Можно просто быть

Пятница медленно угасала, утягивая за собой остатки блёклого дня и оставляя город на растерзание холодному, затяжному ливню. Промозглая изморозь тяжёлым одеялом прижималась к асфальту, размывая неоновые вывески придорожных закусочных и превращая редкие фары машин в тусклые, дрожащие пятна. Откуда-то из глубины чужих дворов, сквозь монотонный шум падающей воды, глухо и лениво доносился грязный, перегруженный гитарный скрежет — кто-то включил старый шугейз, который идеально растворялся в этой серой сырости. Воздух до краёв напитался запахом мокрой земли и острой осенней прохлады. Даниэль брёл по тротуару, глубоко засунув ладони в карманы своей тёмно-зелёной вельветовой куртки и лениво пиная носками кед мокрую, прелую листву, скопившаяся у бордюров. Его рожки-спицы, ещё совсем короткие и беззащитные, мелко вздрагивали от резких порывов ветра. Сырая морось колола морду, кончик носа давно занемел от холода, но пятнадцатилетний олень упрямо держал подбородок поднятым. Он принципиально не хотел прятать нос в широкий воротник куртки, упрямо сопротивляясь желанию сжаться и скрыться от ледяного ветра. И это вовсе не было его личным представлением о статности или глупой прихотью — этого от него буквально требовали. Всё окружение, от отца дома до каждого встречного, жестко диктовало, что истинный олень обязан быть крепким, несгибаемым и гордым, несмотря ни на что. Стоило хоть раз сгорбиться, показать слабость — и тебя мгновенно сотрут. А слабость здесь не прощали. Плеер в кармане сел уже очень давно, но Даниэль упрямо оставлял белые провода наушников в ушах — просто для вида, как глухой защитный щит, чтобы никто на улице не смел лезть к нему с пустыми разговорами и расспросами. После окончания уроков Чаз и Райли сразу пошли в скейт-парк, лениво закинув доски на плечи и громко обсуждая какие-то свои планы. Даниэль же просто не мог заставить себя радоваться наступившей пятнице, выжимая из себя последние силы. Маска «своего парня», которую он прилежно удерживал на лице всю неделю, сейчас казалась неподъёмным куском бетона. С тихим, утробным рычанием к остановке подкатил старый пригородный автобус. Даниэль зашёл в полупустой, пахнущий сыростью салон и тяжело опустился на заднее сиденье. Из разбитой форточки нещадно дуло, но олень лишь плотнее прижался лбом к мутному, ледяному стеклу. Автобус тронулся, и за окном, в свете редких фонарей, мутные потоки воды размывали очертания серых домов. Парень чувствовал себя абсолютно, стопроцентно разбитым. Когда транспорт затормозил на его остановке в тихом пригороде, Даниэль еле заставил свои ватные ноги подняться. Он вышел в темноту, доплёлся до своего участка и замер у калитки под жестяным козырьком. Никаких мыслей о том, что скоро что-то изменится, в его голове не было. Впереди маячили серые, абсолютно бесполезные выходные, которые он собирался просто пролежать пластом в своей комнате, тупо уставившись в потолок. Даниэль толкнул тяжёлую калитку и вошёл во двор, окончательно отдавая себя на волю этого унылого, бесконечного течения.