Благими намерениями

Глава четвёртая

В одиночку

Часть первая

Лондон – Порт-Таунсенд, конец октября 2026-го года, сразу после событий, изложенных в предыдущей главе Ужe давно стихли голоса и звуки шагов Кристалл и Чарльза, но Эдвин всё не мог заставить себя подняться с пола. "Надолго ли меня ещё хватит?" – в который раз задавал он себе один и тот же вопрос.

***

Эдвин Пейн всегда считал себя рациональным человеком и, хотя никогда и ни с кем о том прежде не говорил, не сомневался: именно своему рацио (и немного упрямству вкупе с прекрасной памятью) он был обязан тому, что в 1989-м всё-таки выбрался из Кукольного Дома. Сегодня он отчаянно взывал к остаткам того сáмого драгоценного рацио и увещевал себя: "Ты должен быть благодарен за то, что имеешь. Ты наконец свободен от Ада, у тебя есть миссия и цель – дело на этой земле. Из мира живых тебя теперь вовек не изгонят, и Чарльз – твой самый близкий человек – всё ещё твой друг. Он прошёл ради тебя по кругам Преисподней. Неужели ты всерьёз полагаешь, что на свете много людей, которым столь же невероятно и незаслуженно повезло, как тебе, Эдвин Пейн? Чарльз не ответил тебе взаимностью, но он тебе ничего и не должен. Он имеет право на счастье в пост-бытии, и вовсе не его вина, что для тебя счастье в нём, а для него – не в тебе. Не его вина, что вы любите друг друга по-разному. Если бы ты был по-настоящему хорошим другом, Эдвин Пейн, ты не скрежетал бы зубами и не отводил бы взгляд... Ты бы искренне порадовался за друга, потому что он, как никто иной, достоин счастья". Эдвин мог подолгу уговаривать себя: как бы там ни было, они с Чарльзом вместе, пускай иначе, чем он сам мечтал. Он отчасти даже понимал, чем Кристалл с сáмого начала очаровала Чарльза. Она была слишком непохожа на него, Эдвина Пейна, внешне навсегда шестнадцатилетнего, но неумолимо постаревшего душой в Аду, как бы Чарльз ни любил утверждать обратное. Кристалл Пэлас Сёрнейм-фон-Ховеркрафт была решительной, смелой и порывистой, но в то же время достаточно разумной, чтобы не бросаться в омут с головой – за без малого год совместной работы Эдвин в том убедился. Кристалл всегда говорила, что думает, не стыдилась высказать мнение, даже предполагая, что оно окажется непопулярным. По меркам эпохи, в которую Эдвину довелось когда-то жить, Кристалл была честна, искренна и прямолинейна до неприличия. Там, где он, поджав губы, умолкал, она отвечала – громко, чётко и уверенно. Да и времена ведь изменились... То, что при жизни Эдвина считалось недостатками или даже пороками, превратилось в достоинства, в нечто, что нынче люди носят открыто и с гордостью, точно разноцветные полосатые значки на лацканах пиджаков и воротниках курток. Эдвин всегда про себя знал: он не более чем a creature of habit – человек, не склонный к переменам, более того – относящийся к ним с опаской. Тревожность – одна из определяющих черт его личности – делала для Эдвина выход из привычного состояния, из пресловутой зоны комфорта, если не невозможным, то крайне мучительным. По интенсивности эту мýку он мог сравнить разве что с воспоминанием о том, как омерзительный адский паук порой не спеша выкручивал ему руку и методично разгрызал кости, прежде чем с наслаждением вырвать изуродованную конечность из плеча. Отчасти поэтому Эдвину было столь сложно отринуть школьную форму в пользу чего-то более современного. Пускай броня его давно устарела, пускай она хранила память об ужасах прошлого и множестве поражений, но то была его броня, и она верно служила ему уже век с небольшим... Эдвин Пейн давно не видел своего отражения, он почти забыл черты собственного лица и даже цвет своих глаз, потому так держался за старые, ещё прижизненные, привычки – несколько невротические жесты и интонации, присущие ему одному, – ибо именно они, в его понимании, и делали его им. Эдвин Пейн больше всего боялся утратить две вещи – разум и личность. Чарльз Роуленд в этот короткий список не входил, поскольку вещью не был, – Эдвин бы никогда и ни за что не подумал о лучшем друге в таком ключе. По иронии судьбы, Чарльз как раз и стал тем, кто подталкивал Эдвина к переменам. Ради него Эдвин сменил привычную вязаную жилетку и ученический пиджак в полоску на модный шерстяной свитер оттенка давно не кошенной травы. На этапе Порт-Таунсенда ему казалось, что это смело. Тогда, намереваясь признаться лучшему другу в любви, Эдвин даже скрыл взгляд за дымчатыми стёклами очков – так он боялся, что глаза его выдадут раньше времени. Напрасно... Он ведь всё равно не успел, с ним внезапно случился Ад. Случилась лестница. Эдвин порой малодушно сожалел о своём признании. Год назад он позволил себе непозволительное – надежду. Возможно, он так и не решился бы открыться в своих чувствах, но Чарльз сам сравнил их с Орфеем и Эвридикой. О... Эдвин прекрасно помнил ту глубоко трагичную, но такую потрясающе трогательную историю любви. Надежда вспыхнула в нём, словно пламя свечи в фонаре, который они с Чарльзом потеряли в Кукольном Доме. ...А сейчас, когда надежда совсем угасла, Эдвин Пейн оказался окружён тьмой, и ему стало страшно. Что, если тьма поглотит его? Против воли наблюдая за романом Чарльза и Кристалл, неумолимо вошедшим в фазу "серьёзных отношений", Эдвин не мог не спрашивать себя: что будет через семьдесят три, например, года? Ад отучил его, призрака, мерить время иными отрезками. Согласится ли Кристалл – медиум, посвятившая себя миру магии и сверхъестественного, беспрекословно отправиться в своё личное посмертие под шелест крыльев Бесконечной? Нет, Эдвин, конечно же, был далёк от того, чтобы желать смерти девушке своего единственного друга. Он лишь подозревал, что, если она решит остаться с ними – остаться с Чарльзом! – навсегда, он просто не выдюжит. Ещё семьдесят три года в импровизированном аду, потом ещё семьдесят три... Пытка длиною в вечность. Эдвин не позволял себе фантазировать дальше, потому что однажды пришёл к выводу, что он фактически променял один Кукольный Дом на другой, и не было тогда смысла покидать настоящий Ад.

