Вдвоем в полумраке

Получается, Ванила его не любил? Эта мысль, как острый нож, вонзилась в его сознание, поворачиваясь и разрывая рану еще сильнее. Получается, Ванила и впрямь потерял интерес, когда Милк стал скучным и предсказуемым? Когда он перестал быть диким зверем, которого можно было приручать, когда он перестал быть опасностью, которую нужно было исцелять? Получается не было на свете никого , кто бы его понимал? Милк крепче сжал подушку, пытаясь заглушить собственные рыдания. Он вспоминал Дарк Энчантресс. Вспоминал силу, которую он чувствовал, стоя рядом с другими Зверями, зная, что он - часть чего-то великого, ужасного , вечного . Он был идиотом, который поверил в слова о "свете" и "любви". У него был шанс! У него был шанс стать кем-то великим. Кем-то, кто не будет таким жалким. Кем-то, кто не будет так унижаться перед тем, кого любит, вымаливая крохи внимания. Только не снова. Ему хотелось ударить себя. Ударить себя за эту слабость, за эту наивность, за эту глупость, которая заставила его поверить в сказки о счастливом конце. Он предал всё. Предал свою природу, своих товарищей, свою судьбу. Он бросил всё, что у него было, чтобы быть рядом с Ванилой. И что в итоге? В итоге он оказался здесь. В этой холодной, пустой комнате. Один. Истекающий слезами, как ребенок. Неужели это та самая "любовь" , которую обещал Ванила? Эта вечная борьба за внимание, это постоянное чувство, что ты не дотягиваешь, что ты не достаточно хорош? Ведьмы врали , Ванила врал, кто будет следующим ?! Милк снова попытался прекратить плакать. Заставить себя успокоиться. Но его тело не подчинялось. Рыдания вырывались из него одно за другим, рваные, отчаянные. Он чувствовал себя самым жалким существом на земле. Потерянным. Брошенным. Его пальцы впились в подушку, пытаясь найти хоть какую-то опору. Но опоры не было. Только боль. Боль, которая была острее любого удара, сильнее любого клинка. Боль от того, что он добровольно отдал свою душу, чтобы получить в ответ... ничего. ... Ванила остался стоять в опустевшей спальне. Отголоски крика зверя всё ещё витали в воздухе, проникая в каждую щель, в каждую тень. Тишина, которая воцарилась после, была оглушительнее любого шума. Он смотрел на смятые простыни, на разбросанные подушки, на пустую дверь, за которой исчез Милк. У него не было права идти сейчас к нему. Милк сказал уходить , и Ванила, впервые в жизни, ощутил вес этой команды, которую всегда исполнял с легкостью, как само собой разумеющееся. Он медленно, словно во сне, опустился на край кровати, туда, где только что сидел Милк. Здесь еще оставалось тепло его тела, но оно уже остывало, как остывает надежда. Он сел, сгорбившись, и уставился в пустоту. Слова Милка, словно черные стрелы, вонзались в его сознание, одна за другой, безжалостно, без тени сомнения. "Скажи, что никогда не любил меня…" Ванила закрыл глаза. Он пытался оттолкнуть эти слова, отмахнуться от них, как от назойливых насекомых. Он ведь любил Милка. Любил его. Разве нет? Он же пришел, был рядом, предложил помощь… Но внутренний голос, голос Милка, который теперь звучал в его голове так ясно, так пронзительно, шептал: "Ты не любишь меня, ты любишь свою идею обо мне." И Ванила вдруг осознал. С ужасом, который сковал его тело ледяными тисками, он понял, что Милк во всем был прав. В каждом слове, в каждой обвинительной ноте. Он действительно хотел исцелить его. Он действительно видел в нем не равного партнера, а сломанную куклу, которую нужно починить, чтобы она соответствовала его собственному представлению о мире. Он хотел, чтобы Милк был его отражением, только лучше - более сильным, более светлым. А не тем, кем он был на самом деле: темным, противоречивым, полным ярости и боли, но живым. Он хотел не принимать Милка, а хотел переделывать его. Он использовал свою позицию "целителя" , чтобы манипулировать им, чтобы получить его любовь и его преданность на своих условиях. Он хотел, чтобы Милк был благодарен ему за "спасение", за то, что он "открыл ему свет". Но он никогда не задумывался о том, чего это стоило самому Милку. Ванила понял, что он действительно был плохим партнером. Он был эгоистичным, слепым к истинным потребностям Милка. Он видел лишь то, что хотел видеть: образ Милка, избавленного от его собственной тьмы. Он думал , что это принесет зверю облегчение , он думал что так будет лучше . Ненамеренно Ванила сломал его душу. Осознание собственной вины нахлынуло с такой силой, что Пьюр почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Ему стало плохо. Физически плохо. Он чувствовал, как сердце сжимается в болезненный комок. Он, король, призванный исцелять, сам стал источником чужой боли. Его "доброта" оказалась разрушительной силой? Его любовь - самообманом? Пьюр закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Он не мог плакать. Его слезы, казалось, иссякли вместе со всей его внутренней силой. Внутри осталась лишь черная, ледяная пустота. Он почувствовал себя недостойным. Недостойным любви Милка, недостойным этого замка, недостойным даже сна и еды. Он был проклятием, которое принесло лишь боль. Он хотел бы вернуться в тот день, когда они были любовниками. Когда Милк был дерзким, опасным, но таким живым. Когда Ванила чувствовал себя нужным, потому что мог исцелять. Но теперь он понял, что даже тогда он был эгоистом. Он просто находил утешение в своей роли спасителя, а не в истинном принятии Милка.