Shut up and dance with me!

Существует некая Академия. Уже отучившись в ней ты получаешь почёт, но у старшекурсников Академии есть одна возможность. И это «перерождение». Это очень почётно, но при этом в настоящем мире ты должен умереть. Есть специальный обряд, и самая неприятная часть этого обряда в том, что для него нужны два человека. Они должны одновременно выпить особый напиток и только тогда вознесутся, но очень редко когда в итоге перерождаются оба. Гораздо чаще один из них умирает.

Барси еще везёт. Хотя, везение, конечно, сомнительное.

— Ну что? — предложил Санчез — На раз-два-три? И это так по детски звучало, по наивному. Будто они решали, кто первый зайдет в жуткую аудиторию, или в секретах друг другу признавались. Но никак не стояли на глазах у всего мира, готовясь умереть. И опять вдвоем. Какая ирония. — Ага, — Барси, кажется, еще что-то хотел сказать, но голос так предательски дрогнул. И в носу защипало, и перед глазами заплыло, а Санчез тут стоял, рядом, и он этого ни в коем случае, конечно, не должен был услышать. — Раз… Голос Санчеза напуганный, но на удивление твердый. Все таки, они выбрали подходящего кандидата. Не то что Барси. Трус Барси, который так боится услышать заветное «три», что руки трясутся. — Два. Трус Барси, который смотрит в заветные янтарные глаза и понимает, что смотреть, как они потухнут, выше его сил. И он, конечно, должен умереть последним… Чтобы Санчез сам не смотрел и не мучался, чтобы перерождение прошло совсем легко. Только когда говорят «выше сил» это значит, что правда, едва ли уже выйдет что-то тут контролировать. Санчез открывает рот. В этот момент он тоже ловит чужой взгляд и Барси все понимает. Понимает, что не выдержит все-таки. И он, наверное, предатель, но что угодно — только не смерть Санчеза. Бокал опустошается в одну секунду. Обжигающая жидкость разливается во всему телу, дерет горло и все внутренности, это ужасно больно, это невыносимо. Но невыносимее все-таки оказывается пораженный взгляд Санчеза, смотрящего прямо на него. Все таки, Барси такой трус. «Три» так и не успевает прозвучать. Гори огнем, Академия! А потом Барси помнит только, что так жгло изнутри, что он отключился. А когда очнулся — уже переродился. Он лежал на чем-то мягком и теплом, окутывающем все тело. Рядом сидел Санчез, и у него были большие-большие, больше его самого в несколько раз, крылья. Ярко белые, такие, что больно смотреть. Но Барси все равно глаз от них не открывал. — Ты очнулся! — встрепенулся Санчез и поспешно попытался крылья спрятать. Вышло мягко говоря так себе, и он только виновато замер. — Тебе было… Очень больно? Барси, внезапно, сел. Получилось на удивление легко. Ничего не болело. Он тут же обернулся себе за спину… Ничего. Санчез все так же виновато смотрел на него. — При правильном вознесении ты горишь заживо, но не чувствуешь боли, — тихо сказал он, не выдержав тишины, — я думал, ты это знаешь… — А. Ну конечно, — Барси криво усмехнулся, — никто не чувствует, но зато меня там чуть на кусочки не разорвало. А когда крылья будут? — и он снова попытался обернуться. Санчез опять молчал какое-то время. Потом достал откуда-то небольшое зеркальце. — У тебя там… Ну… — он замялся. Понял, что все равно ничего сказать не сможет и протянул зеркальце Барси. Он взял. Повертел в руках, заглянул. На спине красовался небольшой, но ужасно уродливый горб. И никаких крыльев. — Я тебе тут одежду принес, — залепетал вдруг Санчез, — вот, это на первое