***

К этой мысли Эдвин Пейн старался не возвращаться. Но как отвлечь себя? Как загнать боль в самый дальний уголок своего потустороннего существа? Работой. У мёртвого мальчика-детектива был на всё один ответ. Тоска ест тебя поедом и не даёт сосредоточиться ни на книге, ни на отчёте? По улицам Лондона бродить невыносимо, потому что всюду, по закону подлости, ты натыкаешься на влюблённые парочки? Разбери почту, найди среди писем дело, с которым, скорее всего, справишься в одиночку, и раскрой его. Работа – лучшее лекарство для страдающей души.

***

Когда Эдвин Пейн проводил расследование, он из мальчика-призрака превращался в функцию, в инструмент Отдела поиска потерянных душ. Он забывал о себе, и – да, то было не самое лучшее снадобье, но единственное доступное! – пока оставался занят, не болел. Он даже завёл отдельную папку с уже раскрытыми делами, отчётов по которым ни Чарльз, ни Кристалл никогда не видели. Не то чтоб они проявляли особенное любопытство... Единственной, кто сразу обратил внимание на возросшую результативность агентства, оказалась Ночная Медсестра. Однажды она неожиданно заявилась в офис в воскресенье поутру и припёрла, фигурально выражаясь, Эдвина Пейна к стенке. Между ними состоялась знаменательная беседа, в ходе которой Эдвин, возможно, выдал несколько больше, чем намеревался, а начальница, к его безмерному изумлению, дважды сжала его плечо в жесте молчаливого участия, а перед уходом даже неловко приобняла. – Так уж и быть, Пейн. Пусть твоя самодеятельность останется нашим секретом, – уже направляясь к двери, пробормотала Ночная Медсестра. Она явно была смущена своим внезапным приступом жалостливой нежности к мальчишке. – Отделу твоё рвение... – Начальница остановилась и неведомым усилием заставила себя пристально посмотреть на Эдвина, с неестественно прямой спиной застывшего у стола. – ...только во благо. Эдвин смиренно кивнул. – Но ты же понимаешь, что это даже для мёртвого нездорóво? – уточнила Ночная Медсестра с порога. Эдвин вновь чуть опустил голову, как будто соглашаясь. Для вида. – Если захочешь поговорить, ты знаешь, как меня найти, Пейн, – произнесла "Чарли" на прощание и исчезла за дверью. ...А Эдвин Пейн – теперь уже с ведома руководства – продолжил заглушать боль и одиночество работой.