Ванила опустил руки. Он посмотрел на дверь, за которой исчез Милк, и почувствовал безмерную, всепоглощающую тоску. Тоску не по былому, а по тому, что могло бы быть, если бы он был другим. Он поднялся, чувствуя, как подкашиваются ноги. Его место было не здесь, не в этой спальне, не рядом с Милком. Его место было там, где он мог быть полезен, где его доброта не ранила, а действительно помогала. Или, возможно, ему вообще не было места. ... Предрассветный сумрак окутал Ванильное королевство. В покоях Ванилы свечи давно догорели, оставив после себя лишь горький запах воска и удушливую тишину. Король сидел на краю своей постели, не шевелясь уже несколько часов. Его одежды были измяты, волосы рассыпались по плечам, а взгляд был прикован к двери, за которой несколько часов назад исчез Шадоу Милк. За эту ночь, проведенную в холодном одиночестве, Ванила осознал : зверь был прав. Каждое слово было правдой. Он действительно отдалился, решив, что раз Зверь больше не бросается на людей, значит, " пациент здоров" и можно заняться другими делами. Он забыл, что за маской Зверя Обмана скрывалось существо, которое впервые за тысячи лет открыло свое сердце и теперь умирало от эмоционального голода. Когда небо за окном начало окрашиваться в болезненно-бледный розовый цвет, Ванила поднялся. Его ноги были ватными, но в душе горела решимость, смешанная с леденящим ужасом. Он должен извиниться. Он должен вымолить прощение, даже если ему придется провести остаток вечности стоя на коленях. Он был готов . Он был готов на что угодно - лишь бы зверь остался с ним .Пьюр вышел из своих покоев. Коридоры замка были пусты и холодны. Каждый его шаг отдавался гулким эхом, которое казалось Ваниле обвинительным приговором. Он шел в ту часть замка, где располагались гостевые покои, отведенные Милку - те самые, в которые зверь почти не заходил, предпочитая спать у Ванилы, но куда он убежал этой ночью, ища убежища от "святой доброты" короля. Ванила остановился перед тяжелой дверью из темного дерева. Его рука, занесенная для стука, дрожала так сильно, что он сжал её в кулак. Что ему сказать ? - билось в его голове - Что он был слеп? Поверит ли он после того, когда Ванила позволил ему уйти в таком состоянии и не попытался успокоить? А было ли у него это право ? Он тихо, почти невесомо постучал: - Шадоу ? - его голос был хриплым, едва узнаваемым - Шадоу, это я... Пожалуйста, открой. Давай поговорим. Пожалуйста. Лишь тишина была ему ответом. Ванила прижался лбом к холодному дереву, закрыв глаза: - Я знаю, что я виноват. Я знаю, что вел себя как последний идиот. Я не видел тебя за своей гордостью. Пожалуйста... Дай мне шанс всё исправить. Я не хочу любить мир. Я хочу любить тебя. Снова тишина. Внутри Ванилы всё похолодело. Сердце начало частить, пропуская удары. Он потянул за ручку - дверь оказалась незапертой. Она открылась с тихим, жалобным скрипом, словно неохотно впуская его внутрь.Ванила вошел в комнату, и его дыхание перехватило. В покоях царил хаос, типичный для Милка, но на этот раз этот хаос пугал. Вещи были разбросаны, одна из подушек разорвана, а перья белыми хлопьями лежали на полу, напоминая выпавший снег. Окно было распахнуто настежь, и холодный утренний ветер врывался внутрь, заставляя тяжелые шторы метаться . Ванила бросился к кровати, но она была пуста. Покрывало было скомкано, сохранив на себе отпечаток тела, которое, видимо, металось в лихорадке или рыданиях, но самого Милка здесь не было. Он оглядел комнату диким, затравленным взглядом , подбежал к распахнутому окну, вглядываясь в предрассветный туман, окутывающий сады. Сердце Ванилы пропустило удар, а затем, казалось, и вовсе остановилось. Леденящая мысль, от которой он бежал всю ночь, настигла его и вонзила свои когти в самую душу. Он ушел. Не просто в другую комнату. Не просто развеяться. Он ушел совсем. Оставил светлых героев, оставил замок, оставил его - своего "спасителя", который оказался слишком занят спасением мира, чтобы заметить, как рушится мир того, кто был ему дороже всех: - Нет... нет, нет, нет... - шептал Ванила, оседая на пол у окна - Пожалуйста, только не это. Только не снова... Он смотрел на пустую комнату, на разбросанные перья, и понимал, что эта пустота - именно то, что он создал своими собственными руками, своей слепотой и своей бесконечной, безликой добротой. Покои были мертвы. И Ванила чувствовал, как вместе с этим осознанием внутри него умирает что-то очень важное, оставляя на месте сердца лишь выжженную пустыню. Пустота в комнате отозвалась в груди Ванилы оглушительным, физически ощутимым звоном . Холодный утренний ветер из распахнутого окна хлестал его по лицу, но Ванила не чувствовал холода - внутри него разверзлась бездна, по сравнению с которой пустота комнаты казалась уютной. Осознание вины навалилось на него всей тяжестью небесного свода. Он, великий Пьюр Ванила, символ надежды и чистого света, оказался самым слепым из смертных. Он годами проповедовал сострадание, он исцелял раны, которые другие считали смертельными, но когда перед ним обнажилась самая хрупкая, самая истерзанная душа во всем этом мире, он предпочел смотреть на неё сквозь призму своего величия. Он понял, что всё это время он не любил Милка как равного. Он любил его как израненную птицу, которую приятно держать в золотой клетке своей заботы. Он спрятался за государственными делами, за мягкими улыбками для всех и каждого, за бесконечным прощением Вайт Лили, потому что это было проще. Это было безопаснее. Любить всех было проще. Любить Милка было опасно. Ванила опустился на колени прямо на холодный пол, среди разбросанных перьев из разорванной подушки. Его била крупная дрожь. Он вспоминал каждое мгновение прошлой ночи: искаженное болью лицо Милка, его хриплый голос, срывающийся на крик, и те самые слезы - горькие, честные слезы существа, которое решило рискнуть всем, доверившись свету, и в итоге было этим светом ослеплено и брошено. Милку, Зверю Обмана, было невыносимо трудно открыться. Его жизнь состояла из лжи, манипуляций и вечного недоверия. То, что он позволил Ваниле подойти к себе, коснуться своей души - это был величайший подвиг доверия, на который только способно живое существо. И Ванила это доверие растоптал. Он предал его не мечом или магией, а равнодушием, задрапированным в шелк доброты. Это он заставил его снова почувствовать себя ненужным мусором. Он, который обещал ему спасение. Куда зверь мог пойти? Обратно в бездну одиночества ? К Дарк Энчантресс? Или просто в никуда, решив, что во всей вселенной для него нет места, где его любили бы не за его исправление, а просто за то, что он существует? Отчаяние, густое и черное, как смола, начало затапливать разум Ванилы. Он почувствовал, что задыхается. Его магическая сила, обычно спокойная и созидательная, пришла в движение, реагируя на внутренний хаос. Он не мог просто сидеть здесь. Каждая секунда промедления была подобна удару ножа. Если