Благими намерениями

Глава седьмая

Родителей не выбирают

Порт-Таунсенд – Лондон – Токио, конец декабря 2026-го года, сразу после событий, изложенных в пятой главе Часы на каминной полке методично откусывали секунды от декабрьской ночи. Под их мерное тиканье Кошачий Король нечаянно задремал. Эдвин более не всхлипывал – он лежал тихо, не шевелясь, как может лежать лишь труп, и даже не притворялся, что дышит. Его прохладная рука – безжизненная и безвольная – покоилась поверх завязанного на слабый узел пояса халата, который Томас надевал после дýша. Эдвин пристально всматривался в светлые волоски на коже своего любовника, предвидя, что если сосредоточится – успеет все их пересчитать до того, как тот проснётся. Вот только сосредоточиться он не мог. В его груди зияла метафорическая дыра размером с Чарльза Роуленда, размером с их драгоценное агентство, размером с их дружбу и его неразделённую любовь – непрекращающуюся, неубиваемую, ничем не искоренимую. Слишком живая душа, слишком живая любовь, тогда как сам он – давно и необратимо мёртв. Эдвин заставил себя поблекнуть. Ему остро захотелось истаять до собственной прижизненной тени, раствориться в полумраке спальни, слиться с воздухом... и перестать быть. Он отрешённо фантазировал, как остатки его сознания – его личности и сущности – утянет сквозняком в приоткрытое окно и разметает над Порт-Таунсендом... или над океаном. "Развейте мой прах пó ветру в том месте, где я был счастлив", – вспомнилась ему цитата то ли из какого-то романа, то ли из фильма, коих они с Чарльзом пересмотрели несметное множество... То ли он сам себе только что надиктовал завещание. – Котёнок?.. Томас, словно мысли Эдвина резко вырвали его из дрёмы, встрепенулся, чуть приподнялся на локте и с волнением, неожиданным со сна, вгляделся в широко распахнутые зелёные глаза: – Как ты?.. – Размышляю, Том... – отозвался Эдвин, не лукавя. – Хорошенькое дело... Хотя не могу сказать, что я тебя осуждаю. Не выпуская Эдвина из полуобъятия, но в то же время стараясь не слишком его тревожить, Кошачий Король осторожно сел в кровати и прищурился на часы на противоположном конце комнаты. – Четыре утра, – констатировал он. – Сварю тебе кофе? – предложил Эдвин, не делая, однако, попытки подняться. Томас покачал головой и глубоко вздохнул. – О чём ты там размышлял? – последнее слово он выговорил с нажимом. – Ни о чём хорошем, – признался Эдвин. Томас развернулся к нему и, положив ладони на скрытые белой рубашкой, навсегда по-юношески хрупкие плечи, попросил: – Поделись... – Я малодушно помышляю о самоубийстве, Том, если этот термин применим к призракам, – сказал Эдвин ровно. Кошачий Король мог бы... Да чего бы только он не мог! Он мог начать увещевать Эдвина, мог накричать на него, мог даже опуститься до вульгарной манипуляции... Он не сделал ничего из этого – лишь склонил голову, уничтожая разделяющие их сантиметры, прижался лбом ко лбу мальчишки, которого успел полюбить преданно, как последняя помойная псина, изголодавшаяся до ласки, и прошептал: – Тебе сейчас просто нужно отключить голову, котёнок... Сказав так, Томас поцеловал Эдвина в губы – легко, нежно, без напора и требовательности, почти робко... И спустя долгое – он успел испугаться – мгновение Эдвин ответил. "Я люблю тебя, прекрасный принц", – мысленно признался Томас, зарываясь пальцами в волосы у Эдвина на затылке. "Я на всё готов пойти, лишь бы ты не страдал", – внутренне поклялся он, приоткрытым ртом скользя по изящной линии скулы. – "Все оставшиеся жизни за тебя отдать не жалко..." Томас Эндлесс не ведал, что в Книге Судеб тотчас же появилась соответствующая запись. Эдвин безвольно упал обратно на подушки – Томас перехватил его запястья и, оседлав его бёдра, склонился над ним, кончиком языка выводя на его шее – под кадыком, над ключицами – неведомые руны, тайные заклинания, запретные сигилы. Впервые с того мига, как – потерянный, внезапно бездомный и лишившийся всего, чем было его посмертие на протяжении без малого сорока лет, – переступил раму зеркала, Эдвин позволил себе дышать. И до рассвета он почти не болел.