***

Эдвин мысленно составил список дел: заполнить отчёт для Отдела; разобрать пакет из лавки мастера Фадда, разложить по местам ингредиенты и, возможно, провести инвентаризацию остатков; рассортировать почту... Порядок выполнения – произвольный. Превозмогая желание вместо этого свернуться клубочком на полу и хорошенько прорыдаться, он всё-таки поднялся, зажёг лампу и сел в кресло. Прижимая кончики пальцев к вискам, Эдвин гипнотизировал взглядом пачку писем. Что ж, можно и с почты начать. Какая, в общем-то, разница...

***

Эдвин взял канцелярский нож и аккуратно вскрыл первый конверт. Ему потребовалось не более минуты, чтобы пробежать глазами послание. – Любопытно... – протянул он, убирая листок бумаги обратно в конверт и откладывая в сторону.

***

Через час на столе образовались три небольшие стопочки корреспонденции: "спам" (это словечко Эдвин подцепил от Кристалл); потенциальные дела, требующие участия всех сотрудников; потенциальные дела повышенной сложности, расследование которых необходимо согласовать с начальством. Эдвин без сожалений уничтожил всю магическую рекламу коротким заклинанием, а оставшиеся письма определил на нижний и средний ярусы трёхэтажного контейнера для бумаг, волею Кристалл обретающегося теперь на их рабочем столе. – Хм... одно пропустил. – Эдвин за уголок вытянул застрявший под закрытым лэптопом мятый конвертик ("Сколько он тут пролежал?") и с недоумением повертел его в руках. Вместо обратного адреса на плотной коричневатой, в заломах и непонятных пятнах, бумаге стояла чуть смазанная печатка с логотипом лавки Трагик Мика. Брови Эдвина неконтролируемо поползли вверх, и он опять потянулся к ножу для писем.

***

Эдвин насилу продрался сквозь ужасный почерк бывшего моржа, а от обилия грамматических и пунктуационных ошибок совершенно опешил, однако... Кажется, господь всемогущий послал ему дело на выходные. Трагик Мик, не тратя драгоценных букв на приветствия и политесы, имел сообщить мёртым "мальчикам-дефективам" примерно следующее: его лавку кто-то методично обкрадывает. Он пытался поймать воришку единолично, но не преуспел, поэтому "очинь хател бы знать, ни найдёца ли у кавонибудь времини заглянуть нинадолго и излавить падлица". Поставив локоть на край столешницы, Эдвин чуть подался вперёд и накрыл левой рукой лицо, точно сражаясь с подступающей мигренью; правая рука, в которой он всё ещё держал письмо, соскользнула с подлокотника кресла и безвольно повисла. – Что ж... это дело ничем не хуже и не лучше любого другого, – подавив тяжёлый вздох, выговорил Эдвин, не заботясь о чистоте артикуляции, ведь в офисе он был один.

