Одиночество в толпе

После полудня тренировочный двор почти опустел. Большинство рыцарей уже разошлись по своим обязанностям, оруженосцы собирали разбросанные по земле тренировочные мечи, а солнце лениво скользило по белому камню Красного замка, окрашивая его стены в теплые золотистые оттенки. Лейра не собиралась задерживаться. Она лишь хотела пройти через внутренний двор к богороще, надеясь хотя бы ненадолго укрыться от бесконечных разговоров о войне, драконах и лордах, которые, казалось, преследовали ее даже во сне. Глухой удар заставил девушку остановиться. Стрела вошла точно в центр мишени. Следом раздался еще один. Вторая легла почти вплотную к первой. Лейра перевела взгляд на лучника.           Сир Гвейн Хайтауэр стоял у дальней линии стрельбища, неторопливо перебирая стрелы в колчане. Ни единого лишнего движения. Ни показной бравады. Он стрелял так, словно проделывал это каждый день с тех пор, как научился держать лук. Слуга поспешил сменить мишень. – Оставь, – спокойно произнес Гвейн.           Юноша послушно отступил. Следующая стрела вошла между двумя предыдущими. Лейра едва заметно улыбнулась. – Кажется, эта мишень чем-то вас смертельно оскорбила.           Только теперь Гвейн обернулся. При виде принцессы он тотчас склонил голову. – Принцесса Лейра. – Сир Гвейн.           Она подошла ближе, остановившись у стойки с луками. Несколько секунд оба молчали. – Позволите? – спросила Лейра, коснувшись одного из длинных луков. – Разумеется.           В его голосе не прозвучало ни удивления, ни снисхождения. Лишь простая учтивость. Она сняла лук со стойки, привычным движением проверила тетиву, выбрала стрелу и, не говоря больше ни слова, заняла место рядом. Гвейн наблюдал краем глаза. Без особого интереса. Вероятно, полагая, что принцесса ограничится одной неудачной попыткой. Стрела сорвалась почти беззвучно.           Гвейн слегка приподнял бровь при виде поверженной мишени. Лейра спокойно взяла вторую стрелу. Она вошла так близко к первой, что древки соприкоснулись. Теперь сир Хайтауэр уже не скрывал удивления. Третья стрела легла рядом. Он несколько секунд молча смотрел на мишень. Затем перевел взгляд на Лейру. – Я слишком поспешил с выводами.           Лейра убрала прядь волос за ухо. – Какими именно? – Что мне придется делать вид, будто первый выстрел был весьма недурен. – Выходит, избавила вас от необходимости лгать.           Гвейн подошел к мишени, внимательно осматривая стрелы. Потом неожиданно покачал головой. – Однако одну ошибку вы все же допустили. – Неужели? – Сжимаете чуть сильнее, чем следует.           Она невольно нахмурилась. – Но все три стрелы попали в цель. – Несомненно. Однако могли войти глубже. – Быть может, вы растолкуете мне мою ошибку, сир, – после продолжительной паузы все же попросила Лейра. Она рассматривала мишени так, словно впервые их видела.           Гвейн принял оружие. Взвесил его в руке. – Смотрите не на стрелу. На ветер, – он указал взглядом на знамена над крепостной стеной. – Он всегда честнее человеческих глаз.           Лейра внимательно следила за каждым его движением. Со стороны казалось, будто он вовсе не прилагал усилий. Тетива легла на пальцы легко, без малейшего напряжения, плечи оставались расслабленными, а сама стойка выглядела настолько естественной, словно оружие было продолжением его собственного тела. – Видите? – Что именно? – Руку.           Он едва заметно повернул кисть. – Я не держу лук. Он лежит в ладони. Большинство людей боятся, что оружие выскользнет. Поэтому сжимают рукоять сильнее, чем следует. Лук начинает сопротивляться. Совсем немного, но этого достаточно.           И действительно: пальцы не впивались в дерево, они лишь направляли его. – А теперь смотрите.           Тетива тихо звякнула. Она вошла в мишень чуть ниже прежних, однако древко ушло заметно глубже. – Слышали?           Лейра перевела взгляд с мишени на него. – Что именно? – Ваши стрелы ударяют резко. Моя вошла мягче. Потому что лук не боролся со мной.           