***

Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт трижды кряду открыла банковское приложение и перепроверила баланс на карте, как будто это могло что-то изменить: ей не хватит даже на полбилета до США, не говоря о пароме в Порт-Таунсенд или отеле... Когда она в последний раз виделась с родителями, встреча сразу пошла, выражаясь языком прошлой – "при Дэвиде" – версии Кристалл, по пизде. Мать с отцом не слишком интересовались делами дочери, которая, как и прежде, не горела желанием впрячься в семейный бизнес. Они даже упрекнули её, что Кристалл, дескать, их хлеб жуёт, даром что совершеннолетняя. Она тогда расстроилась, разозлилась и почувствовала себя оскорблённой. Возможно, она выкрикнула им в лицо нечто, что ни один психотерапевт не согласовал бы. Возможно, она швырнула ворох кредитных карточек на идеально белую столешницу и, хлопнув дверью, удалилась, уверенная, что в шикарный таунхаус в Мэйфейре не вернётся никогда. С тех пор – вооружённый нейтралитет с обеих сторон и никаких "подачек", как Кристалл имела неосторожность выразиться, от мамы с папой. Кристалл Сёрнейм-фон-Ховеркрафт последние месяцы жила исключительно на то, что удавалось заработать частным сыском. ...Но сегодня ей срочно нужно было лететь к Эдвину, и она готова была унизиться – готова была просить у родителей в долг. Не сводя глаз с Чарльза, который – всё так же занятый мятыми страницами – на неё внимания совершенно не обращал, Кристалл по памяти набрала номер матери. Миссис Сёрнейм-фон-Ховеркрафт ответила после пятого гудка – Кристалл уже почти потеряла надежду: – Алло. – Здравствуй, мама... – Кристалл? – В голосе матери звучало изумление, смешанное с доброй долей качественной британской aloofness. – Мама... – Кристалл встала и, обхватив себя поперёк груди свободной от смартфона рукой, дрожащим голосом спросила: – Как ты? Как папа?.. – Что ты хотела? – нетерпеливо перебила мать без намёка на теплоту. – Разве я не могу просто позвонить, чтобы узнать, как вы живы? – Кристалл отвернулась к окну; на улицы Лондона сыпались сухие мелкие снежинки – ледяная труха. – Дети никогда не звонят родителям просто так, – ответствовала миссис Сёрнейм-фон-Ховеркрафт скупо, будто реплики ей надиктовывал злой гений Нила Геймана. – Только если им что-нибудь нужно. – Хорошо, – не стала отпираться Кристалл. – Мой коллега... – Ты всё ещё в этом, с позволения сказать, "агентстве"? – На последнем слове в тоне миссис Сёрнейм-фон-Ховеркрафт прорезались вполне ощутимые кавычки. – Да, мама. – Кристалл кивнула, хотя понимала, что мать видеть её не может. – Я всё ещё медиум и частный детектив. Ничего не изменилось. Но я совершила ошибку... – тут её голос предательски дрогнул. – Соединить с нашим адвокатом? – тотчас же предложила мать деловито. – Нет, не такого рода ошибку... – поспешила оговориться Кристалл. – Мне необходимо срочно вылететь в Порт-Таунсенд, США. – Она нарочно дала матери точные координаты: мало ли... – Мне нужно как можно скорее оказаться в Америке, чтобы... – Тут Кристалл впервые за неполные два десятка лет решилась на откровенность с женщиной, которая подарила ей жизнь. – Чтобы вымолить прощение у друга и коллеги. И вернуть его в Лондон. А если он не согласится... То я хотя бы попытаюсь. Но у меня... – она запнулась, – не хватает на билет. Поэтому я хотела бы попросить в долг. Тысячу фунтов в долг, мама. Я верну, как только смогу, клянусь тебе. Я понимаю, в последний раз, в прошлую нашу встречу я... На противоположном конце импровизированного провода повисло долгое молчание. Кристалл отняла смартфон от уха и почти испуганно посмотрела на экран: нет, звонок, к счастью, не сорвался. Вдруг вновь зазвучал ровный голос её матери: – Наш с отцом личный джет в твоём распоряжении, но будь добра до конца января вернуть его в Хитроу – нам лететь в Австралию. – Спасибо, мама. – Кристалл закусывала губы, чтобы не разрыдаться. Она не ожидала подобной щедрости. – Ты до сих пор снимаешь эту пыльную конуру в Кэмдене, у рынка? – Да, мам. – Прекрасно. – Тон миссис Сёрнейм-фон-Ховеркафт оставался холоден и отрешён. Кристалл даже не поняла: это сейчас был сарказм, или её мать просто констатировала факт. – С шестнадцати до восемнадцати сегодня тебе доставят кредитку. – Спасибо, мама, я обещаю, я всё верну... – Кристалл не сдержалась и всхлипнула. – Не стóит, дочка. – Какие-то совершенно незнакомые, нехарактерные нотки прорезались в голосе всемирно известной галеристки. – Лети к другу. Извиняться – это тоже своего рода искусство. Постигай его. Мы с отцом спонсируем. ...Её мать уже давно дала отбой, а Кристалл всё глядела на потемневший экран смартфона и смаргивала тихие, непрошеные слёзы. Она летит к Эдвину. За Эдвином. ...И она так смешалась, стушевалась и растерялась, что даже не передала привет папе. ...Если до её приветов ему вообще есть дело.