***

Подготовка к интерконтинентальному перемещению вышла короткой, ибо мёртвому собраться – только пальто поверх свитера материализовать да записную книжку в карман положить. Эдвин открыл лэптоп и нажал на кнопочку под экраном, как учила Кристалл. Макбук мгновенно проснулся и сообщил ему, что в Лондоне без пяти шесть вечера. Прикинув, что разница с Порт-Таунсендом часов шесть или семь с минусом, а значит у них едва ли полдень, Эдвин удовлетворённо хмыкнул: у него практически лишние сутки в запасе образовались. Можно отправляться, но сначала рутина: проверить защитные заклинания, запереть дверь, потушить свет, опустить крышку лэптопа... Вроде бы всё. Эдвин встал перед зеркалом и, вытянув руку, легонько дотронулся до его поверхности, пуская по ней едва заметную рябь. Он сосредоточился на том, где именно хотел бы выйти: лавка Tongue & Tail не лучший вариант, бывший дом ведьмы Эстер Финч – не приведи господи, есть ещё зеркало на складе в порту... нет, Томас – это слишком сложно, и он, Эдвин, совершенно не готов к встрече... Библиотека? Прекрасно. Далековато от Трагик Мика, но в его лавку напрямую не зайти – там что ни зеркало, то прóклятый артефакт... – Библиотека Порт-Таунсенда, – проговорил Эдвин вполголоса и морально приготовился к долгому спектральному переходу. Он без труда воскресил в памяти большое прямоугольное зеркало в фойе и лестницу, ведущую в читальный зал. Когда картинка-воспоминание окончательно оформилась, Эдвин уверенно переступил через раму, ныряя в зеркальный омут.

Часть вторая

Порт-Таунсенд вовсю готовился к Хеллоуину, а это значило, что пауки ни одной науке не известных видов и мастей, на беду Эдвина Пейна, были повсюду. Если бы его несчастное сердце не перестало биться ровно сто десять лет назад, то на выходе из библиотечного зеркала Эдвина неизбежно хватил бы инфаркт: с полки буккроссинга на него во все восемь блестящих стеклянных глаз пялился косматый паучище. Из чёрного пушистого шара, служившего чудовищу телом, во все стороны торчали оклеенные кричаще-розовыми нитками проволочные конечности (Эдвин воздержался от пересчёта, навскидку заподозрив их нечётное число). Ко всему прочему, монстр улыбался дебильной вышитой улыбочкой, которую дополняла пара не слишком аккуратно приклеенных зубов, вырезанных из какой-то плотной – вроде фетра – ткани. – Просто прелестно, – выдавил Эдвин, пятясь к выходу. Одарив полным отвращения взглядом аляпистую гирлянду из бумажных скелетов, тыкв и – опять же – пауков, украшающую дверь библиотеки, он сквозь стекло вышел на улицу.

***

Это был ясный солнечный день, какими поздняя осень порой благословляет приморские города. По высокому, непередаваемо голубому небу, подгоняемые лёгкими вздохами ветра, безмятежно плыли редкие облака; багровые листья канадских клёнов вкупе с изжелта-золотистыми кронами платанов придавали городку праздничный, нарядный и почти идиллический вид. Если бы Эдвин Пейн был не мальчиком-детективом, а любителем романтических комедий и мелодрам девяностых, что без перерыва шли по телеканалу Hallmark, он заподозрил бы: в декорациях одного из таких фильмов он волшебным образом оказался. Но Эдвин Пейн киноманом не был; его культурный код разительно отличался от той "прошивки", которой могли похвастаться жители Порт-Таунсенда или даже Чарльз.

***

Невзирая на то, что именно осенью его жизнь трагически оборвалась, Эдвин любил это время года – когда солнце ещё светит ярко, когда дни покамест довольно светлы, но вечерá наступают достаточно рано, даря возможность подольше посидеть над интересной книгой. При жизни Эдвин Пейн с нетерпением ждал поры тягучих октябрьских туманов. В родительском доме он коротал часы перед отходом ко сну, особенно когда за окном свирепствовала непогода, в гостиной – в кресле, под пледом, с чашкой чая и неизменным Конан Дойлем. В 1912-м его отправили в школу святого Иллариона... Тогда Эдвину казалось, что его жизнь превратилась в ад. О, как мало он знал тогда о Преисподней! Ему ещё предстояло прочувствовать, что такое настоящее плавилище! В школе он открыл для себя библиотеку и отныне зябкие осенние вечера проводил в читальном зале. Конечно, пледов и чая ученикам не полагалось, но зато сколько книг оказалось разом в его, Эдвина, распоряжении! А в 1914-м вышел первый "Макс Каррадос"... "Заживём теперь!.." – медленно, словно желая растянуть удовольствие, переворачивая страницы, думал тогда юный Эдвин Пейн; он не ведал, что жить ему оставалось неполных два года.

