«Персиковое предзнаменование» / 桃兆 / Peach omen

Жун Чжао открыл глаза и обнаружил себя в зыбком, призрачном пространстве, будто вновь оказался в иллюзии. Вокруг раскинулись священные горы, не то настоящие, не то вымышленные. Где он находится, понять было решительно невозможно. Он невозмутимо оглядел окрестности и, подойдя к горному ручью, всмотрелся в отражение на водной глади. Лицо в воде оказалось чужим, хотя в нём угадывалась смутная узнаваемость. Скорее растерянность, чем что-то ещё. Он словно позабыл, кто он такой, и, как ни напрягал память, мысли оставались спутанными. Весенние склоны зеленели пологими волнами, бамбуковая роща дышала прохладной свежестью. Пейзаж вокруг был безупречен. Жун Чжао бродил среди этой красоты, сознание становилось всё более отрешённым. Подняв взгляд, он вдруг встретился с чужими глазами: холодными, словно иней, тёмно-серыми, взирающими свысока. На скале неподалёку стоял девятихвостый лис, статный и прекрасный. Снежно-белая пушистая шерсть, и только самые кончики хвостов отливали угольной чернотой. Жун Чжао выдержал его взгляд и ощутил настороженность зверя, однако в самом юноше шевельнулось любопытство. Перед ним стоял взрослый лис полукровка, который, тем не менее, до сих пор сохранял истинный звериный облик. Дикий, необузданный, своенравный. Жун Чжао взмыл в воздух. Лис не сдвинулся с места, настороженность в его взгляде усилилась, но страха там не было. Жун Чжао вдруг понял: должно быть, этот зверь никогда прежде не сталкивался с заклинателями, не практиковал тайные искусства, оттого и держится столь дико. Он поднял руку. Духовная сила, обвившаяся вокруг ладони, незримой пеленой окутала лиса и проникла внутрь его тела. От сопротивления до принятия прошло мгновение. Лис мотнул головой, ощутив в себе доброжелательную силу Жун Чжао, и почувствовал, как меридианы наполняются жизнью. От удовольствия он прищурил узкие глаза, в которых проступило явное удовольствие. Жун Чжао, наблюдая за этим, невольно улыбнулся. По натуре он никогда не лез в чужие дела, однако этот лис почему-то пришёлся ему по душе, и он решил протянуть лапу помощи. Лис вильнул хвостом, скользнув им по ладони и запястью Жун Чжао, выражая благодарность. Высокомерие в его повадках никуда не делось, но человека он, похоже, готов был подпустить поближе. Закончив, зверь окинул Жун Чжао последним взглядом, развернулся и скрылся в лесной чаще. В груди Жун Чжао невольно поселилось странное чувство утраты. Сознание по-прежнему тонуло в тумане, прошлое не возвращалось, поэтому он просто сел там, где стоял, и погрузился в медитацию, восстанавливая силы. Так минуло ещё три дня. Услышав за спиной шаги, он открыл глаза. Помедлив мгновение, он почувствовал лёгкий холодок у шеи и, перехватив руку нападавшего, с силой дёрнул того на себя, разворачиваясь. Перед ним вновь оказались те самые тёмно-серые глаза, будто видящие людей насквозь. На этот раз, помимо прежней настороженности, в них пряталась лукавая хитринка. — Лисёнок, платишь злом за добро, — проворчал Жун Чжао, скользя взглядом по чужому лицу, не желая отводить глаз. Принявший человеческий облик лис, рослый и красивый мужчина, стоял на коленях позади него, удерживаемый за запястье, однако в его позе не было ни тени смущения от того, что засаду раскрыли. В глазах плескался смех, пока он разглядывал Жун Чжао в ответ. Взгляд скользнул по губам собеседника, и лис, подражая его манере речи, произнёс: — Благодарю бессмертного наставника за помощь. С тех пор Жун Чжао остался в горах. Хотя лис поздно обрёл человеческий облик, талант к совершенствованию у него был исключительным, особенно в искусстве владения мечом. Под руководством Жун Чжао он быстро освоил азы и стал единственным, кто умел поспевать за его клинком, в конце концов сравнявшись с ним в мастерстве. Жун Чжао упорно бился над созданием собственной техники меча, однако результат вечно не удовлетворял его. Лис же, повторяя движения за ним, замечал шероховатости и сам, по наитию, их исправлял. Поначалу Жун Чжао не придавал этому значения, но со временем заметил: именно эти поправки оказывались тем самым прорывом, которого ему самому не хватало. Так техника, изначально задуманная для одного, превратилась в парный танец мечей. Они ежедневно оттачивали мастерство вдвоём, души сближались, сердца настраивались в унисон. Время в горах текло незаметно. Когда