. Ее губы непрерывно, еле шевелились. Из-за стертых в кровь зубов доносился лишь тихий  шепот, который санитары слышали каждый день: — Кошка.. мне холодно.. почему ты не идешь кормить меня.. ты моя.. я найду.. мы зависимы.. ты сдохнешь без меня.. Препарат начинал действовать, ее голова тяжело падала на подушку, но пальцы внутри рукавов смирительной рубашки продолжали судорожно скрести ткань, пытаясь нащупать нож, которого, конечно же, там не было. Капкан Рюджин остался закрытым, но теперь внутри него Рюджин гнила в полном одиночестве. **** Прошло еще полгода. Йеджи продолжала жить в маленьком японском городке. Все это время она выходила на улицу только в сопровождении Юны и только до ближайшего магазина. Но сегодня она решила сделать первый шаг к нормальной жизни – выйти на прогулку одна. Юна поддержала ее, хотя и оставила дверь дома открытой, на всякий случай. День был солнечным и тихим. Йеджи шла по узкой улочке, кутаясь в легкий коричневый кардиган. Шрам на руке под длинным рукавом покалывало от сильного волнения. Каждые несколько метров она испуганно оглядывалась, проверяя, нет ли за ней слежки. Ей казалось, что все прохожие смотрят на нее слишком пристально, будто зная, кто она и с чем столкнулась. Она дошла до небольшого сквера и села на деревянную лавочку под цветущей сакурой. Вокруг бегали дети, пожилая пара кормила голубей. На мгновение Йеджи расслабилась. Впервые за долгое время она глубоко вдохнула свежий воздух и подумала, что кошмар действительно остался позади. Рюджин заперта в Корее, за тысячу километров отсюда, в психбольнице под строгой охраной. Йеджи подняла голову, чтобы проводить взглядом улетающую птицу, и ее взгляд случайно упал на противоположную сторону улицы. Там, возле темного переулка, в тени деревьев стоял человек. Сердце Йеджи мгновенно пропустило удар, а по спине пробежал ледяной пот. Человек был одет в черную худи с накинутым на голову капюшоном – точно такую же, какую постоянно носила Рюджин. Силуэт, осанка, манера наклонять голову набок – все принадлежало Рюджин, и казалось девушке до боли знакомым. Йеджи оцепенела. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, словно ее пригвоздило к лавке. В глазах начало темнеть от подступающей паники. Фигура в капюшоне медленно сделала шаг вперед, выходя из тени. Солнечный свет упал на бледное, исхудавшее лицо. Это была она.  Чертова Шин Рюджин. На ее голове не было волос, лицо выглядело изможденным, а на щеке багровели следы от старых царапин. Она смотрела прямо на Йеджи своими безумными, темными глазами. Рюджин не кричала и не бежала. Она просто стояла вдалеке и пристально смотрела на свою жертву. На ее губах появилась та самая пугающая улыбка. Рюджин медленно, по слогам начала шевелить губами, не издавая ни звука. Йеджи поймала этот взгляд и по движению чужих губ отчетливо прочитала безумно страшные для нее слова: «Кошка, ты навсегда моя, не забывай об этом». Йеджи испуганно, во весь голос закричала. Звук собственного голоса вывел ее из ступора. Она вскочила с лавки, едва не упав, и бросилась бежа назад к дому, не разбирая дороги. Она летела по улицам, задыхаясь от слез и ужаса, уверенная, что шаги Рюджин звучат у нее за спиной. Влетев в дом, она с грохотом захлопнула дверь и заперла ее на все замки. Юна испуганно прибежала из кухни и обняла дрожащую Йеджи, которая сползла по стене на пол, захлебываясь в истерике. — Она здесь! Она приехала! Она стояла в сквере! — кричала Йеджи, сжимая голову руками. Юна сразу же вызвала полицию и связалась с адвокатами в Корее. Через два часа пришел официальный ответ из клиники Канвондо:  Пациентка Шин Рюджин находится в своей палате под строгим надзором и действием сильных препаратов. Побегов не зафиксировано. Полиция проверила сквер и камеры на улице – там никого не было. Это был всего лишь сильный галлюцинационный приступ, вызванный тяжелым посттравматическим синдромом.  Рюджин не приехала. Но для Йеджи это уже не имело значения. Сидя в темном углу комнаты и прижимая к себе колени, она понимала: Рюджин не нужно было сбегать из больницы. Она уже навсегда осталась жить внутри ее головы. Капкан захлопнулся в ее мыслях, и спасения от него не было.