Мир где ты улюбаешься

Кабинет искусств клуба тонул в янтарном свете закатного солнца. Пылинки лениво кружились в воздухе, оседая на разбросанные повсюду листы бумаги. Тишину нарушал лишь скрип карандаша да неровное дыхание сидящего за мольбертом парня. Наото Хатиодзи, сгорбившись над работой, выводил последние штрихи. Он почти не спал эту неделю. Каждый вечер, возвращаясь домой после очередной порции безжалостных, унизительных, но почему-то таких волнующих дразнилок со стороны своей мучительницы, он садился за стол. Он рисовал её. Снова и снова. И вот, наконец, всё было готово. Портрет вышел… живым. Ему удалось поймать эту неуловимую кошачью хитринку в уголках глаз, этот вечный оскал, который мог в любую секунду превратиться как в ехидную ухмылку, так и в смущённую улыбку. Это был его лучший рисунок. Он вложил в него всё, что не мог сказать вслух. Дверь с грохотом распахнулась, заставив Наото вздрогнуть и едва не выронить карандаш. — Се-м-па-й! Ты опять тут сидишь, как сыч? Плесенью не покрылся ещё от скуки? Нагаторо влетела в кабинет, словно вихрь. За ней по пятам следовали её подруги — Гамо, Ёсси и Сакура. На лицах первых двух застыло предвкушение жестокой забавы, Сакура же лишь вежливо кивнула, устраиваясь в сторонке. — Н-нет, я просто… рисовал, — пробормотал Наото, инстинктивно пытаясь прикрыть лист рукой. Поздно. Цепкий взгляд Нагаторо уже выхватил движение. — О-о-о, семпай что-то нарисовал? Дай угадаю, очередную кривую мангу, где у героинь глаза больше головы? Ну-ка покажи, не прячь своё позорище! Она в два шага оказалась рядом, бесцеремонно отодвинула его локоть и замерла. На листе была она. Такая, какой он её видел. Нежная, с лёгкой тенью улыбки, без привычной агрессивной маски. Волосы мягкими волнами спадали на плечи, а в глазах светилось тепло. Это было красиво. Внутри у Нагаторо что-то ёкнуло. Она видела, знала, что рисунок прекрасен. Он видел её насквозь, этот пугливый, неуклюжий семпай. Он смотрел на неё так, как не смотрел никто. И от этого становилось невыносимо хорошо и одновременно жутко страшно. Скука, которая грызла её весь день, вдруг превратилась в комок нервного возбуждения. Ей захотелось немедленно, во что бы то ни стало, поднять себе настроение старым проверенным способом — растормошить это «чучело», заставить его занервничать, чтобы он смешно заикался и краснел. Просто потому, что при виде этого идеального портрета её собственное сердце забилось слишком быстро, и это нужно было срочно исправить привычной порцией садизма. — Фу-у, семпай... — протянула она, и её голос предательски дрогнул лишь на долю секунды, прежде чем стать ледяным. — Это что такое? Это... я? Разве я такая страшная? Лицо Наото вытянулось. — Ч-что? Нет, я не... — Ты сделал меня уродиной! — громко заявила она, поворачиваясь к подругам за поддержкой. Гамо и Ёсси тут же закивали, как болванчики. — Это просто ужасно! Глаза косые, нос картошкой! Ты вообще рисовать-то умеешь, жалкий семпай? Каждое слово било хлыстом. Наото знал, что это неправда. Он знал, что рисунок вышел отличным. Но под тремя парами насмешливых глаз его воля, как обычно, сломалась. Спина ссутулилась, плечи опустились. Зачем спорить? Это бы только разозлило её сильнее. Проще согласиться, и тогда, может быть, она уйдёт. — Ну! Повторяй за мной! — скомандовала Нагаторо, сверкая глазами. — Скажи: «Я плохо рисую, я бездарность». — Эй, Нагаторо, может, хватит? — тихо попыталась вмешаться Сакура, но та лишь отмахнулась, полностью поглощённая игрой. — Давай, семпай! Скажи, и я, так уж и быть, перестану над тобой смеяться. Наото поднял на неё уставшие, покрасневшие от недосыпа глаза. В них не было обиды, только бесконечная, тупая усталость. — Я плохо рисую, — прошептал он деревянным голосом. — Я бездарность... В кабинете повисла звенящая тишина. Даже Ёсси перестала хихикать. Нагаторо ждала привычного прилива веселья, но