Милк решит, что он окончательно отвергнут, он может совершить что-то непоправимое. Он может снова превратиться в то чудовище, которым был, просто чтобы заглушить невыносимую боль в груди. Ванила попытался выровнять дыхание, но оно вырывалось из груди рваными, болезненными всхлипами. Он закрыл глаза, пытаясь нащупать ту тонкую, едва уловимую нить их связи, которую они так долго плели. Ему нужно было найти его. Ему нужно было доказать, что его осознание - это не очередной акт спасения, а запоздалое прозрение любящего сердца. Он ведь правда его любит . Правда ведь любил ? В его воображении всплыл Шпиль Обмана - темное, искаженное место, которое когда-то было домом для Милка. Если Милку больно, если он хочет скрыться от всего мира, он пойдет туда, где его боль была легитимной, где ему не нужно было притворяться исцеленным ради улыбки своего короля. Ванила резко поднялся на ноги. Его лицо было бледным, как у покойника, а в глазах горел лихорадочный огонь искупления. Он не думал о последствиях. Он думал только о том, что там, в глубине этой тьмы, сейчас умирает от одиночества единственное существо, которое он действительно должен был защищать - не от внешних врагов, а от собственного высокомерия. Магия Ванилы вспыхнула ослепительным золотым сиянием, но в этом свете не было прежнего покоя - в нем была ярость. Ярость к самому себе . Пространство вокруг него начало искривляться, реальность замка таяла, замещаясь холодным, зазубренным воздухом. Мгновение - и золотой свет погас, поглощенный вечными сумерками Шпиля Обмана. Ванила стоял на холодном камне, и вокруг него шептали тени, насмехаясь над его святостью, но он не слышал их. Пьюр бросился вперед, его посох мерцал слабым, дрожащим светом. Его шаги по черному камню отдавались эхом, которое, казалось, насмешливо повторяло его собственное имя. - Шадоу ! - закричал он, и его голос сорвался, потонув в бесконечных сводах. Первым делом он направился в спальню. Это было их тайное убежище в те времена, когда их отношения были еще запретными, скрытыми от глаз героев. Ванила помнил каждый дюйм этой кровати, помнил, как тени плясали на стенах, когда они часами теряли себя друг в друге. Здесь не было святости, не было корон - только два существа, пытающихся заполнить пустоту друг в друге. Ванила ворвался в комнату, его сердце колотилось так сильно, что перед глазами плыли пятна: - Шадоу ?...- выдохнул он, надеясь увидеть его там, свернувшимся среди подушек. Но комната была пуста. Простыни были идеально ровными и холодными, словно здесь никто не спал вечность. Пьюр подошел к кровати и опустился на край, проводя ладонью по ткани. Идиот. Не в силах больше находиться в этом склепе их страсти, Ванила бросился дальше. Он бежал по запутанным коридорам, пока не оказался на кухне. Ванила вспомнил, как после одного из самых тяжелых дней, когда он едва держался на ногах от истощения , Милк, ворча потащил его на ужин. Он начал обходить кухню, заглядывая за каждый угол, надеясь, что Милк просто прячется, играет в одну из своих привычных игр. - Выходи, Шадоу Милк! Пожалуйста! - взмолился Ванила. Он метался по бесконечным залам, где раньше гремел смех Милка и его театральные монологи. Он заглядывал в библиотеку теней, в зал зеркал, в каждую потайную нишу. С каждым пустым помещением его паника росла, превращаясь в удушливый, черный ужас. Его магия начала искрить, золотые сполохи вырывались из его рук, освещая пыльные углы Шпиля. Он остановился посреди главного зала, тяжело дыша, его плечи поникли. В какой-то момент ему показалось, что Милк действительно исчез навсегда, растворился в небытии, не выдержав тяжести его равнодушия. Ванила опустил голову, слезы капали на черный мрамор пола. И вдруг... его осенило. Сад Не думая больше ни секунды, Ванила рванулся к винтовой лестнице, ведущей вниз. С каждым шагом воздух становился всё холоднее, а гул ветра - всё яростнее. Древний выбежал на террасу, и ледяной ветер Бездны едва не сбил его с ног, заставляя полы его тяжелой мантии яростно хлопать на ветру. Но он не остановился. Его путь лежал дальше, в ту часть Шпиля, которая всегда казалась инородной в этом царстве иллюзий и теней - в сад. Это было единственное место, где Милк позволял чему-то живому расти под своим присмотром. Пьюр бежал по узким тропинкам, выложенным из темного кристалла, мимо светящихся фиолетовых цветов, которые склоняли свои головки при его приближении. Его сердце колотилось в горле, каждый вдох обжигал легкие холодом, но он видел цель. В самом центре сада, под сенью серебристого древа с ветвями, похожими на застывшие молнии, было их место. Именно здесь они произнесли те слова, которые навсегда связали их души . Ванила замедлил шаг, когда увидел знакомый силуэт. Зверь был там. Он сидел на корточках у самого корня дерева, обняв свои колени и уткнувшись в них лицом. Его плечи были неестественно неподвижны. В этой позе он казался таким маленьким, таким беззащитным, что у Ванилы болезненно сжалось сердце. Вся театральность, вся дерзость и вечное актерство слетели с него, оставив лишь израненную душу. - Шадоу...- тихо позвал Ванила. Стоило звуку его голоса коснуться тишины сада, как Милк вздрогнул. Его реакция была мгновенной и резкой, почти инстинктивной. Он вскочил на ноги, его тело напряглось, как натянутая струна. Он не попытался сбежать, но его поза была оборонительной, словно он ожидал удара. Лицо было бледным, как полотно, а глаза... его обычно сияющие озорством глаза теперь выглядели выцветшими, измученными и бесконечно уставшими. В них не было огня, не было даже той ярости, с которой он уходил из замка. Только мертвенная пустота. - Зачем ты пришел? - голос Милка прозвучал сухо, безэмоционально, словно он говорил из глубокого колодца. Ванила сделал шаг вперед, его руки непроизвольно потянулись к Милку, но он замер, боясь спугнуть этот хрупкий момент. - Я пришел за тобой - выдохнул он, задыхаясь от переполняющего его чувства вины, которое теперь буквально душило его, мешая говорить - я... я не мог оставить тебя одного. Прости меня. Молю тебя, прости за всё. За мою слепоту, за моё проклятое высокомерие... Я возомнил, что знаю, что тебе нужно, лучше тебя самого. Я лечил тебя, как пациента, вместо того чтобы просто любить как своего единственного. Я предал твоё доверие, я...