время. Там только на спине прорези. Но я Джаста попрошу, он залатает, умеет шить… — он вдруг осекся. Барси ничего не ответил. Хмыкнул, взял из рук друга белый сверток. Это была мантия, такая же красовалась сейчас и на Санчезе. Только он еще подпоясался какой-то серебристой лентой, а у Барси больше ничего не было. Наверное, он и правда долго тут провалялся. Хотя сейчас это было как-то не важно. Он и так уже понял, почему Санчез вдруг замолчал. Крыльев не просто нет. Они уже и не вырастут. — Я узнавал! — вновь затараторил он. Тоже, видимо, все понял, — Пока, конечно, никто ничего сказать не может, но я ведь здесь совсем недавно! И, может быть, есть какой-то способНу то есть он, конечно, есть!.. — Да ладно, — Барси опять усмехнулся. То ли пытался храбриться, то ли ему ничего другого и не оставалось… Махнул рукой, прерывая бессмысленную речь. — Помнишь, как мы радовались, когда вместе оказались в Академии? — Помню конечно… — недоуменное, — но мы ведь и сейчас вместе! На Майншилде! — Да ладно, — повторил Барси, — ну, веди что-ли. Показывай, этот свой Майншилд. Санчез посерьезнел. Открыл рот, хотел еще что-то сказать. Но послушно протянул другу руку. Мол: «Идем». Барси не уточнял, насколько долго он провалялся в отключке, но, видимо, действительно долго. Санчез знал вокруг уже почти всех, радостно здороваясь. — Это Пугод, — пояснял он, — видишь, крылья какие красивые. Золотистые! Им все, пожалуй, завидуют. А как Пугод летает! Ты бы видел! Та-ак хорошо ими управляет. Обещал научить! Ой. А это Блс. Вот он вообще своими почти не пользуется, смотри! Кровавые такие. Мне аж жутко иногда. Было видно, что Санчез изо всех сил пытается про крылья не говорить, но его всего изнутри распирает, и хочется. Барси не стал говорить ему, что едва ли смотреть на чужие крылья может. Глаза начинало слепить невыносимо ярким светом. — О, а это Джаст! Он занят, мы попозже обязательно поздороваемся. С ним Секби. Мы, если честно, не общались еще. Они оба с живностью всякой работают, фениксы там, грифоны... Я пока побаиваюсь туда суваться. А еще надо познакомить тебя с Гельмо! Он тоже совсем недавно переродился, еще и в одиночестве. Лучше бы и Санчез в одиночестве переродился. Так бы ему, наверное, проще было. И не было бы этих осечек. Этой тяжести в лице Барси, бескрылого. Лучше бы Барси за свою трусость поплатился и умер бы на месте. Хотя… Тогда бы он напротив, легко отделался, пожалуй. — Альцест вот тоже своим двоим больше доверяет. Хотя эти крылья... Ты бы видел! Джаст все намеревается их ночью срезать и приделать вместо своих. Он гонять обожает, и жалуется постоянно, какие культяпки ему достались, — продолжал рассказывать друг. — Привет, — негромко поздоровались откуда-то сбоку. — Ой, Алфедов! — Санчез радостно помахал какому-то белобрысому парню рукой. У него были похожие, выжигающие глаза своей белизной, крылья. — Подтверждаю, Джаст всех уже достал, — важно заявил он, — гоняет меня постоянно. А я бы лучше так, по старинке... О, здравствуй! А ты чего... — он наконец заметил Барси. Да, бестактно, но за эту бестактность он, если честно, был ему даже благодарен. — Привет. Да вот... — он хмыкнул, показательно разводя руками. — Ой, ну ладно, удачи вам, — Алфедов нервно передернул плечами и сорвался с места. Барси постарался не смотреть на него. Он вообще старался лишний раз по сторонам не смотреть. Иначе непременно начнет завидовать. А на это он не имеет никакого права. Его и здесь-то не должно было быть.