Лейра вновь взяла свое оружие. Теперь уже совершенно иначе. Она несколько раз сжала и разжала пальцы, словно пытаясь почувствовать ту разницу, о которой он говорил. – Стало быть, я все эти годы сражалась с собственным луком? — И, должен признать, весьма успешно его побеждали. — Вы находите утешение даже для чужих ошибок.       Гвейн покачал головой, не сводя взгляда с лука в ее руках. — Я лишь полагаю, что человек, сумевший добиться такой меткости, совершая одну и ту же ошибку, после ее исправления станет стрелять значительно лучше.           На этот раз Лейра не ответила сразу. Она вновь подняла лук, вспоминая каждое его движение, чуть ослабила хватку, позволила дереву свободнее лечь в ладонь и только после этого натянула тетиву. Гвейн ничего не сказал. Лишь скрестил руки на груди, наблюдая с тем спокойным интересом, с каким один мастер следит за работой другого, искренне желая увидеть, сумеет ли тот почувствовать разницу самостоятельно. — Уже лучше.           Лейра прищурилась, недоверчиво разглядывая мишень. — Не слишком-то впечатляет. — Напротив. — Вы изменили движение лишь однажды. Телу требуется время, чтобы забыть то, чему оно училось годами.           Она задумчиво провела пальцами по тетиве. — Стало быть, мне предстоит долго переучиваться. — Уверен, что у принцессы, живущей при дворе, в столице, терпения не занимать.           Лейра тихо усмехнулась, после чего несколько раз глубоко вдохнула, машинально ослабила хватку, как показывал Гвейн, перевела взгляд со стрелы на лениво колыхавшиеся над стеной знамена и только после этого натянула тетиву. — Вот теперь лук начинает вам доверять. — Или я наконец перестаю ему мешать. — Это почти одно и то же.           Затем Гвейн, не отрывая взгляда от древка, произнес с едва заметной усмешкой: — Признаться, Ваше Высочество, если вы продолжите упражняться подобным образом, мне, пожалуй, стоит отказаться от участия в следующем турнире.           Лейра вопросительно подняла бровь. — Неужели сир Гвейн Хайтауэр заранее признает поражение? — Лишь проявляю благоразумие, — невозмутимо ответил он. — Видимо, судьба моя такова: однажды уступить принцу Деймону Таргариену на ристалище, а спустя годы рисковать проиграть и его дочери...           Лейра машинально подняла лук. Улыбка еще не успела исчезнуть с ее лица, когда пальцы привычным движением легли на тетиву, однако имя, сорвавшееся с губ сира Гвейна так легко, словно речь шла всего лишь об одном из множества прославленных рыцарей Семи Королевств, неожиданно всколыхнуло внутри волну злости. Стрела сорвалась раньше, чем Лейра успела вернуть себе привычную сосредоточенность. Вместо глухого удара, к которому они оба уже успели привыкнуть, раздался сухой треск, и древко, отклонившись в сторону, лишь вскользь задело край внешнего круга.           Гвейн заметил, как побелели костяшки ее пальцев, сжимавших рукоять лука значительно крепче, чем всего несколько мгновений назад, а в серебристо-лиловых глазах бесследно исчезло то спокойное оживление. Вместе с одним неудачным выстрелом исчезла и та удивительная легкость, что незаметно возникла между ними за этот короткий разговор, уступив место напряженной тишине, которой прежде здесь не было. Лейра медленно опустила лук, однако продолжала смотреть на мишень так, словно вовсе ее не видела. — Простите, сир, — произнесла она после долгой паузы, и ровность собственного голоса показалась ей почти чужой. — Вероятно... сегодня ветер оказался честнее моих глаз.           Сир Гвейн не знал, что именно произошло за те несколько ударов сердца, не понимал причины столь внезапной перемены, однако слишком хорошо видел ее последствия. Поэтому, не позволив себе ни одного неуместного вопроса, он молча подошел к мишени, одним уверенным движением выдернул стрелу из соломы и, вернувшись обратно, спокойно протянул ее Лейре. — У всякого лучника случается выстрел, которым он остается недоволен, — произнес он так, словно разговор по-прежнему касался исключительно стрельбы. — Хуже, если после него человек перестает доверять собственной руке.           