***

– Почитай мне сказку на ночь, большой морж... – попросила Микки. – Ты же не умеешь спать, крошка-моржонок... – усмехнулся Трагик Мик, обнажая кривые жёлтые зубы. – Ну... А ты всё равно почитай, – не отставала Микки. – Ты сам заснёшь, а я тебя и лавку постерегу. Девочка поуютнее завернулась в пледик из страны фейри и подтолкнула к названому отцу книжку в мятом бумажном переплёте: – Вот эту хочу! – Ладно... агась... – Трагик Мик откашлялся, раскрывая книгу на первой странице: – Диана Сеттерфилд. "Тринадцатая сказка'...

***

Кристалл ушла, а они так и не поговорили. Он так и не попросил у неё прощения... Чарльз Роуленд всё ещё сидел на полу, разглаживая страницы изодранной в клочья книги Эдвина, когда она сказала: – Я домой, Чарльз. Собирать чемодан. Она не поцеловала его на прощание. Она просто вышла за дверь – как чужая... Чарльз Роуленд громко взвыл – не то чтобы его – призрака – могли услышать соседи. Он подошёл к зеркалу... Что там Кристалл говорила про США?.. Что они с матерью обсуждали?.. Порт-Таунсенд? А что у нас в Порт-Таунсенде? Лавка Дженни Грин? Монти? Томас – Кошачий Король? Чарльзу стало нехорошо, затошнило, закружилась голова... Но ведь призраки не блюют. Отчего же ему так дурно?! Хочет ли он вернуть Эдвина?.. Хочет. Хочет. Хочет. Эдвин не имел права его, Чарльза, покидать! Но не сам ли он, Чарльз, прогнал его, заставил его уйти? Чарльз Роуленд сник у рамы зеркала. Эдвин... Вот он такой – понятный, доступный, достижимый... Он всегда здесь, и его любовь к нему, Чарльзу, константа. На него всегда можно опереться, всегда можно припасть к его плечу. Эдвин – он любит и не судит, Эдвин – он всегда готов помочь, посоветовать... Эдвин – он всегда здесь. Был – здесь. Больше не будет. Чарльз ведь сам прогнал его... "А я потерял тебя, дружище", – так он сказал, когда Эдвин вернулся. Потерял. Чарльз Роуленд никогда раньше – на протяжении без малого сорока лет – не задумывался, что может Эдвина по-настоящему потерять. Сейчас он задумался – и его охватила паника, смешанная с ужасом.