мне ужасно жаль... Слова лились из Ванилы судорожным потоком, он глотал воздух, его лицо было искажено гримасой боли. Он хотел упасть к ногам Милка, хотел стереть ту пустоту в его взгляде. - Я был так занят спасением всех вокруг, что забыл, что моё единственное спасение - это ты - продолжал он, его голос срывался на хрип - Пожалуйста, птенчик , я... - Хватит - резко оборвал его Милк. Его голос был холодным, словно лёд .Он даже не моргнул - Хватит этих излияний, Ванила. Твои извинения ничего не значат. Они - просто еще одно лекарство, которое ты пытаешься мне всучить, чтобы твоя совесть была чиста. Ты не за мной пришел. Ты пришел за своим спокойным сном. Он отвел взгляд, глядя куда-то сквозь серебристые ветви дерева. - Уходи. Уходи в свое королевство. Там тебя ждут великие дела, герои и твоя драгоценная Вайт Лили. А я... я останусь там, где мне и место. - Нет! - Ванила сделал еще один отчаянный шаг, сокращая расстояние между ними. Он упал на колени, его руки вцепились в края плаща Милка - Не говори так! Прошу тебя, дай мне еще один шанс. Всего один! Он поднял на Милка глаза, полные невыносимого отчаяния: - Я исправлюсь. Я буду давать тебе столько любви, сколько ты заслуживаешь - всю, до последней капли! Только не оставляй меня одного ! Без тебя... Я просто пустая оболочка. Ты - моя жизнь. Пожалуйста... не бросай меня в этом одиночестве. Я не вынесу его снова, зная, что я сам тебя оттолкнул. В саду повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь свистом ветра и прерывистыми всхлипами того, кто когда-то считал, что может спасти весь мир. Слова Ванилы, полные раскаяния и отчаяния, эхом отдавались в саду, но Милк, казалось, даже не слышал их. Он стоял, как статуя, его спина была жесткой и прямой. Ванила чувствовал, как его хватка на плаще Милка ослабевает, словно сам Милк превращался в нечто неосязаемое. - Уходи, Ванила -он не повернулся -Просто уходи. Все, что было между нами... это ошибка. Я не должен был ее допускать. Ванила вздрогнул. Эта холодность была страшнее любой ярости. Она означала полное отречение: - Нет! Шадоу , пожалуйста... - Ты получил, что хотел - Милк продолжал говорить, голос был сухим, как песок - Ты исцелил мою "сломанную душу" . Хочешь что бы я сказал спасибо? Ванила, пытаясь собрать свои мысли, задыхался от обиды, но не мог произнести ни слова. Слова застряли в горле. Он хотел кричать, что это не так, что он любит, что он изменится, но натыкался на эту ледяную стену безразличия: - Я... я не... - начал Ванила, но зверь оборвал его. Милк наконец повернулся, и его выцветшие глаза остановились на Ваниле. В них не было прежней ненависти или ревности, только безмерная усталость: - Я больше не собираюсь вести себя как покорная собачка, которая ждет, когда ей кинут кость внимания. Я не собираюсь унижать себя ради крох твоей всеобъемлющей, безликой любви. Я больше не могу выносить это чувство, что меня снова предают. Я слишком устал, Ванила. С каждым словом древний чувствовал, как его собственное сердце сжимается в болезненный узел. Он понимал, что каждая фраза была выстрадана, каждая боль была настоящей, и он был причиной всего этого. - Поэтому... я уйду. Ванила резко поднял голову : -Нет! Пожалуйста! - Он умоляюще протянул к нему руку, его пальцы дрожали - Дай мне еще один шанс! Я сделаю всё, что угодно! Я изменюсь! Я буду только твоим, я обещаю! Я покажу тебе, что такое настоящая любовь, не эта... безликая доброта ! Умоляю , пожалуйста , умоляю ! Только не оставляй меня! Я не смогу без тебя! Его голос сорвался на плач. Ванила пытался дотянуться, прикоснуться, остановить его, но Милк отступил на шаг. Его глаза, наполненные той же опустошенностью, в которой Ванила видел себя, посмотрели на него в последний раз: - Я сказал : не ищи меня, Ванила - голос Милка был низким, непоколебимым - Ты спас меня. Ты вернул меня. А теперь... теперь я возвращаю себе себя. И мне это нравится больше, чем быть твоей сломанной игрушкой. Прощай. И прежде чем Ванила успел издать хоть звук, Милк вспыхнул фиолетовым светом. Пространство вокруг него замерцало, исказилось. Это была не просто телепортация, это было растворение, уход во что-то неизведанное. Секунда - и зверь исчез. Ванила остался один , с протянутой рукой, которая теперь судорожно хватала лишь пустоту. Он смотрел на то место, где только что стоял Милк, и его разум отказывался принять произошедшее. Куда? Куда он ушел? В Бездну? В другой мир? К Дарк Энчантресс? Он не знал. Милк исчез, не оставив ни следа, ни направления. Светлое древо в саду словно поникло, а белые цветы потускнели. Ванила ощутил, как тело задрожало, и он безвольно рухнул на колени, его руки бессильно упали. Его мир, построенный на свете, доброте и вечной надежде, только что рухнул, унося с собой осколки его греха. И он понимал, чтовинить в этом ему некого, кроме самого себя. Холодный ветер не знающий ни жалости, ни сострадания, теперь свистел сквозь ,проникая до самых костей . Осознание накатило волной, сметая последние остатки его королевской гордости и самообмана. Милк не просто ушел. Он сломался. Снова. И на этот раз это была не вина прежних обидчиков, не вина Дарк Энчантресс, не вина той тьмы, из которой Ванила его вытаскивал. Это была вина Ванилы. Его собственная, несокрушимая вина. Пространство. Он дал зверю пространство - пространство для боли, для отчаяния, для окончательного отречения. Ванила закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого ужасающего видения. Но оно преследовало его. Он видел, как Милк, его Милк, существо, которое впервые осмелилось довериться, которое впервые показало свою истинную, ранимую душу, отшатнулось от него, словно от ядовитого змея. И это отчаяние, эта боль была невыносимой. Почему он не остановил его? Почему не схватил, не удержал, не заставил выслушать? Почему его слова, полные раскаяния, прозвучали так жалко и неубедительно? Потому что он не был готов. Не был готов увидеть, что его "исцеление" оказалось лишь очередной формой причинения боли. Он думал, что дает Милку свободу, а на деле - обрекал