***

Дорога до лавки Трагик Мика оказалась – на удивление – короткой. Единожды стукнув по рассохшемуся деревянному косяку, Эдвин переступил порог. – Мастер Мик? Вы здесь? – Агась, – донеслось откуда-то из недр лавки. – Мастер Мик, это Эдвин Пейн из детективного агнентства "Пейн&Роуленд". Мы получили ваше письмо, и в связи с изложенными вами фактами у меня есть несколько вопросов... – Эдвин потерянно заозирался по сторонам: здесь всё как-то иначе стало... – Агась... – Трагик Мик, в неизменной засаленной джинсовке, возник за прилавком, точно из воздуха материализовался. – Долго ж вы запрягали, ребятки... – Прошу простить за эту задержку, сэр. – Эдвин улыбнулся своей вежливой, не достигающей глаз улыбкой. – Ваше письмо... немного затерялось в потоке корреспонденции. Ещё раз простите. Сейчас я здесь и готов сделать всё от меня зависящее, чтобы вам помочь, если помощь ещё актуальна. – Неужто один нынче заявился? Где ж твой... – Трагик Мик нахмурил кустистые брови. – ...благоверный? Уж не стряслось ли чего? – В голосе бывшего моржа звучала искренняя тревога. – Мой деловой партнёр и коллега, – Эдвин сделал вид, что не понял слишком прозрачного намёка, и постарался тоном подчеркнуть статус Чарльза, – а также Кристалл, наш медиум, пока... Пока заняты на другом проекте. Но я вам ручаюсь, мастер Мик, если их опыт и знания потребуются, я немедленно их обоих привлеку. – И то ладно... – Трагик Мик тяжело опустился в кресло за конторкой, протяжно вздохнул и почесал заросшую клочковатой бородой щёку. – Меня, понимаешь ли, грабят... – Он, точно школьник, отвечающий урок, сложил руки на истёртом дереве столешницы. – Беззастенчиво грабят, мастер Пейн. По мелочи, конечно, агась, ничего особливо ценного... Но то тут куколку стибрят, то там снежный шарик утащат... Непонятно всё это... И плохо, что непонятно... Да прыток гадёныш этот, не поймаю никак. Ни одно заклинание не берёт... На ваше племя грешу я. Бывший морж удручённо покачал косматой головой. – Как давно, по-вашему, из лавки начали пропадать артефакты? – спросил Эдвин, открывая блокнот и приготовившись записывать. – Агась... – Трагик Мик насупился, припоминая. – Да с годик уж как или чуть поменее того... Вот ты со товарищи отбыл, мастер Пейн, ведьму-то искоренив, так мы все тут с облегчением и выдохнули. Не подумай, не из-за тебя выдохнули-то... Но ишь... воду вы знатно намутили, признай! Агась... Пожили, значит, немного в мире да благодати, порадовались... А тут... Ой... – Хозяин лавки заохал. – И начало у меня пропадать всякое... Я сначала значения не придал: ну мало ли... затерялась безделушка в закромах... Разное, знаешь ли, бывает, в этом-то магазинчике. Сегодня исчезло – завтра, стало быть, на другой полке проявится... Али ещё где выскочит. Но ты понимаешь... – Трагик Мик понизил голос и посмотрел на Эдвина исподлобья. – Не проявилось. Ни разочка. Что упало, как говорится, то пропало. – Что именно у вас "упало и пропало", мастер Мик? – спросил Эдвин, прищурившись. – Можете перечислить? – Да в том-то и дело... – Трагик Мик расстроенно насупился. – Безделица всякая... – Уточните, пожалуйста, – попросил Эдвин. – Куклы говорящие, – начал Мик. – Три штуки. Зачарованные куклы, значит... Раз в пару месяцев их у меня таскали, если это важно. Потом... набор невидимок для волос. Там на них, знаешь ли, бабочки такие... Крылышками всё бяк-бяк да бяк-бяк. Под заклинанием они, того самого... Потом... одеяльце детское из страны малого народца. Такое тёпленькое, мягонькое, что и живым, и мёртвым в радость... Тогда-то я вашего брата и начал подозревать. Завелось, видать, у меня привидение-то... Потом, потом... – вот это самая беда! – снежный шарик... Тут-то я и сел за письмо вашей конторе, мастер Пейн со товарищи... Я от шарика-то этого медведицу чёрную Нико твоей подарил. Они как бы комплектом шли, мишка с шариком-то... Сильная защита, добрая... Девочку, подругу-то твою, пусть и не уберегла фигурочка от смерти, но направила в безопасное место её душеньку-то, я ручаюсь... Но без шарика-то не посмотришь, не проверишь, стащил его у меня воришка... Эдвин вздрогнул. Простое дело о мелком грабеже внезапно превратилось для него в... личное. – Вы позволите мне осмотреть тут всё, мастер Мик? – спросил Эдвин осторожно. – Конечно... – Не могли бы вы тогда снять защиту со всех этих ваших... кхм... "закромов", – Эдвин кашлянул и сделал неопределённый жест рукой, как бы рисуя круг, – кладовок и прочих, не предназначенных для посторонних, помещений? Как только я закончу, вы всё обратно восстано́вите, я постараюсь не задерживаться, обещаю. Эдвин испытующе всматривался в обветренное и испещрённое морщинами лицо Трагик Мика, но тот, на удивление, не колебался. – Так и быть, мастер Пейн. Я видал, как ты работаешь, и я в тебе не сомневаюсь. – Как там у вас с освещением? Не дадите ли вы мне что-нибудь наподобие фонаря?.. – попросил Эдвин, заглядывая Трагик Мику через плечо. За приоткрытой дверью с надписью Staff Only виднелся тёмный коридор. Конечно, призраки отлично видят в темноте, но Эдвин Пейн был достаточно опытен и знал: вокруг некоторых артефактов сгущаются особенные магические сумерки, и дополнительный источник света не повредит. Если бы Чарльз был с ним, то стоило лишь руку протянуть, и друг достал бы из рюкзака фонарик. Эдвин на миг зажмурился. Лишние мысли, прочь! Он здесь, чтобы не думать о Чарльзе. Он здесь ра-бо-та-ет.