Лейра подняла на него взгляд. Она ожидала увидеть любопытство, неловкость или поспешные извинения — все то, к чему давно привыкла при дворе. Однако сир Гвейн смотрел на нее с той же спокойной внимательностью, что и прежде, оставляя ей право не объяснять собственного промаха. И именно это неожиданно оказалось самым большим проявлением такта, которое она встречала за долгое время. — Поразительно, — негромкий голос, прозвучавший сверху, заставил обоих одновременно поднять головы.           На открытой галерее, возвышавшейся над тренировочным двором, стояли королева Алисента и принц Эймонд. Королева, опершись ладонями о каменный парапет, выглядела скорее удивленной, тогда как лицо второго принца оставалось привычно бесстрастным. Единственный глаз Эймонда был прикован к Лейре. — Достаточно одного имени, чтобы промахнуться.           Во дворе вновь повисла тишина. Лейра почувствовала, как внутри все неприятно сжалось. Он понял. Конечно, понял. Эймонд слишком хорошо ее знал. Слишком долго наблюдал. Слишком редко ошибался. Гвейн медленно перевел взгляд с принца на Лейру. Теперь он уже не сомневался: причина промаха не имела ничего общего ни с луком, ни с ветром. Однако и теперь он не позволил себе ни единого вопроса.           Девушка медленно разжала пальцы, стиснувшие рукоять лука почти до боли, после чего произнесла ровным, удивительно спокойным голосом: — К счастью... мои стрелы не ищут живых целей.           Тишина стала почти осязаемой. Даже ветер, лениво игравший знаменами над крепостной стеной, словно стих. Королева Алисента медленно закрыла глаза. — Лейра... — тихо произнесла она.           Эймонд не шелохнулся. Лишь уголок его губ едва заметно дрогнул. — Откуда такая уверенность? — негромко спросил он. — До тех пор, пока человек не выпускает стрелу в другого человека, он волен считать себя милосерднее остальных. — Возможно, — произнесла Лейра. — Но мне хотелось бы никогда этого не узнать.           Рядом едва слышно переступил с ноги на ногу сир Гвейн. Этот почти незаметный звук словно вырвал Лейру из мыслей. Она медленно моргнула, будто только сейчас вспомнив, что они с Эймондом больше не дети, оставшиеся наедине посреди пустого двора, а вокруг стоят свидетели, каждый из которых услышал слишком многое. — Благодарю вас за урок, сир.           Всего пять слов. Однако они прозвучали совсем не так, как прежде. Исчезли улыбка, легкость и тот живой интерес, с которым она еще совсем недавно расспрашивала его о луке и ветре. Вместо них в голосе появилась неожиданная резкость — не громкая, не грубая, а короткая, отсекающая всякую возможность продолжить разговор. Алисента едва заметно вздрогнула. На одно короткое мгновение ей почудилось, будто перед ней стоит вовсе не Лейра. Эта интонация... Она слишком хорошо помнила ее. Именно так говорил Деймон, когда терпение подходило к концу. Без крика. Без повышения голоса. Но так, что после одной-единственной фразы у собеседника пропадало всякое желание продолжать разговор.           Гвейн молчал. Несколько долгих мгновений он просто смотрел на принцессу, и в памяти неожиданно всплыл один из давних турниров. Молодой принц Деймон, сбрасывающий шлем после победного поединка, лениво отвечающий очередному лорду какой-то короткой, язвительной фразой, после которой вокруг повисала точно такая же неловкая тишина.           Тогда Гвейн решил, что запомнил этот голос из-за дерзости. Теперь понял, что ошибался. Он запомнил интонацию. И сейчас впервые услышал ее вновь. Не в голосе прославленного принца. В голосе его дочери. Поразительным было не сходство черт лица — его он отметил еще при первой встрече. Нет, сейчас перед ним словно на одно короткое мгновение проступил сам Деймон Таргариен: в том, как Лейра отсекла разговор, в том, как вскинула подбородок, в той спокойной, опасной уверенности, с которой были произнесены самые обычные слова. Кровь — странная вещь. Иногда она могла молчать годами, а потом проявляла себя в одной-единственной интонации, в одном взгляде или в одной короткой фразе так ясно, что отрицать ее становилось невозможно.