его на вечное одиночество. Слезы, которые он сдерживал так долго, хлынули потоком. Он любил Милка. Любил его со всей страстью, со всем своим существом. Но эта любовь оказалась разрушительной, эгоистичной, заставляющей другого страдать еще больше. Его руки, обычно полные целительной энергии, теперь казались ему бесполезными, слабыми. Он хотел бы вырвать из груди своё сердце, если бы это могло вернуть Милка. Он хотел бы стереть из памяти каждое мгновение своей слепоты. Он хотел бы забыть о своем величии, о своих заслугах, о своей святости, если бы это могло вернуть ему улыбку Милка. Он вспомнил, как Милк говорил ему, что он - Зверь, что он - обман, что он - тьма. Ванила всегда отвергал эти слова, считая их проявлением самобичевания. Но сейчас он начал понимать. Может быть, Милк был прав. Может быть, Ванила сам был тем, кто принес в его жизнь больше тьмы, чем света. Его свет был слишком ярким, слишком ослепляющим, и в этом свете Милк сгорел. Он искал его везде , совершенно потеряв счёт времени. Он заглядывал во все самые темные уголки мира , но ни зверя , ни следов его присутствия нигде не было . Он заглянул в руины Академии , ещё раз обошел Шпиль Обмана , пытался отыскать что-то у Серебряного дерева. Но ничего. Возвращение в Ванильное королевство было сродни перемещению в другую реальность. Шпиль Обмана, с его хаосом и холодом, казался более реальным, чем залитые солнцем залы его собственного замка. Ванила, каким-то чудом добравшись до своих покоев, рухнул на кровать. Он лежал так весь оставшийся день, не двигаясь, не ел, не пил, лишь слушал стук собственного сердца, который казался единственным живым звуком в оглушающей пустоте. Время утекало сквозь пальцы, словно песок. Солнце медленно клонилось к закату, раскрашивая небо в те же болезненно-розовые и оранжевые тона, которые он видел в утро своего прозрения. Каждый луч света, каждый отблеск казался ему насмешкой, напоминанием о той яркости, которую он сам погасил. Мысли хаотично метались в его голове.Как жить дальше? - этот вопрос, простой и неотвратимый, бил его по самому сердцу. Смысл его существования, который всегда был ясен - служение королевству, защита мира, исцеление страдающих - теперь казался пустым и бессмысленным. Все эти великие дела, все эти "спасения" не стоили и одного вздоха Зверя Обмана . Они были лишь ширмой, за которой Ванила прятался от истинной, глубокой близости. "Вернется ли он?" - эта надежда, тонкая, как паутинка, цеплялась за его измученное сознание. Каждый шорох за дверью, каждое изменение в освещении заставляло его вздрогнуть, ожидая, что Милк появится, как он всегда это делал, внезапно, с усмешкой и колкостью на губах. Но дверь оставалась закрытой, а ожидание растворялось в горечи. Когда ночь, наконец, опустилась на королевство, Ванила почувствовал новую волну отчаяния. Он поднялся с кровати, его тело было тяжелым и одеревенелым. Провел рукой по волосам, пытаясь собрать остатки сил, чтобы подготовиться ко сну. Но эта простая, обыденная процедура оказалась невыносимой. Лег в постель, в свою огромную кровать, которая теперь казалась не просто пустой, а холодной и чужой. Ванила попытался сомкнуть веки, но сон не шел. Его тело отказывалось подчиняться. Впервые за месяцы он лежал один. Абсолютно один. Внезапно Ванила осознал, что совершенно разучился спать в одиночестве. Это было так просто, так естественно - засыпать, чувствуя рядом холодное , худощавое тело Милка. Его присутствие стало для Ванилы воздухом, без которого он не мог дышать. Он вспоминал их ночи. Их объятия были такими разными, такими настоящими. Были ночи, когда они, уставшие после тяжелого дня - Ванила от королевских дел, Милк от ожидания , просто обнимали друг друга, прижимаясь, даря молчаливый покой. Ванила чувствовал себя в безопасности в этих хрупких объятиях, зная, что зверь, который мог разрушить мир, выбрал быть его тихой гаванью. Бывали ночи, когда они, измученные страстью, после часов безудержного секса, обнимали друг друга без одежды, их влажные тела соприкасались, и они засыпали, сливаясь в единое целое, забывая обо всем на свете, кроме друг друга. Ванила помнил ощущение вечно холодного носа, уткнувшегося ему в шею, горячего дыхания на коже, легких, едва уловимых поглаживаний А были ночи, когда они не спали, целуясь, шепча слова любви, которые Милк никогда не позволял себе говорить при свете дня. Ванила помнил, как он целовал каждую фиолетовую отметину на его коже, как вдыхал его запах, как слышал его тихие, но такие искренние признания. Эти слова, сказанные в полутьме, были истинным сокровищем. Теперь всё это исчезло. Осталась только пустота. Холодная, давящая, бесконечная пустота. Ванила почувствовал, как новый приступ слез подступает к горлу. Он был таким отвратительным. Таким слепым. Таким жестоким. Он думал, что давал Милку лучшее, а на деле - медленно убивал его доверие, его надежду, его любовь. Он отдал ему всё, что мог, а потом забрал это, не понимая, что его собственная любовь была лишь проекцией его гордости. Ненависть к себе захлестнула его с головой. Он ненавидел свою святость, свою доброту, свой долг. Все, что делало его "великим " , теперь казалось ему отвратительным. Он был монстром, который сломал того, кого любил больше всего на свете. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал маленький, мягкий плюшевый барашек - подарок от Милка на его день рождения. Ванила схватил игрушку , прижал к себе, уткнувшись лицом в мягкий мех. Из его груди вырвался истошный всхлип. Он рыдал, сотрясаясь в безмолвных судорогах, обнимая плюшевую игрушку, которая была единственным напоминанием о тепле и близости, которые он потерял навсегда. И в этом рыдании было всё: боль, вина, отчаяние и полное, безраздельное осознание того, что он заслужил это одиночество. Он уткнулся лицом в мягкую шерстку, пытаясь вдохнуть его запах, пытаясь найти в нем хоть какое-то утешение. Он обнимал его крепко, слишком крепко, его пальцы впивались в игрушку, пытаясь удержать хоть что-то, что осталось от их любви. И тут это произошло. Слишком резкое движение. Послышался тихий, раздирающий звук рвущейся ткани. Он испуганно отнял игрушку от лица и увидел. На боку барашка, прямо там, где Ванила так крепко его сжимал, зияла небольшая, но заметная дыра. Из неё выглядывал белый синтепон. Игрушка была порвана. Ужас, чистый, первобытный ужас, охватил Ванилу. Он смотрел на порванного барашка, и он казался ему символом всего, что он разрушил. Он сломал Милка. Он сломал их отношения. И теперь он сломал даже эту невинную игрушку, единственное, что осталось от их любви: - О , нет... - прошептал Ванила - Нет, нет, нет... Он поднялся с пола, его ноги были ватными. Он побрел к своему рабочему столу, где всегда лежали нитки и иголки для мелкого ремонта. Его руки дрожали так сильно, что он едва смог взять барашка. Он сел за стол, положил игрушку перед собой. Иголка была тонкой, нитка - белой, под цвет шерсти. Ванила попытался продеть нитку в ушко иголки, но его пальцы не слушались. Они тряслись, как осиновые листья на ветру. Он пытался снова и снова, слезы заливали лицо , размыливая темноту . Наконец, после нескольких мучительных попыток, он смог продеть нитку. Он взял барашка в руки, его пальцы дрожали. Он попытался сделать первый стежок, но дрожащая иголка соскользнула, уколов его палец. Ванила вздрогнул. Из пальца выступила маленькая капелька алой крови. Он посмотрел на нее, и в его глазах отразилось отвращение к самому себе. Он был настолько неумелым, настолько беспомощным, что не мог даже зашить маленькую игрушку. Он попытался снова. Иголка снова соскользнула, уколов его в другой палец. Затем в третий. Его пальцы были исколоты, на них выступили маленькие капельки крови. Он смотрел на них, и его сердце сжималось от боли. Бесполезно.Он портит все в чему прикасается . Пьюр посмотрел на барашка. На его белой шерстке уже появились маленькие красные пятнышки от его крови. Он не мог этого допустить. Он не мог испачкать эту невинную игрушку своей кровью, своим отчаянием. С тяжелым вздохом Ванила осторожно положил раненного барашка на стол. Он отодвинул его подальше от себя, словно боялся, что его прикосновение снова принесет ему вред. Он смотрел на игрушку, глаза были полны слез. Он поднялся из-за стола, тело было тяжелым, как свинец. Он побрел к кровати, его шаги были медленными и неуверенными. Он лег, уткнувшись лицом в подушку, пытаясь заснуть, пытаясь забыться.Но сон не шел. Его разум был полон мыслей. Он думал о Милке, о его словах, о своей слепоте, о своем эгоизме. Он думал о том, что он во всем виноват, что он всё портит, что он не заслуживает ни любви, ни счастья. Он был святым королем, но в этот момент он чувствовал себя самым грешным и самым одиноким существом во всей вселенной. И эта мысль была самой страшной из всех. Он был сломлен. Полностью и бесповоротно. ... Два дня. Всего два мучительных, жалких , бесконечных дня Шадоу Милк провел в полном, абсолютном одиночестве, отгородившись от всего мира и уже сходил с ума . Он выбрал одно из самых дальних, самых забытых измерений Шпиля Обмана - измерение, где время текло медленно, а реальность была зыбкой, как мираж. Здесь не было ни эха шагов, ни голосов, ни даже шепота теней. Только он и эта оглушающая, всепоглощающая тишина.И эта тишина была хуже любого ада. После месяцев, проведенных рядом с Ванилой, когда их разговоры, поцелуи и смех никогда не умолкали, эта пустота казалась пыткой. Его уши, привыкшие ловить каждый вздох серебряннф ванильного короля, теперь слышали лишь биение собственного сердца - болезненное, рваное, полное обиды. Обида… Да, она все еще горела в нем раскаленным углем. Обида на Ванилу, на его слепоту, на его вечную "доброту" , которая оказалась холоднее стали. На его снисходительный взгляд, когда он говорил о исцелении. На то, что он стал очередным проектом, очередной душой, которую нужно спасти, а не живым, дышащим существом, требующим исключительной, неразделенной ни с кем любви. Но сейчас, в этой безмолвной темнице, Милк не хотел ни обвинять, ни выяснять отношения. Он был слишком измотан. Измотан болью, гневом и, что самое страшное, своей собственной слабостью. Как же тошно было ему от себя. От того, что он, Зверь Обмана, существо, которое никогда никому не доверяло, позволил себе так сильно привязаться. Позволил этому святому королю пробиться сквозь тысячелетнюю броню недоверия и поселиться в его сердце. И теперь это сердце разрывалось. Он не спал третьи сутки. Его глаза тускнели от усталости. Он пытался прогнать мысли о Ваниле. Пытался вспомнить, как жил раньше - один, самодостаточный, не зависящий ни от чьей любви. Но не мог. Образы навязчиво преследовали его: мягкая улыбка, тепло его рук, его низкий голос, шепчущий слова поддержки, даже его пресловутая "святость" , которая теперь казалась такой притягательной. Милк лежал свернувшись в калачик, пытаясь заснуть. Пытался забыться, чтобы хотя бы во сне не думать о нем. Но каждый раз, закрывая глаза, он видел его лицо. Чувствовал фантомное тепло его объятий. " Я не хочу быть брошенным щенком - твердил он себе - Я не буду ползать в его ногах. Не буду молить о внимании. Я больше никогда не позволю себе быть настолько уязвимым. Ошибка , такая страшная ошибка - отдать кому то свое сердце! Гордость, остатки его древней, звериной гордости, цеплялись за эти мысли, не давая ему сломаться окончательно. Они были последним бастионом его самозащиты. Но в то же время… О, как он хотел вернуться! Как же невыносимо сильно он хотел оказаться рядом с Ванилой. Не просто рядом, а в его объятиях, чувствовать его запах, его прикосновения. Он хотел снова запутаться в его волосах, целовать его губы до головокружения, слушать его тихое, размеренное дыхание. Он хотел снова быть тем, кого Ванила держал в руках, кого любил, кому шептал слова, которые, как Милк тогда верил, были предназначены только для него. Гордость кричала, что это унизительно, что это слабость, что он будет снова растоптан. Но другая, более глубокая, более отчаянная часть его души шептала: "Пусть. Пусть будет растоптан. Пусть будет унижен. Лишь бы быть рядом с ним. Лишь бы не одиночество ." Он ненавидел себя за эту зависимость. Ненавидел за то, что позволил себе стать настолько мягким, жалким , настолько привязанным. Ненавидел за то, что его вековая броня рассыпалась под светом Ванилы, оставив его голым и беззащитным. Ненавидел за то, что даже после такой боли, после таких горьких слов, он всё равно не мог перестать любить его. Пьюра надо презирать и ненавидеть , а не лежать, плача и пуская на него слюни! Его тело болело от напряжения и недосыпа. Голова гудела. Сердце казалось затянутым в ледяной капкан. Он попытался представить себя снова одиноким, снова злым, снова темным - таким, каким был тысячелетиями. Но этот образ теперь казался чужим, выцветшим. Он был Зверем, да. Но Ванила показал ему, что Зверь может быть любимым. Что тьма может быть принята светом. И теперь, когда этот свет исчез, тьма казалась не родной стихией, а могилой.