***

Лавка Трагик Мика оказалась сродни рюкзаку Чарльза ("Не думать о нём!") или одному из коридоров Кукольного Дома – никогда не угадаешь, где выйдешь и выйдешь ли. Эдвин раскрыл чистый разворот в записной книжке и приготовился, точно герой старой сказки, отмечать свой путь метафорическими хлебными крошками – засечками кончика золочёного пера на плотной бумаге. Он уже знал, что – вернее – кого ищет. Эдвин Пейн искал ребёнка. Он немало на своём посмертном веку повидал призраков-малышей. Они истончались и уплотнялись не усилием воли, но движимые эмоциями, чаще всего страхом... В глубине души он подозревал, что то была девочка. Заколки с бабочками, куклы... – Я тебя не обижу, – повторял Эдвин монотонно, как мантру. – Ты ничего плохого не сделала. Я не причиню тебе вреда. Он неторопливо переходил из помещения в помещение, бормоча одно и то же, подолгу застывал, освещая себя фонарём – старался не напугать.

***

Эдвин нашёл её в крохотном чуланчике. Завернувшись в плед, малышка во все глаза глядела на незнакомца. Она даже не пыталась бежать, не догадалась раствориться в стене – лишь поблекла и истончилась почти до прозрачности. Вокруг валялись игрушки. Превозмогая воспитанное Адом отвращение к куклам, Эдвин медленно опустился на одно колено. – Привет. – Он поставил старый масляный фонарь Мика на пол и приложил руку к груди, словно средневековый рыцарь. – Меня зовут Эдвин. Я такой же, как ты. Ты только не бойся... Я не причиню тебе вреда. Маленькая девочка молчала. Её щуплое тельце, едва видимое под пледом, сотрясала крупная дрожь. Беззащитный призрак ребёнка и мёртвый мальчик-детектив долго смотрели друг на друга.