техника меча наконец достигла совершенства, красная нить на запястье Жун Чжао внезапно вспыхнула жаром. Подул лёгкий ветер. Жун Чжао открыл глаза и долго оставался в оцепенении, не понимая, какой сейчас день и какой год. У Цзяньху подошёл с книгой в руках, опустился по другую сторону письменного стола, скрестив ноги, и посмотрел на него. Жун Чжао всё ещё лежал на боку, подперев голову рукой, в опущенных веках застыла остаточная дрёма после долгого сна. — Проснулся? Услышав голос У Цзяньху, Жун Чжао вернулся мыслями в реальность, поднял взгляд и на мгновение замер в недоумении. Затем вспомнил: это Тяньинь. Они разбирали здесь древние книги, и он, сам не заметив, заснул. Снаружи уже сгущались сумерки. У Цзяньху взглянул на него: — Задумался? — Приснился сон… — Какой? Через разделявший их стол Жун Чжао посмотрел на У Цзяньху, встретился с теми же тёмно-серыми глазами, что и во сне, и, хотя черты лица вовсе не совпадали, отчего-то ощутил: человек из сна и сидящий напротив, это один и тот же человек. — Снился лисёнок, — тихо произнёс Жун Чжао. У Цзяньху усмехнулся: — Да неужели? — М-м, — Жун Чжао перебирал в памяти детали сна, и спокойствие в груди слегка качнулось, будто камень, брошенный в тихую воду. — Мы вместе тренировались, создавали технику меча, прожили в горах долгие, неспешные годы. — А что потом? Жун Чжао слегка покачал головой, в голосе послышалось лёгкое сожаление: — Потом я проснулся. У Цзяньху не сводил с него глаз: — Так сильно нравятся лисы? Жун Чжао задумался, прежде чем ответить: — Ты нравишься больше. Ты ведь тоже лис. — В лиса мне уже не обратиться, — заметил У Цзяньху. — Всё равно нравишься, — голос Жун Чжао оставался тихим, но без капли сомнения. Здесь, на девятом этаже Павильона Тяньинь, куда ученикам ордена доступ был закрыт, царила тишина, ветер не доносил ни звука. Однако У Цзяньху отчётливо различил, как при этих словах что-то едва ощутимо дрогнуло у него внутри. Улыбка в его глазах стала глубже: — Правда? — Правда, — повторил Жун Чжао. У Цзяньху, явно довольный ответом, раскрыл книгу, которую держал в руках: — Тут как раз нашлась запись об Верховном божестве и Древе. Занятная история, рассказать? Жун Чжао молча смотрел на него. У Цзяньху перевернул страницу и продолжил: — Верховный бог встретил в мире смертных своего возлюбленного спутника по Пути, однако тот оказался полукровкой с ограниченным веком жизни, а потому не мог вознестись в небесные дворцы. В конце концов божество решило остаться рядом с ним, дожидаясь вместе старости, а после и перерождения, возлагая надежды на будущее. Древо, соединяющее Небо и Землю, впитывало силу солнца, луны и всего сущего, только раз в сто тысяч лет накапливая достаточно жизненной силы для одного дара. Путь к божественности он оставил будущим поколениям, а себе и своему спутнику в итоге подарил именно эту силу дерева. Взгляд Жун Чжао застыл. Собеседник напротив снова улыбнулся: — Трогательная история, верно? Свиток техники меча Шаньци в своё время тоже хранился, высеченный на каменной стеле пика Тяньцзи. Бог даже точно рассчитал срок, когда стела должна была явиться миру, но три тысячи лет назад нашлись недостойные, опередившие срок и похитившие технику, едва не сведя на нет весь его прежний труд. Жун Чжао долго молчал. Сон и легенда, рассказанная только что, словно складывались в единое предзнаменование. Он опустил взгляд на едва заметную красную нить на своём запястье. По всем законам она должна была проявиться лишь после полного овладения техникой меча, однако сопровождала его задолго до этого. Быть может, нить существовала всегда, просто пробудилась в тот самый миг, когда они с лисом впервые соприкоснулись с техникой Шаньци. — Вот и сказочке конец, — У Цзяньху захлопнул книгу на последней странице и небрежно отложил её в сторону. — Понравилось? Жун Чжао медленно моргнул и кивнул. Снаружи раздался удар колокола, спугнувший бабочку, дремавшую у окна. Та вспорхнула и полетела прочь, в глубину окутанных дымкой облаков. Звон колокола не утихал, эхом отдаваясь в ушах. У Цзяньху притянул правую руку Жун Чжао к своей, соединив запястья. Две красные нити соприкоснулись, и между ними пробежало обжигающее тепло. — Жун Чжао, сон есть сон, а легенда осталась делом давно минувших дней. Не стоит принимать это слишком близко к сердцу. Жун Чжао посмотрел на него и широко, открыто улыбнулся. И