внутри вдруг стало гадко и холодно. Парень перед ней выглядел не смешным. Он выглядел раздавленным. Краски схлынули с его лица, оставив болезненную бледность. — Сем... — начала было она, растерявшись. Наото покачнулся. Перед глазами всё поплыло. Он попытался схватиться за край мольберта, но пальцы лишь скользнули по дереву. Ноги подкосились, и он рухнул на пол, увлекая за собой баночки с кистями. Последнее, что он услышал, был чей-то испуганный вскрик. Нагаторо оцепенела. Она смотрела на бледного, неподвижного семпая, и волна ледяного ужаса парализовала её. Всё было не так. Это была просто шутка! — Что ты с ним сделала?! — Гамо первой пришла в себя. — Эй, Хатиодзи, очнись! Сакура уже опустилась рядом, проверяя пульс. — Он просто потерял сознание. Переутомление, наверное. Быстро, откройте окна, принесите воды! Подруги засуетились, а Нагаторо стояла как вкопанная, глядя на рисунок, который всё ещё был зажат в его безвольно лежащей руке. С портрета на неё смотрело её собственное лицо, полное достоинства и тихой красоты. Такой она была только в его глазах. И она только что заставила его назвать это «бездарностью». Когда Наото приоткрыл глаза, мир был размытым пятном. Голова гудела. Он лежал на чём-то мягком — видимо, на свёрнутых куртках. Чья-то прохладная рука касалась его лба. — Очнулся, — раздался тихий, встревоженный голос Сакуры. — Слава богу. Нагаторо, он очнулся. Нагаторо. Это имя заставило его сердце сжаться. Сейчас она снова начнёт... Но вместо этого произошло что-то странное. Кто-то мягко отодвинул его чёлку в сторону, и на него посмотрели огромные, влажно блестящие глаза. Глаза Нагаторо. Но выражение их было совершенно иным. В них плескалась паника, вина и... нежность? Это было так невероятно, что Наото подумал, что всё ещё в обмороке. В голове у Нагаторо была полная каша. Когда он рухнул, ей казалось, что мир рухнул вместе с ним. Она хотела его растормошить, но не убивать же! Когда он открыл глаза, первой её мыслью было: «Слава богу!» Второй — немедленно прекратить этот цирк, признать, что рисунок прекрасен, извиниться за свою тупую выходку и, может быть, даже расплакаться. Она набрала в грудь воздуха и неожиданно для самой себя выпалила совсем не то, что планировала. Слова, идущие прямо от сердца, сорвались с языка прежде, чем мозг успел их отфильтровать: — Наото-кун... Прости меня, пожалуйста. В комнате повисла мёртвая тишина. Сакура и Гамо застыли с открытыми ртами. Ёсси выронила бутылку с водой. Наото моргнул. Ему показалось, что он ослышался. «Наото-кун»? Она назвала его по имени. Она... извинилась? И этот голос — мягкий, лишённый всех её вечных поддразнивающих интонаций. Этот голос звучал так, словно она была готова разреветься от раскаяния. Нагаторо же, поняв, что ляпнула, залилась краской до корней волос. «Что я несу?! Какая муха меня укусила? Я же хотела просто сказать "извини" и, может, дать ему подзатыльник в воспитательных целях... а тут... "Наото-кун"!» — пронеслось у неё в голове. Но отступать было некуда. Слова вылетели, и она увидела его лицо. Он смотрел на неё не с привычным страхом. Он смотрел с изумлением и с какой-то робкой, загорающейся надеждой. И тогда она решила: «Пусть думает, что я сошла с ума. Или что это был удар током. Главное, чтобы он сейчас снова не грохнулся». Тем временем в голове у Наото всё перевернулось. Этот шанс. Он выпал сейчас или не выпадет никогда. Она добрая. Она переживает за него. Она назвала его по имени. Она поняла свою ошибку. Сердце колотилось где-то в горле. Лучшего времени, чтобы признаться во всём, не будет. Он приподнялся на локте и, глядя прямо в эти виноватые глаза, собрав в кулак всю свою волю, тихо начал: — Нагаторо... Я... я давно хотел тебе сказать... Я тебя... Нагаторо смотрела на его побелевшие костяшки пальцев и сжатые губы. Он был напряжён до предела. И тут до неё дошло. Это же семпай. Он вечно всего