***

Чарльз коснулся зеркала – последнего (наряду с письменным столом) оплота агентства, которого ранее не достиг его гнев, и пустил по не отражающей лица глади рябь: его мама, Мэри Роуленд, как обычно, сидела в гостиной перед телевизором. Вскоре к ней присоединился и его отец. – Что нынче на обед, Мэри? – спросил Пол Роуленд мягко, почти ласково. – Если ты ничего не готовила, можем покушать в пабе. Я договорюсь с барменом, и он вместо футбола включит какое-нибудь Quiz show... Чуть повернув голову, Мэри кротко улыбнулась мужу – Чарльз отдёрнул руку, словно обжёгшись.

***

– Семь недель, Том. – Эдвин нервно мерил шагами кухню, то и дело поглядывая на чуть подрагивающую крышку котла, стоящего на горелке на дне гранитной раковины. – Последний этап... Пора. – Не дай ему закипеть, иначе придётся начинать сначала. Томас отпил из чашки; его кофе неумолимо остывал – в присутствии Эдвина всё, что не соприкасалось с открытым огнём, слишком быстро стыло. Таковы уж они, призраки... Эдвин тщательно проверил горелку, немного подкрутил ручку у её основания и осторожно приподнял крышку: бесценное зелье слежения исходило мельчайшими золотистыми пузырьками. – Засыпай землю и читай заклинание, – велел Кошачий Король. Он чуть привстал с высокого табурета, перегнулся через мраморную столешницу и заглянул в котёл: – Вот... – Он пододвинул к Эдвину раскрытый гримуар. – Я помню наизусть, – отозвался тот, не поворачивая головы. Тонкой струйкой всыпая сухую кладбищенскую землю в основу, Эдвин Пейн сосредоточенно выговаривал словá на латыни, и с каждым прошептанным словом пузырьков становилось всё меньше. Маслянистое, почти бензиновое, металлически-радужное пятно расплылось от края до края котла, превращая поверхность его содержимого в подобие зеркала. Эдвин потрясённо застыл: забранный в идеальную круглую раму, на него, как будто с портрета, глядел девичий лик: густая ровная чёлка, чёрные волосы и почти такие же тёмные, чуть раскосые глаза, широкие скулы... На миг ему показалось, что он увидел Нико – такой, какой она была до того, как едва не погибла от проклятия одуванчиковых фейри. Но что-то... то ли какие-то черты, то ли нечто в выражении лица, то ли самó это лицо – такое знакомое и такое чужое одновременно – что-то настораживало! – Высокий огонь, котёнок, и девяносто против часовой. – Томас вложил ему в ладонь оловянный черпак. Отринув странное чувство неправильности и всякие сомнения, Эдвин резко кивнул, выкрутил ручку горелки на полную и принялся, вполголоса ведя счёт оборотам, помешивать зелье.

***

– Пойдём к Мику? – спросил Кошачий Король. – Или ты хочешь сам?.. Они с Эдвином стояли плечом к плечу, склоняясь над остывающим зельем. – Зачем к Мику?.. – Не понял Эдвин. – Кажется, у тебя в кабинете был глобус. Если тебе не жалко, Том... – Для тебя всё что угодно, прекрасный принц, – ухмыльнулся Томас. – Только это на самом деле не глобус, а мини-бар... – Но очертания континентов выглядели точными... на первый взгляд... – протянул Эдвин неуверенно. – Вот сейчас и проверим. Ты уж прости, я не географ... Кошачий Король щёлкнул пальцами, и на кухонной стойке материализовался громоздкий, не менее полутора метров в диаметре, глобус на массивной резной ножке из тёмного дерева. Томас сделал пасс ладонью – на месте экватора образовалась узкая щель, и северное полушарие медленно поехало вверх, готовое откинуться полукруглой крышкой назад. Он аккуратно переставил бутылки с виски и абсентом на серый мрамор столешницы и снова захлопнул глобус. – А дальше что?.. – пробормотал Эдвин на удивление потерянно, хотя не раз перечитал правила работы с зельем. – Что-что... – Томас поглядел на своего любовника с напускным раздражением. – Бери черпак да лей. И думай о Нико.