правда, так это было или нет, не имело особого значения. К чему докапываться до сути? На душе сразу стало легче. — Идём домой. Летом дожди не редкость. У Цзяньху раскрыл зонт, и они пошли бок о бок по горной тропе, прислушиваясь к шороху падающих капель. Он слегка крутанул в пальцах рукоять зонта, разбрызгивая вокруг капли воды. Влага коснулась лица Жун Чжао лёгкой прохладой, и его улыбка засияла ещё ярче. К тому времени, как они добрались до Павильона Чуюнь, дождь успел усилиться. Жун Чжао, проспавший слишком долго после полудня, чувствовал себя сонным сильнее обычного. Он улёгся, устроив голову на коленях У Цзяньху, позволяя тому перебирать пальцами пряди его волос и просушивая их духовной силой. На грани между сном и явью его снова потянуло в забытьё. Вошёл слуга и доложил, что последняя группа гостей, прибывших на завтрашнюю церемонию объединения (合籍大典, héjí dàdiǎn, официальный свадебный обряд заклинателей, скрепляющий союз двух культиваторов), уже разместилась. Жун Чжао сонно прикрыл глаза и долго не подавал виду, что услышал, поэтому У Цзяньху ответил за двоих: — Примите их как полагается. Больше не нужно докладывать по каждому поводу. Когда слуга удалился, Жун Чжао лениво заговорил: — Люди из ордена Хаолань прибыли несколькими днями раньше. Слышал, они на тебя в обиде? У Цзяньху опустил взгляд. Жун Чжао лежал, полуприкрыв глаза, сонный, уютный, точно кот, свернувшийся клубком у него на коленях. — Есть такое, — усмехнулся он. — Ворчат, что их глава никудышный, раз даже собственную свадьбу не смог провести на родной земле. — Тогда устроим ещё одну церемонию в Хаолане, только и всего, — небрежно бросил Жун Чжао. — Большой беды в этом нет. У Цзяньху расплылся в довольной улыбке: — Ещё одну? И что тогда, гости снова станут дарить подарки или нет? Боюсь, к тому моменту весь Союз Бессмертных будет роптать от негодования. — Пускай ропщут. У Цзяньху, уткнувшись лицом куда-то в плечо Жун Чжао, рассмеялся, настроение его становилось всё лучше. Жун Чжао повернулся к нему в его объятиях, открыл глаза, поднял руку и ласково провёл ладонью по его щеке. У Цзяньху, заметив, что тот притих, спросил: — О чём задумался? — У Цзяньху, нас с тобой свела сама судьба, — тихо проговорил Жун Чжао. — М-м. У Цзяньху накрыл его ладонь своей, прижатой к его щеке, опустил её и поцеловал в самую середину, а затем стал целовать каждый палец по очереди, один за другим, спускаясь ниже. Жун Чжао чувствовал, как тепло его губ растекается от кончиков пальцев по всему телу. Дождь лил всю ночь и стих к рассвету. После ненастья небо прояснилось, день обещал быть погожим. Лёгкий ветер разносил по округе ароматные благовония, повсюду трепетали алые шёлковые ленты и праздничные украшения, добавляя торжеству яркости. Из-под стены выскользнул духовная кошка: сегодня ей полагалось двойное угощение, и она радостно вертела головой, а колокольчик на её шее заливисто звенел, разносясь по ветру. Летние цветы раскрылись во всей красе, усыпав ветви, дробя в лепестках утренний свет. Слуги сновали туда и обратно, на их лицах читалась неподдельная радость. Подхватив горсть духовных плодов, ученики поздравляли друг друга, и каждый чувствовал себя причастным к общему празднику. На горе Цзысяо царило веселье, оба ряда каменной лестницы, ведущей к вершине, уже заполнили почётные гости. Вино лилось рекой, наполняя воздух густым ароматом. Захмелевшие старейшины вспоминали былые дни, а ученики, заслушавшись, расспрашивали о прошлом, и каждая история неизменно сводилась к этим двоим, вызывая у всех восхищённую зависть. Жун Чжао облачился в алые свадебные одеяния, став самым ярким цветком среди летнего цветения. У Цзяньху рукоятью меча шутливо приподнял его подбородок, поддразнивая, и только после укоризненно-обиженного взгляда Жун Чжао наконец убрал клинок. Уголки его губ так и остались приподняты в довольной улыбке. Он взял ленту и сам вплёл её в волосы Жун Чжао. Тот ответил тем же, лично собрав и заколов волосы У Цзяньху. Настал благоприятный час. Колокола ударили вновь, звон поплыл, не утихая, над самыми облачными вершинами. Облака заката напоминали роскошную парчу, тёплая дымка стелилась над склонами. Ветер взметнул полы их одеяний, унося складки тумана прочь. Рука об руку, навстречу ясному свету дня, двое направились вверх по каменной лестнице горы Цзысяо. Сегодняшняя радость да продлится она вечно.