Слезы, которых он не позволял себе пролить эти дни, жгли глаза. Он был слишком сильным, слишком гордым, чтобы плакать. Но внутренний крик был невыносим. Он хотел, чтобы Ванила нашел его. Хотел, чтобы он пришел и забрал его, даже если это означало снова быть снова "спасенным". Он хотел, чтобы Ванила доказал ему, что его любовь была сильнее его слепоты. Но он никогда не попросит об этом сам. Его гордость, эта проклятая, сломанная гордость, не позволит. Милк лежал, свернувшись клубочком, пытаясь обнять самого себя, но его руки не могли дать ему того тепла и утешения, которые он знал. Которые он узнал благодаря Пьюру. Только тот давал ему тепло и любовь. Больше всего на свете, сильнее, чем собственного дыхания, сильнее, чем магии, сильнее, чем жажды власти, он хотел вернуться к Ваниле. Но он не мог сделать первый шаг. Не мог. И это было его новым, самым жестоким проклятием. ... Ванила виноват . Древний не мог думать ни о чем другом. Он разбил его доверие, он сломал их отношения, он просто монстр. Пьюр не мог спать и работать, все что он мог себе позволить - и дальше винить себя во всем произошедшем. Он отвратителен. Он ничего не достоин. Ванила смотрел на лезвие поднесенное к предплечью. Нужно наказать себя. Но он ведь обещал зверю что никогда больше не будет этого делать. Нужно наказать себя . Неужели он не сможет сдержать ни одного своего обещания? ... В забытом измерении Шпиля Обмана Шадоу Милк метался, словно тигр в клетке . Его сознание было полем битвы, где сталкивались самые противоречивые чувства, разрывая его на части. Два дня и две ночи он не смыкал глаз, и усталость, которая должна была принести забвение, лишь обостряла эту внутреннюю агонию. Одно мгновение он ненавидел Ванилу. Ненавидел с такой яростью, что казалось, она испепелит его самого. Ненавидел его святость, его улыбку, его самодовольную доброту, которая оказалась лишь прикрытием для эгоизма. Как он мог быть так слеп? Как мог позволить себе снова доверять, снова открыться, только чтобы быть брошенным? Плюнь и забудь - шипел внутренний голос . Очередной лицемер, который обещает рай, а приводит в ад. Он проклинал его, проклинал каждую минуту, проведенную рядом, каждый поцелуй, каждое прикосновение, которые теперь казались предательством. Затем гнев сменялся мучительным оправданием. Но он не хотел этого, он просто такой добрый для всех , слишком занят миром… Милк вспоминал его уставшее лицо после долгих собраний, его искреннее стремление помочь каждому, его безграничную, хотя и порой слепую, любовь ко всем существам. Возможно, Ванила не хотел ему боли. Возможно, он просто не понимал, что такое быть любимым исключительно. Милк вспоминал, как Ванила засыпал в его объятиях, его глубокие, умиротворенные вздохи. Неужели это была игра? Неужели всё это было ложью? Нет, не могло быть. Его сердце, его проклятое, недоверчивое сердце отказывалось верить в такую подлость. И он хотел вернуться. Хотел вернуться в эти объятия, даже если это означало снова быть обманутым. Но стоило этой мысли прокрасться в его разум, как наваливался прошлый опыт, давя на него всей тяжестью веков. Ведьмы… Они тоже говорили, что любят. Очаровывали, обещали власть, признание, а потом, когда Милк отдавал им всё, они выбрасывали его, как ненужную игрушку. Оставляли одного, в своей собственной тени, чтобы он сам зализывал раны. И теперь Ванила, со всей своей святостью, оказался лишь очередным воплощением этого старого кошмара. И снова наступала волна тоски. Невыносимая, щемящая тоска по запаху Ванилы, по его голосу, по его рукам, которые могли быть такими нежными, такими сильными. Он скучал по их спорам, по его ворчанию, по его смеху, который иногда раздавался так неожиданно и искренне. Он скучал по тому, как Ванила смотрел на него, и в этом взгляде было не просто доброта, а что-то глубокое, уникальное, принадлежащее только им двоим. Потом гнев возвращался. Гнев на Ванилу за то, что тот заставил его почувствовать эту тоску. Гнев на себя за то, зверь ненавидел себя. Ненавидел за эту слабость, за эту привязанность, за эту невозможность быть снова полностью безразличным. Он ненавидел свою память, которая безжалостно подсовывала ему счастливые моменты, дразня и мучая. Он ненавидел своё сердце, которое, несмотря на все его проклятия, всё равно тянулось к Ваниле. Гордость боролась с сердцем. Сердце боролось с гордостью. Эта битва была невыносима, она сводила его с ума. Он не мог ни жить без Ванилы, ни вернуться к нему. Возвращение означало бы признание поражения, признание его слабости, риск быть снова растоптанным. Но оставаться здесь означало умереть от тоски. Милк мотал головой , пытаясь подавить желание вернуться. В голове пульсировала единственная мысль: Он так больше не может . Он был сломлен очередной ложью . Не только Ванилой, но и самим собой. Разорванный на части между желанием вернуться и страхом быть снова уничтоженным, он ощущал себя на краю пропасти, не зная, сможет ли он когда-нибудь снова найти землю под ногами. Эта неопределенность, эта внутренняя война была его самым страшным кошмаром, самым жестоким наказанием. И он был обречен на нее, пока не решится. Следующее утро принесло не облегчение, а лишь усилило муки. Солнечный свет, пробивающийся сквозь мутное стекло окна, казался издевательством. Он не нес с собой тепла, лишь подчеркивал холод и пустоту, которые теперь поселились в душе зверя. Это невыносимое одиночество, гнетущее, как тонны свинца, начало давить на него с такой силой, что