***

Сначала ничего не происходило, но вдруг миниатюрная копия земли от полюса до полюса вздрогнула, будто от невидимого движения тектонических плит – от землетрясения. Опасно покачиваясь на деревянной подставке и норовя то ли лопнуть, то ли сорваться с резной ручки-орбиты, глобус завращался. Он вращался всё быстрее – края материков смазывались на фоне синевы океанов, а Эдвин и Томас заворожённо наблюдали за происходящим. Вдруг глобус, вздрогнув напоследок, решительно остановился. На Японском архипелаге подобно проблесковому маячку замигала яркая золотистая точка. – Токио... – выдохнули Эдвин и Томас в унисон; оба даже не заметили, что до этой секунды задерживали дыхание, пускай по-настоящему необходимо оно было лишь одному из них.

***

Эдвин Пейн мог похвастаться фотографической памятью, хотя именно ею он никогда не кичился напоказ, отдавая себе отчёт, что во многом благодаря способности запоминать единожды увиденное он сумел сбежать из Ада, а в последствии – составить детальную карту Преисподней. Незаурядная память не раз помогала ему раскрывать дела, не раз выручала его за эти без малого сорок лет. Эдвин прикрыл глаза и прижал кончики пальцев к вискам – и вот, словно по мановению волшебной палочки, он в комнате Нико, которую его подруга снимала год с небольшим назад у Дженни Грин, владелицы мясной лавки. Нико протягивает ему конверт, подписанный на японском. О, Эдвин так никогда и не признался ей, что немного знает её родной язык. Но он запомнил главное: имя матери Нико – Риза Сасаки – и токийский адрес, откуда в Порт-Таунсенд приходили письма, на которые Нико слишком долго не находила сил ответить... – Эдвин?.. – Кошачий Король осторожно положил ему руку на плечо. – Ты в порядке? – Я... я вспоминаю, Том. – Эдвин открыл глаза и встретился взглядом со своим любовником. – И я вспомнил. – Что именно, если мне позволено будет осведомиться? – Адрес мамы Нико в Токио. – И... зачем нам этот адрес? – поинтересовался Томас осторожно. – Вещи Нико... после Эстер Финч... после всего... отправили её матери, – проговорил Эдвин медленно, позволяя Томасу увлечь себя к дивану. В его разуме тем временем начала оформляться если не теория, то, по крайней мере, зачатки оной. – Ты полагаешь, артефакт... ну, снежный шарик... мог каким-то образом оказаться в вещах Нико? – спросил Кошачий Король. Они сидели рядом: Эдвин, прищурившись, смотрел перед собой, а Томас не выпускал его руки из своей, втайне упиваясь ощущением того, как прохладные пальцы под воздействием его магии и тепла постепенно согреваются. – Это всё настолько вилами на воде писано... – заговорил вновь Эдвин, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику. – Вероятность того, что Мик просто забыл, как отдал шарик Нико вместе с фигуркой медведицы, в моём понимании, фактически равна нулю... Ведь я помогал собирать её вещи... – Эдвин повёл плечами, словно от сквозняка. – Я бы обратил внимание... Тем более: шарик нужен, чтобы её найти. Мик не отдал бы его вместе с фигуркой. Я всё-таки склоняюсь к версии, что шарик украли. Но красть его просто так, в качестве сувенира, из клептоманских побуждений? Какое-то слишком невероятное совпадение тогда, что он оказался именно в Токио, в родном городе Нико... Мне нечасто доводилось бывать в Японии, наше... – Тут его голос едва заметно дрогнул. – Наше агентство всегда работало в Британии, чуть меньше – поблизости на континенте. На востоке же – никогда... Но всё-таки Токио я пару раз посещал... Там достаточно разветвлённая сеть... То, что принято называть чёрным рынком. В Киото, к примеру, можно – при наличии средств, связей и определённой смелости – купить