***

Барси сидел на краю обрыва, бездумно крутил в руках сорванный цветок и наблюдал за тем, как Пугод учил Санчеза летать. Тот все мялся с краю, прижимал крылья к себе и боялся. — Ну дава-ай! Это не сложно, тебя самого подхватит! — в очередной раз подбодрил его Пугод. — Ну я не знаю... — заканючил Санчез. Внезапный порыв ветра толкнул в спину и он испуганно попятился. — Давай руку? Я буду держать, ты точно не упадёшь! Неуверенно, но Санчез все-таки вытянул руку перед собой. За неё тут же цепко ухватился Пугод. Барси отвернулся. Они должны были учиться летать вместе. Вместе бояться, друг с другом ругаться и осваивать новое. В конце концов, держать друга за руку должен был именно он. Пусть и у самого поджилки трясутся. — Барси! Барси, я держусь! Ой-а-А-А! — резкий восклик заставил повернуться обратно. И вовремя — Санчез чуть не налетел на него, нервно дергая крыльями в попытке удержаться. Стоило ему коснуться земли, как он стал гораздо увереннее. — У меня получилось! — Вновь воскликнул он, отталкиваясь от края скалы ногами и вновь зависая в воздухе. Барси невольно улыбнулся. Встал, повинуюсь какому-то своему порыву, и тоже протянул вперёд руки. Санчез за них ухватился. Аккуратно, почти нежно. От ощущения прохладных ладоней друга в своих екнуло что-то в груди. А Санчез тем временем улыбался. Искренне так, чуть смущённо, с красными от перевозбуждения щеками. Барси захотелось его в эти самые щеки поцеловать. Но совсем рядом в воздухе завис Пугод. И не мог же Барси держать Санчеза вечно, верно? Ему надо было дальше. В небо. Летать. И свои чувства Барси спрячет подальше. Отдаст бьющему в лицо ветру — пусть заберёт и куда-нибудь унесёт. Желательно, насовсем. Хотя так, конечно, не выйдет. Внутри Барси бесконечный двигатель из этой дурацкой любви. — Ты смотри! — обернулся на него Санчез. — Смотрю-смотрю! — откликнулся тут же Барси. И правда ведь смотрел! Хоть и больно — хоть щурься… Он так, наверное, ослепнет. Барси быстро привык к новой жизни, на самом деле. В каком-то смысле это была свобода… Новичкам давали какое-то время на адаптацию, и свободного времени у Барси в итоге оставалось хоть отбавляй! Тем более что ему не надо было тратить его на освоение крыльев. О том, что это скорее проклятие, а не дар, Барси старался не думать. Он много гулял. Часто босиком — непривычно для самого себя. Первое время было трудно отвыкнуть от того, что нет какой-то обычной рутины. Думать о том, что съесть на завтрак, не нужно. Бежать в уборную после нескольких бутылок пива — тоже. Хотя его здесь тоже не было. Об этом Барси иногда жалел. Но тоже быстро свыкся. Здесь были сады. Самые разные фрукты висели на ветках почти нетронутыми. Это сначала удивляло, но потом все стало на свои места. Утолять голод перерожденным не нужно, а значит если ты и ешь, то исключительно удовольствия ради. Поначалу Барси думал, что, не считая полётов, они будут знакомиться с новым миром вдвоём. Но Санчез был гораздо общительнее, и люди к нему тянулись. Часто после полётов он задерживался, отправляясь с остальными куда-нибудь. Извинялся потом вечером, возвращаясь к Барси. Звал его с собой. Но тот поспешно говорил, что все хорошо. Пусть Санчез идёт — пусть себя не ограничивает! В конце концов, он ведь не виноват, что Барси такой. Бескрылый. И все чаще они проводили время раздельно. Смотря на то, какой Санчез счастливый, Барси злиться не мог. Он даже жалеть не мог. Лишь какое-то странное спокойствие чувствовал. Он просто надеялся, что значит для Санчеза хоть на капельку столько же, сколько сам Санчез значит для него. Что хоть иногда, но о нем вспоминают. И вспоминали ведь. Санчез любил рассказывать ему обо всем. Вечерами они встречались где-нибудь в саду и сидели до поздней ночи, а то и до утра. Такие вечера напоминали Барси Академию. Когда они допоздна могли сидеть над каким-нибудь совместным проектом, или каждый над своим — но тоже вместе. Барси тогда удивительным образом умудрялся не сделать почти ничего... И совсем, конечно, не потому, что он на Санчеза залипал. На его мимику, увлеченное выражение лица, ловко орудущие пером руки… Все это на время прекратилось, когда появилась Новикони. Барси тогда сначала куда деть себя не знал, ревновал постоянно... Но она, в конце концов, исчезла. Санчез однажды ночью, пьяный, признался, что даже рад за Новикони. Потому что уже тогда знал — ему придётся переродиться. И он на это готов. Не готов был именно Барси. И это ведь такая честь —получить возможность перерожденным стать, и лишать ее друга — предательство. Но смириться так и не получилось… До самого конца. Барси поздравлял, и боялся. Как-то так само вышло, что ему выпало стать вторым перерожденным — он не сопротивлялся, но боялся. Они с Санчезом друг напротив друга на глазах у всей страны стояли… А он боялся. Барси, наверное, никогда Санчеза не заслуживал. Зато все ограничения, заключающиеся в том, что крыльев у Барси нет, сами собой пропадали, когда появлялся рядом Санчез. В такие моменты Барси забывал дышать. Когда его подхватывали на руки, когда проносили близко-близко к воде, так, что кончики босых ступней вызвали брызги. Они летали о основном над водой, но это все равно было невероятно! Барси был по настоящему счастлив именно тогда. Кому нужны все эти блага цивилизаций, заумные лекции академии и земля под ногами, если там нет такого? В такие моменты Барси совсем переставал скучать. На место возвращалось все. Быть может потому, что настоящим «местом» Барси и был Санчез. Он не думал. Все мысли смешивались. Только свобода и Санчез-Санчез-Санчез. Горящие внутри огнём чувства самые разные. Сводили с ума лучше любого алкоголя Гореть огнём всей Академии! И всему Майншилду заодно!