Одно целое

В палате номер 402 воняло хлоркой, въевшейся рвотой и сырым дерматином. Здесь не было мебели, окон или углов – только сплошная серая обивка стен, которую Рюджин каждый день пыталась разодрать ногтями. Дни превратились в сплошной ад из боли, ломок от таблеток и грубости персонала. Утренняя доза препаратов сковала тело Рюджин. Язык распух, изо рта на грязную больничную койку шла слюна, а мышцы сводило судорогой. Но в ее пустом, безумном взгляде все еще горела бешеная злость. Дверь открылась с тяжелым грохотом. Вошли двое рослых санитаров. Они всегда относились к ней как к куску опасного мяса. — Вставай, тварь, — рявкнул один из них, наступая тяжелым сапогом на ее пальцы. Рюджин попыталась зарычать и дернуться, но отравленное лекарствами тело подвело ее. Санитар с силой схватил девушку за шиворот и швырнул лицом в пол. Нос хрустнул, по подбородку сразу потекла темная кровь. Второй санитар наступил ей коленом на лопатки, вдавливая в пол так, что из легких выбило весь воздух, и грубо заломил ее руки за спину. К костям подступила дикая, ломающая боль. — Опять буянила ночью? — зашел в камеру врач с огромным шприцем. — Колите ей максимальную дозу. И привяжите к койке на трое суток, пусть под себя ходит. Нам эту дрянь успокаивать некогда. Толстая игла с размаху вонзилась в бедро. Рюджин закричала, но из её рта вырвался лишь хриплый стон. Когда они ушли, заперев дверь на все замки, Рюджин осталась лежать на полу в луже собственной крови и слюны. Ей кололи препараты, от которых люди превращались в овощи, но ее мозг упрямо цеплялся за один и тот же образ. Она помнила всё: как резала руку Йеджи, как липкая кровь текла по пальцам, как сладко кричала ее кошка от страха на кухне. Рюджин поползла к стене, оставляя на сером полу грязный кровавый след. Ее обритая наголо голова была покрыта корками от старых ссадин, которые она сама себе наносила, убиваясь о двери во время приступов. Содранными до мяса, черными от грязи ногтями она начала бешено, до хруста костей скрести дерматиновую стену. Она царапала имя Йеджи, пока ногти окончательно не отслоились, пачкая обивку. Она прижалась окровавленным ртом к стене и дико, жутко оскалилась прямо в объектив скрытой камеры под потолком. — Кошка... — прошипела она сквозь выбитые зубы, и ее голос перешел на сумасшедший хрип. — Ты думаешь, ты сбежала в свою Японию? Ты думаешь, ты свободна? Я найду тебя. Я вырву тебе хребет. Ты сдохнешь со мной в этой камере. Ты моя. Навсегда. Не забывай об этом. Нейролептики начали отключать ее сознание. Рюджин рухнула на пол, дергаясь в судорогах, но ее пальцы продолжали судорожно сжиматься, словно она все еще держала кухонный нож, готовая кромсать плоть своей жертвы на мелкие куски. **** Это произошло глубокой осенью. День был серым и холодным, а за решеткой окна палаты 402 непрерывно лил ледяной дождь. Для Рюджин этот день стал точкой, где ее мозг окончательно выгорел от лекарств, изоляции и безумия. С самого утра у нее начался тяжелый приступ. Прописанные врачами дозы нейролептиков больше не могли сдерживать паранойю – они лишь парализовали тело, пока внутри головы бушевал настоящий пожар. Рюджин часами видела перед собой Йеджи. Ей казалось, что ее «кошка» стоит прямо в углу палаты, смеется над ней, показывает свой затянувшийся шрам и шепчет, что теперь она свободна, а Рюджин – просто гниющий в неволе овощ. Этого ее эго вынести не могло. Осознание того, что ее собственность ей больше не принадлежит, окончательно сорвало Рюджин с катушек. Она потеряла остатки человеческого разума. Когда в полдень санитары открыли дверь, чтобы поставить очередную капельницу, Рюджин с диким, нечеловеческим воплем бросилась на них. Она действовала с животной скоростью. Своими содранными до мяса пальцами она вцепилась в лицо первому вошедшему, пытаясь выколоть ему глаза. Второй санитар тут же ударил ее дубинкой по ребрам, сбивая с ног. Рюджин упала, но не сдалась. Она каталась по полу, выла, кусала мужчин за ноги и пыталась рвать зубами их прорезиненные фартуки. Ее лицо было залито пеной и кровью из разбитых губ. — Вяжи её! Ломай её, суку! Живо фиксируй к койке! — кричал санитар, вытирая кровь со своего лица. Они вдвоем навалились на нее, жестко заломили руки и ноги, после чего намертво привязали Рюджин к тяжелой металлической кровати толстыми кожаными ремнями. Ей стянули грудь, запястья и лодыжки так сильно, что кожа под ремнями мгновенно посинела. Врач со злостью вогнал тройную дозу успокоительного прямо через одежду в бедро. — Оставьте её так до завтра. Пусть подыхает в своей ярости, — тяжело дыша, бросил врач. Персонал вышел, с грохотом заперев железную дверь. Но препараты не усыпили ее Они лишь лишили возможности двигаться. Рюджин лежала в полной темноте, тяжело и хрипло дыша. Напряжение в ее теле достигло пика. В голове Шин крутилась только одна мысль: если Йеджи не ее, то этого мира вообще не должно существовать. Но раз она не может убить Йеджи, она уничтожит ту часть Хван, которая живет внутри ее собственного сердца.  Это была последняя, самая страшная стадия её одержимости. Рюджин начала дико, изо всех оставшихся сил выкручивать запястья в кожаных браслетах. Ей было плевать на боль. Она рвала кожу, ломала суставы, раздирала мясо до костей, пытаясь вытащить кисти из тугих ремней. Кровь хлынула по ее рукам, заливая матрас, но ремни держали крепко. Суицидальный психоз полностью отключил у неё болевые рецепторы. Поняв, что руки не освободить, Рюджин пошла на самое жуткое, что могла сделать в ее положении. Она изо всей силы запрокинула голову назад и с размаху начала биться затылком о железное изголовье кровати. Удар. Металл глухо зазвенел. На стальной перекладине остался темный след. Удар. В глазах Рюджин вспыхнули искры, но она лишь безумно оскалилась. По ее шее потекла густая, горячая струя. Удар. Она била методично, со всей яростью, на которую была способна. Она ломала собственный череп, выбивая из себя остатки мыслей о Йеджи. С каждым разом удары становились все слабее, а хрип из груди – тише. Перед тем, как ее глаза навсегда закатились, окровавленные, разорванные губы Рюджин в последний раз дернулись, выпуская изо рта кровавый пузырь. Она прошипела свое последнее предложение в пустоту: — Я жду тебя в аду... Кошка... Когда утренний обход зашел в палату 402, все было кончено. Шин Рюджин была мертва. Её тело застыло в натянутых ремнях, а вся стена и изголовье койки были залиты темной, уже запекшейся кровью.