редчайшие... или совершенно чудовищные вещи. Эдвин вдруг умолк. – Ты полагаешь, артефакт из лавки Мика украли для перепродажи? – догадался Томас. – Скорее на заказ. – Не переставая хмуриться, Эдвин слегка сжал его пальцы. – Потому что этот артефакт слишком... узкого, точечного, я бы даже сказал, действия. Я согласился бы, что залётный японский маг ограбил лавку Мика с целью наживы, если бы пропало ещё хоть что-то по-настоящему ценное... Кукол, заколки и плед Микки ведь честно предъявила, ты же в курсе. — Понимаешь, Том... – Эдвин наконец заглянул Кошачьему Королю в лицо. – Отец Нико умер около двух лет назад и, насколько мы знаем, ушёл за Смертью. Братьев и сестёр у неё не было... В Токио осталась только мать. Убитая горем женщина, потерявшая мужа, а следом за ним и единственную дочь... А принимая во внимание, при каких обстоятельствах погибла Нико... Знаешь, я вовсе не удивлюсь, если в отчаянии мать Нико обратилась к кому-то из наших... – К призракам? – переспросил Томас. – Необязательно. Хотя... да, у нас... У лондонского агентства, я хочу сказать, есть конкуренты. – Эдвин покивал каким-то своим мыслям. – К кому угодно, на самом деле, кто связан с миром оккультного, будь то маги, медиумы... Риза Сасаки (да, Том, так зовут мать Нико) могла заказать условному "независимому детективу" расследование смерти своей дочери. Шарик может быть у неё... Эдвин откинулся на спинку дивана и вперил взгляд в высокий белый потолок. – А может и не быть. Но Риза – пока единственное звено, которое связывает нас с Нико... – И поэтому тебе тотчас же нужно в Токио... – договорил за него Кошачий Король. – Тебе это может не нравиться, Том, но я расследую дело... – Конечно, мне это не нравится, прекрасный принц, – отозвался Томас. – С тобой... какие-то эмоциональные качели вечно. – Он сардонически хохотнул. – То я малолетка-полюбовница при женатике, то парень или девушка ("В жопу гендерные стереотипы", – как скажет/ут Маман) копа. – Том, прошу, не начинай опять... Эдвин подзакатил глаза: именно разборок с любовником на тему commitment'a (или отсутствия оного) ему сейчас как раз недоставало... – Я переживаю за тебя, – возразил Кошачий Король серьёзно. – Меня волнует твоя безопасность. Не тебе одному приходилось бывать в магических кварталах Токио и Киото... – Что, нацепишь на меня браслет и запрёшь в доме? – бросил Эдвин язвительно. – А это идея... Томас щёлкнул пальцами, и на левом запястье Эдвина, не скрытом закатанным рукавом рубашки, материализовался тонкий золотой ободок, украшенный инсигнией в форме кошачьей головы. – Том?! – вскричал Эдвин, в гневе отдёргивая руку. Пара крупных изумрудов, имитирующих кошачьи глаза, таинственно мигнули в электрическом свете. – Это... Это не то, что ты подумал, котёнок. – Томас протяжно вздохнул, вновь перехватывая запястье Эдвина. – Это защита. Моя защита. Самая сильная, какую я только могу предложить. Браслет не влияет на твои перемещения и не ограничивает твою магию. – Он кивнул в сторону высокого зеркала в углу гостиной. – Но ни один кот в Токио не откажет тебе в помощи. Скажу больше: если потребуется, все кошки Японии или любой другой страны, не мявкнув, положат по девять жизней (или сколько у кого осталось) за тебя. Смысл слов Томаса не сразу дошёл до Эдвина, но когда его разум наконец обработал информацию, он на долгий миг застыл. – Том... – выдохнул Эдвин потрясённо. – Не благодари, котёнок. – Кошачий Король привлёк его к себе и поцеловал в висок. – Я делаю это больше для себя, чем для тебя. Так мне придётся меньше переживать... Экономлю нервные клетки, знаешь ли... А то никогда не угадаешь, сколько их отмерено на одну жизнь.