боится. Если он сейчас откроет рот, он точно скажет что-то вроде «я тебя ненавижу». За эти месяцы она довела его до такого состояния, что у него не могло быть к ней других чувств, кроме ненависти. И, осознав это, она снова испугалась. Испугалась, что если он скажет это сейчас, прямо перед всеми, это разрушит последнюю, только что обретенную связь. А она уже лихорадочно придумывала продолжение этому спектаклю. Раз уж начала нести чушь, надо доводить до конца. И она, придав своему лицу максимально обеспокоенное и ласковое выражение, какого он никогда ещё не видел, затараторила: — Тише-тише, Наото-кун. Тебе нельзя пока много говорить. Ты перенервничал. Ты потерял сознание, и я думаю, это всё из-за меня. Ты, наверное, слишком много работал над этим рисунком, да? Она убрала руку, и он просто смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Нагаторо, поймав волну вдохновения, подняла с пола портрет и прижала его к груди, словно величайшую драгоценность. — Я ведь просто хотела похвалить тебя. А ты вдруг упал... Наверное, тебя напугала я. Прости. Твой рисунок... он чудесный. Правда. Ты очень талантливый, Наото-кун. Ты мой... друг. Мой очень хороший друг, и я не хочу, чтобы ты болел. «Друг»? «Наото-кун»? «Талантливый»? Наото смотрел на неё и пытался сопоставить это милое, заботливое создание с той хищницей, которая дразнила его последние несколько месяцев. Это была она, внешне. Но всё остальное... Он нахмурился. Сознание цеплялось за реальность. — Но подожди... — голос его был слабым. — Перед тем, как я упал, у нас была ссора... Ты... ты сказала, что рисунок ужасный. Ты... ты всегда меня дразнишь и доводишь до слёз... уже несколько месяцев... Нагаторо тут же широко распахнула глаза, изображая искреннее непонимание. — Что? Дразню тебя? — она даже немного обиженно надула губки. — Наото-кун, что ты такое говоришь? Я никогда в жизни тебя не дразнила! Мы же с тобой друзья. Мы просто... играем. Разве я могу обидеть своего семпая, который рисует такие потрясающие картины? Это был нокаут. Наото смотрел на неё, и его картина мира трескалась прямо по швам. Он отчётливо помнил каждую её насмешку, каждый раз, когда она заставляла его плакать. Но сейчас она отрицала всё с такой кристальной уверенностью, что у него закружилась голова. Может, он ударился головой? Может, это всё был сон? Или он каким-то невероятным образом попал в другой мир, где Нагаторо — ангел? Эта догадка ударила его, словно молния. «Это... другая Нагаторо? Из другого мира?» Это объясняло всё: и имя, и извинения, и полное отсутствие садизма. Нагаторо заметила, как просветлело его лицо, как на губах впервые за долгое время заиграла слабая, робкая улыбка. Он улыбался! Ей! Настоящей улыбкой, а не нервным оскалом. Её сердце запело. Играть добрую девочку оказалось до безумия приятно. — Чтобы совсем помириться, — промурлыкала она, присаживаясь рядом на колени и заглядывая ему в глаза, — называй меня просто Хаясэ. Пожалуйста, Наото-кун. — Ха... Хаясэ, — как завороженный, повторил Наото, смакуя имя. Это было невероятно. Его улыбка стала шире. Всё было так ново, так тепло... Эта "другая" Хаясэ ему безумно, отчаянно нравилась. Он был готов поверить во что угодно — в параллельные миры, в удар молнии, в чудо, — лишь бы это мгновение длилось вечно. Нагаторо, глядя на его наконец-то радостное лицо, поняла, что попала в свою же собственную ловушку. Начав врать, чтобы избежать неловкости, она нашла нечто гораздо более ценное. Ей нравилось быть для него такой. Ей нравилось, когда он так на неё смотрит. «Это безумие, — подумала она, пряча хитрую улыбку за показным сочувствием. — Но я хочу продолжать. Я хочу играть в этот "другой мир"». Её подруги, забытые всеми, тихо выскользнули за дверь. Сакура понимающе улыбнулась, а Гамó лишь покачала головой: — Ну и спектакль. У этой парочки совсем крыша поехала. Но, кажется, это только начало.