***

Эдвин Пейн не умел общаться с детьми... Он успел умереть до того, как его младшая сестра достигла возраста этой темноволосой девочки. Он лишь несколько раз держал Эйлин Пейн на руках при жизни... А в посмертии... Когда он вернулся из Ада, Эйлин уже ушла за Смертью, не оставив наследников. В общем, Эдвин Пейн не представлял, как себя вести. – Послушай, милая, — он медленно выговаривал слова, боясь спугнуть девочку, которая напоминала ему загнанного в угол зверька. – Ты только не бойся. Всё в порядке. Ты ничего плохого не сделала, просто дядя, в чьём доме ты поселилась, переживает, потому что ты слишком поблекла, и он не может тебя разглядеть. Уплотнись немного... Если ты не умеешь, это ничего... Представь себя, какой помнишь... Как трогаешь что-нибудь, и эта вещь не проходит через тебя насквозь. Ты берешь что-то, вот хотя бы это одеяльце, ты его крепко держишь... Девочка не реагировала, и Эдвин трижды успел проклясть себя... Когда она вдруг уплотнилась, встала и, всё так же кутаясь в плед, несмело сделала к нему пару робких шагов. — Снаружи... ничего, – сказала она едва слышно, словно каждое слово давалось ей с трудом. Эдвин догадался: девочка отвыкла говорить. – Наружа не тёплая, не холодная... – Никакая, – закончил за неё Эдвин. – Но ты не бойся. Это не ошибка, это такое правило. Это такая... жизнь. Я сам сто с небольшим лет уже так живу... И я обещаю, я обязательно тебе расскажу... Его пальцев, впервые за долгие годы не скрытых перчаткой, коснулась крохотная ладошка. – Всё хорошо, милая, – повторил Эдвин тихо. –Ты прохладный, – заметила девочка с изумлением, но руки не отдёрнула. Детское любопытство победило страх. Эдвин облегчённо перевёл дыхание, хотя мёртвым оно без надобности. Призраки почти ничего не ощущают в этом мире, разве что себе подобных. Как же печально, что придётся растолковывать подобное ребёнку... –Ты давно здесь? – спросил он осторожно. – Я не знаю... Но я помню свой день рождения, – отозвалась она охотливо. – Лето! Солнце! Мама! И цифры на шариках: пять, шесть и восемнадцать! О! Я помню, я умею считать до двадцати! Послушай: десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать... – Ты молодец, – похвалил Эдвин. – Что-нибудь ещё? – Желе со вкусом киви! – воскликнула девочка, по-видимому, окончательно осмелев. – Как тебя зовут? – спросил Эдвин невпопад. –Э-э-э... Микки? – девочка подняла на него неуверенный взгляд, словно ища одобрения. – Очень приятно, Микки, – ответил Эдвин серьёзно. – А теперь пойдём со мной?.. Я предсталю тебя большому Мику, твоему тёзке.

***

Два дня спустя Воскресным вечером трое взрослых, из которых лишь один был условно смертным, пускай даже бывшим моржом, на повышенных тонах обсуждали судьбу маленькой мёртвой девочки. – Это потерянный ребёнок, потерянная душа, Пейн, как ты не понимаешь?! – восклицала Ночная Медсестра. — Да, босс, – соглашался Эдвин покладисто. – Я всё понимаю и разделяю ваше беспокойство. Но Микки выбрала Мика. Она хочет остаться с ним – здесь, в Порт-Таунсенде. Мы знаем, где она и с кем, а это значит, что она более не потеряна! У девочки будет приёмный отец, не чуждый потустороннему миру... Зачем ей посмертие, если её пост-бытие будет не хуже?! Не разлучайте их... Мы пока даже не успели определить, где, когда и при каких обстоятельствах Микки умерла... Я единолично готов заполнить тысячу форм, анкет и отчётов, лишь бы они с Миком были вместе! – Смотрите! Я нарисовала! – Микки гордо протянула Ночной Медсестре листок А4. – Это Мик. – Она ткнула пальчиком в странное зеленовато-серое пятно. – Это Эд... – Называй меня Эдвин, пожалуйста, – машинально поправил тот, едва удостоив детский рисунок внимания. – А это ты, Миссистра, – не унималась Микки. – Смотри, это твои волосы! Кра-асные! – Ладно, так уж и быть, – Ночная Медсестра рассеянно погладила Микки по голове и тут же повернулась к Эдвину, чтобы смерить того уничижительным взглядом. – Чую я, твоя самодеятельность, Пейн, однажды нам ох как аукнется! Под твою ответственность. – Она указала на девочку. Переглянувшись с Трагик Миком, Эдвин склонил голову в знак благодарности и от лишних слов благоразумно воздержался.