казалось, оно вытеснит воздух из легких. Он думал. Думал так , что голова трещала. Думал о Ваниле, о их ссоре, о его словах. И вдруг, среди всего этого хаоса, проскользнула новая, еще более ужасная мысль: Может быть, это он во всем виноват? Может быть,он действительно заслужил такое отношение? Эта мысль была подобна ядовитой стреле, вонзившейся прямо в сердце. Ведь Ванила такой добрый, такой заботливый. Он старался, изо всех сил старался. А Милк… Милк был сложным. Неблагодарным. Требовательным. Он всегда требовал чего-то большего, всегда был недоволен. Он помнил, как Ванила старался , как заботливо кормил его, пока Милк представлял из себя тошнотворное нечто , как терпел его колкости и истерики. А он… он отверг его, растоптал его доверие, заставил его чувствовать себя ничтожным. Может быть, он действительно был слишком требователен? -мелькнула мысль. Может быть, он слишком многого ждал от человека, который пытается спасти весь мир? И тут Милка охватила очередная волна тоски. Тоски по Ваниле, по его голосу, по его присутствию. Тоски по той теплоте, которую он так опрометчиво отверг. Ему отчаянно хотелось, чтобы это одиночество прекратилось. Чтобы эта давящая пустота исчезла. Он начал сравнивать. Сравнивать то, что имел рядом с Ванилой, с тем, что имел сейчас. Одиночество. Оно было привычным. Оно было знакомым. Он прожил в нем тысячелетия. Оно не причиняло боли, не требовало ничего взамен. Оно было просто… пустым. Но оно было предсказуемым. Одиночество с Ванилой было другим. Оно было наполнено жизнью. Оно было шумным, страстным, иногда болезненным, но всегда - настоящим. Оно было полным объятий, слов, прикосновений, даже ссор. Оно было живым. Он вспоминал, как они засыпали, переплетясь телами, как Ванила шептал ему на ухо слова любви, которые заставляли его сердце трепетать. Вспоминал, как Ванила, уставший, но счастливый, искал покой в его объятиях. Вспоминал их смех, их споры, их страсть. И он понял. Почти по всем параметрам, каким бы болезненным оно ни было, одиночество рядом с Ванилой одерживало верх. Да, оно причиняло боль. Оно заставляло его чувствовать уязвимость, страх предательства. Но оно также наполняло его чувством значимости, чувством того, что он не просто пылинка в бесконечной вселенной, а существо, ради которого кто-то готов изменить свой мир. Сейчас, в этой абсолютной изоляции, Милк понял, что привычное одиночество, которое он так ценил, было лишь привычкой. Одиночество же с Ванилой было выбором. Выбором, который он сам же и отверг. И это было самым страшным. Он сам оттолкнул ту единственную нить, которая связывала его с жизнью, с теплом, с любовью. Теперь ему действительно было невыносимо. Невыносимо без Ванилы. Он хотел вернуться. Хотел бросить свою гордость, свои обиды, свои страхи и просто побежать к Пьюру. Обнять его, прижаться к нему и сказать, что он так больше не может. Пусть Ванила обнимет его ,пусть Милк снова почувствует себя нужным, любимым. Но что-то всё ещё держало его. Страх. Страх, что Ванила отвергнет. Страх, что он снова будет брошен. Страх, что он не сможет вынести этой боли снова. Он был пойман в ловушку собственных сомнений и боли. Его сердце отчаянно тянулось к свету, но разум, израненный прошлым, удерживал его в плену мрака. И в этой дилемме, в этой невыносимой борьбе между желанием и страхом, Милк продолжал тонуть, всё глубже погружаясь в пучину собственного отчаяния. ... Ночь в Ванильном замке была тихой, но эта тишина не приносила покоя; она была тяжелой, густой и липкой, как остывающая смола. Ванила спал беспокойно, его сознание блуждало в лабиринтах собственного чувства вины, где каждый поворот возвращал его к искаженному болью лицу зверя. Он проснулся внезапно. Не от резкого звука и не от кошмара, а от физического ощущения чего-то чужеродного. По его коже пробежал ледяной озноб. Воздух в спальне, обычно наполненный ароматом сухих трав и ванили, вдруг стал резким, колючим и пронзительно холодным. Древний медленно, с трудом преодолевая оцепенение, приподнялся на локтях. Сердце в его груди совершило кувырок, а затем замерло, пропуская несколько ударов. Балконные двери, которые он собственноручно запер на все засовы перед тем, как забыться в тяжелом сне, были распахнуты настежь. Тяжелые бархатные шторы яростно бились на ветру, словно крылья раненой птицы, впуская внутрь серебристый лунный свет и ночную прохладу. А там, на самом краю, на границе между теплом комнаты и бездонной ночью, стоял он. Шадоу Милк выглядел так, словно прошел через все круги собственного ада. Его синие волосы, всегда уложенные с долей безумного изящества, теперь спутанными прядями падали на лицо, развиваясь на резком ветру. Но страшнее всего был его вид - он казался не просто уставшим, он выглядел изможденным до предела, опустошенным, как выгоревшая свеча. В его позе не было ни грамма привычной дерзости или высокомерия : он стоял, чуть ссутулившись, неподвижно глядя вглубь комнаты. Ванила, не помня себя, соскочил с кровати. Его босые ноги коснулись холодного пола, и он сделал порыв броситься вперед, сократить это расстояние, упасть на колени, обнять, согреть… но замер. Он застыл всего в паре шагов от постели, не в силах сделать больше ни движения. Чувство вины, которое не отпускало его ни на секунду, теперь вонзилось в него с новой силой. Он смотрел на Милка и видел в каждой черточке его лица результат своего предательства. Имел ли он право приближаться? Имел ли он право касаться того, кого он так бездумно сломал? Ванила чувствовал себя недостойным даже этого молчаливого присутствия. Его руки, всё еще сжимавшие край ночной рубашки, дрожали. Милк не шевелился. Он молча смотрел на Ванилу, и в его глазах, отражавших лунный свет, читалась такая запредельная, такая нечеловеческая тоска, что воздух между ними, казалось, начал вибрировать. В этом взгляде было всё - и горечь обиды, которая еще не зажила, и невыносимый страх быть отвергнутым снова, и та самая дикая, первобытная потребность в другом человеке, которую невозможно заглушить никакой гордостью. И не было в мире больше ничего другого. Только ветер, холод и два сердца, бьющихся в один такт невыносимой, всепоглощающей тоски.