***

Простившись с Томасом долгим поцелуем и пообещав тому не подвергать себя ненужной опасности, Эдвин Пейн вышел в зеркало. При нём был волшебный браслет, в кармане пиджака – верная записная книжка и перьевая ручка. Вынырнув из витрины "Старбакса" где-то в немагической части японской столицы, Эдвин огляделся. Наверное, стоило взять у Томаса смартфон: Гугл-карты ему бы сейчас не повредили. Но не возвращаться же в Порт-Таунсенд очередным изнурительным зеркальным переходом... Из-за мусорного бака на Эдвина без стеснения пялился уличный кот. Хм... а вот вам и Гугл-карты, даже лучше. Эдвин Пейн медленно опустился на одно колено: – Здравствуйте, – сказал он по-японски, вполне сознавая, что Нико сейчас беззлобно осмеяла бы его акцент. – Извините, я плохо знаю город... – Он вытянул вперёд руку, как бы невзначай демонстрируя браслет. – Вы не поможете мне найти один адрес? Кот резко изогнул спину, словно увидел демона, но тут же взял себя в лапы. – Ваше мя-у‐величество... – проблеял он на дурном английском. – Это честь для меня. – Что вы... – Эдвин смешался. – Я не... Но вдруг нашёлся: – Томас шлёт привет из Порт-Таунсенда. Японский кот протяжно мяукнул, словно посылая куда-то неведомый сигнал, и по-английски же продолжил: – Готов служить всеми оставшимися жизнями, Лорд Консорт. – Что?! – Эдвин смешался. – Я не... Мне просто нужно найти один дом, не более того, если вас не затруднит. – Скромность делает честь самураю. – Кивнул кот серьёзно. – Назовите улицу, Лорд Консорт, и мы, токийские кошки, проводим вас. И Эдвин, мысленно проклиная свой акцент, отчётливо выговорил адрес Нико.

***

Кошачий Король остался один на один с залитым зельем глобусом, ещё вчера бывшим его мини-баром. Он мог бы без толку и пользы мерить шагами совмещённую с кухней гостиную, мог бы отхлебнуть абсента из горлышка с утра пораньше, хуже того – он мог бы в ожидании Эдвина вообще вдрабадан напиться и завалиться спать прямо на диване. Вместо этого Томас поднялся на второй этаж, прошёл мимо спальни и вступил в свой кабинет. Те, кто не знал его, весьма удивились бы и массивному письменному столу, и книжным полкам, занимающим три из четырёх стен и едва не прогибающимся под тяжестью составленных в два ряда томов. Томас Эндлесс, словно усталость, равная четырём прожитым жизням, вмиг одолела его, тяжело опустился в старое кожаное кресло, отомкнул верхний ящичек стола и ощупью достал из его недр рубиновое сердечко на тонкой золотой цепочке. Покачивая подвеску, точно маятник, перед собой, он зашептал: – Мама... Родитель... Страсть. Я не Бесконечный, и у меня нет ни заглавной буквы, ни галереи, но я держу Твою сигилу, Твой знак, и я взываю к Тебе. Впервые за столько лет, Мама... Наша последняя встреча прошла не очень, будем честны, но сейчас Ты нужна(ы) мне...