***

Наступила ночь. Вот-вот воскресенье сменится очередным понедельником. В Лондоне уже почти утро... Эдвин Пейн без цели блуждал по пустынным улицам Порт-Таунсенда. Трагик Мик обрёл дочь, на которую, как и на него, Эдвина, Смерть и Отдел потерянных душ не притязают. Ему бы радоваться, но отчего-то не получается... Сосёт под ложечкой, словно нечто неизбежное вот-вот случится, но что? Не понять, не предугадать, ведь он же мёртвый мальчик-детектив, а не оракул...

***

– Эдвин?.. – раздалось издалека. – Томас?.. – Эдвин рывком обернулся на знакомый голос и ошеломлённо застыл. – Не ожидал, что увижу тебя... ещё когда-нибудь. Какими судьбами в моём королевстве? – А я не ожидал, что вновь окажусь здесь... Но вот... дело привело. – Эдвин попытался изобразить светскую улыбку, подозревая, что не преуспел. – Прогуляешься со мной вдоль причала? Если ты, конечно, никуда не спешишь... – предложил Кошачий Король. Эдвин понадеялся, что выражение лица его не выдаёт: в вопросе Томаса сквозила неожиданная робость. Эдвину показалось, что тот уверен: он откажется. Сказать по правде, Эдвин подумывал поступить именно так, но что-то... Что-то неведомое внезапно его остановило. – Мне некуда спешить, – сам себе изумляясь, проговорил он. – Я с удовольствием немного пройдусь с тобой, если пообещаешь не применять ко мне магию. – Я не стал бы, – заверил его Томас. Эдвин никогда раньше не слышал в голосе Кошачьего Короля искренности. Хотя нет...Тут он лукавил. Слышал. У маяка и при их последней встрече. В молчании, иногда чуть соприкасаясь краешками манжет, они неспешно шли мимо череды дремлющих лодок и катеров. – Как ты? Мы не виделись год... Вопрос Томаса вырвал Эдвина из странного оцепенения. – Я в порядке, – ответил он не задумываясь. – Сдаётся мне, ты обманываешь. – Кошачий Король прищурился, вглядываясь в профиль своего визави. – Я лишь сказал то, что принято в таких случаях говорить, – парировал Эдвин. Томас хмыкнул и криво усмехнулся.

***

Они вышли на пирс и задержались у са́мого его края, стоя плечом к плечу и наблюдая, как лунная дорожка убегает к едва различимому в ночи горизонту. – У нас... У кошек есть предание, – начал Томас. – Что была давным-давно Кошачья Королева, которая умела ходить по дорогам, сотканным из лунного света. И вот однажды она решила дойти до конца – до сáмой Луны... – Он вдруг смолк. – Что было дальше? – не удержался Эдвин. – Она не вернулась, чтобы поведать, – ответил Томас просто. – Наверное, осталась жить на Луне. Может быть, ей там слишком понравилось... – Но зачем она туда пошла? Из любопытства? Такое приключение... Это, прости меня, звучит слегка безумно... – Нет, Эдвин. Не из любопытства. – Кошачий Король задумчиво покачал головой. – Эту историю рассказывают по-разному. Лично мне больше всего нравится та версия, в которой она ушла по лунной дорожке в поисках любви. – Ах, это, бесспорно, всё объясняет... – протянул Эдвин не без иронии. Кошачий Король тронул его за рукав, заставляя посмотреть на себя: – Все мы – и кошки не исключение – ищем любви и в этом поиске порой совершаем весьма странные поступки... Эдвин не знал, что тут можно ответить. Он-то свою любовь уже давно нашёл и теперь прилагал недюжинные усилия, чтобы не сойти от этой любви с ума. ...Но о том, естественно, никому знать не следовало.