***

Кошачий Король в буквальном смысле сел в лужу. Кругом была вода. Вода на полу и зеркала на стенах. И туман. Он слизал капельку с пальца – солоно, слёзы. – Тётя? Тётя Страдание? – позвал Томас, поднимаясь, и заозирался по сторонам. – Кузен передавал тебе привет, котёнок, – раздался откуда-то из недр зеркального зала глухой, низкий голос. – Прости, тётя, я не собирался вот так вваливаться к Тебе без приглашения... И я... А Ты была у Орфея? – Не раз, милый, не раз... – вздохнула Страдание, подобно тёмной туче выплывая из-за одной из мириады зеркальных рам. – А я... так и не был, – признался Кошачий Король. – Я плохой кузен... – Не лучше и не хуже кого бы то ни было из Нас. Не лучше и не хуже человеческого брата или кузена, будь вы людьми, – припечатала Страдание. – Тётя... почему Мать... Родитель не пустили меня на Порог? – спросил Томас. – Ты взывал к Ним, но твоя история, котёнок, к сожалению... Моя. – Хлюпая кроксами, Страдание подошла к Кошачьему Королю. – Тётя... Я пришёл, на самом деле, просить за своего мужчину, – выговорил Томас, превозмогая комок в горле, с которым борется всякий, сталкивающийся с Бесконечными. – И за кого же ты собираешься просить? – спросила Страдание, грустно улыбаясь. Она не Судьба, но кое-что и Ей ведомо... – Его зовут Эдвин Пейн. – Томас не колебался. – Он призрак. Его при жизни принесли в жертву демону, и он по этой... идиотской ошибке попал в Ад. Сейчас он работает в Отделе потерянных душ тёти Смерти... Он работал... То есть у него было детективное агентство... О... Божечки-кошечки, я не знаю, как объяснить, тётя... – Не волнуйся, Я всё знаю. – Страдание щёлкнула пальцами, и перед Ней и Томасом возникла пара кресел. – Присядь. – Спасибо, тётя... – Я знакома с Эдвином Пейном, Том, детка... К сожалению. – Почему "к сожалению", тётя?! – воскликнул Кошачий Король. – Потому что, милый, – молвила та, – если бы Я сейчас не сдержалась и отхлестала тебя по щекам... – Страдание предъявила Кошачьему Королю кольцо на указательном пальце, украшенное стальным крюком. – В общем, если б Я сейчас пролила родную кровь и Меня б за то укокошили Милостивые, то Эдвин Пейн стал бы новым Страданием. Лучшей кандидатуры на всём свете не сыскать. Возможно, поэтому Страсть тебе и не ответили... Любят жар чужими руками загребать, Том. Но Я не поведусь, котёнок, не переживай. Просто твой Эдвин... Я его знаю, Я его видела – в Аду и в посмертии. Никто так изысканно не страдает, как он. Ты бы с ним не связывался, вот тебе Мой совет... Ведь Я – Страдание, но Я и Со-страдание. Мне жаль тебя, котёнок, ох как жаль... Этот дивный мальчик доведёт тебя до беды. – Ладно, тётя, хорошо, – сказал Кошачий Король, сдерживая дрожь. – Я понял, Ты не одобряешь. Но я буду так же упрям, как Орфей, и, может, мне повезёт больше. Я пришёл просить за Эдвина, и я буду за него просить. Его компаньон... парень, в которого он... неважно. В общем, его компаньон выгнал его с работы. Буквально. И Эдвин, получается, не может более служить Отделу поиска потерянных душ. Не разбираясь в ошибках столетней давности, Отдел легко отправит его в Ад. Это неправильно. Так не должно быть. Пусть они дадут ему работать в одиночку, пусть Смерть откроет филиал... в США. Я не могу просить Её напрямик, но я могу обратиться к Матери... или к Тебе, раз Мать не отвечает(ют). О большем не прошу, тётя... Оставь... Оставьте его здесь, со мной... Оставьте его в покое... Кошачий Король, понурив голову, сник. Ему вдруг показалось, что всё напрасно. – Оставим, – молвила Страдание спустя изматывающе долгое мгновение. – Уверена, Сестра возражать не станет. Но Я тебя предупредила, котёнок. Пусть Я – не твой дядя Судьба... Всё закончится печально. Для одного из вас. Или для обоих. – Очень плохо всё это закончится... Всхлипнув или шмыгнув носом, Страдание исчезла за одной из тысячи зеркальных рам.

***

Томасу было с верхушки Эмпайр Стейт Билдинг плевать на пророчества тётки. Эдвин сможет остаться в Штатах – очень хорошо. Отдел не потащит его во Ад за непринадлежность лондонскому агентству – ещё лучше. Остальное – поправимо. С остальным они как-нибудь разберутся. Dum spiro, spero.