Омерта для двоих

      Запах смерти был липким.       Он обволакивал, просачивался сквозь щели в половицах, въедался в шторы, которые никто не открывал уже недели. Даниэль стоял на пороге дома своей сестры и чувствовал, как этот запах оседает на языке — горький, сладковатый, с привкусом крови и старого виски.       Он знал, что Кьяра больна. Но не знал, что в один день — в этот день болезнь начнет настолько сильно прогрессировать, что в ее жизни все померкнет и встанет на задний план. Она хоть когда-то болела? Жизнерадостная, добрая, красивая дама с большим сердцем, отдающая все свое тепло и заботу окружающим, своему мужу и ребенку. И когда в один день она позвонила и прошептала ему в трубку: «Забери её. Спаси её», в её голосе было нечто большее, чем просто болезнь. Там было отчаяние, которое он не мог игнорировать.       Он приехал.       В прихожей было темно. Где-то в глубине дома тикали часы — громко, навязчиво, как отсчёт перед казнью. Даниэль прошёл по скрипучим половицам коридора мимо кухни, где на столе стояла наполовину пустая бутылка виски и грязная кружка. Он знал, чей это виски…       Он вошёл в гостиную и замер.       Там Кьяра лежала на полу.       Она была в том же старом халате, в котором он видел её в последний раз. Даниэль всегда говорил и дразнил Кьяру, когда она отказывалась от нового халата, примечая, что ее муж Маттео недоразвитый кусок мяса не покупает ей новую одежду — вызывало у него отвращение и враждебность к нему… И сейчас её глаза были открыты, но в них ничего не отражалось. Шея была неестественно вывернута, под головой растекалось тёмное пятно — кровь смешалась с пылью на старом паркете.       На диване в гостиной, сжимая в руке почти пустую бутылку, сидел Маттео, вальяжно раскинувшись на просиженном тёмно-бордовом диване.       Он поднял на Даниэля мутные, пьяные глаза и усмехнулся. — О, братан пожаловал. — Его голос был хриплым, как у прокажённого. — Поздно. Она уже не дышит. И знаешь, что? Она сама напросилась. Орала, как резанная свинья, что я зверь, что я убью её дочь... — он икнул и пьяно засмеялся. — Но... я убил её.       Даниэль не сказал ни слова.       Он вытащил пистолет — тот самый, который всегда носил с собой, — и выстрелил Маттео в лоб.       Звук выстрела был глухим, как удар грома в тесной комнате. Тело Маттео дёрнулось и завалилось на бок, бутылка выпала из руки и покатилась по полу, расплёскивая остатки виски.       Тишина.       Теперь в доме было два трупа и один живой.       Даниэль убрал оружие и перешагнул через тело сестры. Он не смотрел на неё. Он не мог. Он знал, что если остановится и посмотрит на нее, то ничего не произойдет. Даниэль слишком привык встречаться лицом к лицу со смертью и потухшими глазами трупов, особенно родственников… Его братья были жестоко убиты на его глазах, как и отец.       Вместо этого он пошёл в конец коридора. Туда, где была маленькая комната.       Деревянная дверь, покрашенная в розоватый оттенок, была приоткрыта. Он толкнул её плечом, и скрип петель разрезал тишину, как ножом.       В едва освещенном помещении сидела в углу — она.       Маленькая. Хрупкая, как сухая ветка. Босая, в грязной футболке, которая висела на ней как тряпка. Волосы — тёмные, спутанные — падали на лицо, скрывая его почти полностью. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него так, будто он был призраком или палачом. На ее одной ноге был шерстяной носок, а второй — потерян явно где-то в уголках этого опустевшего дома. Ее глубокие синие глаза выглядывали из под темных локонов волос и смотрели на Даниэля. Эти синие глаза были самыми яркими. Самыми чистыми. Напуганными. Но невинными.       Она не плакала. Она не дрожала. Только руки — её маленькие руки — сжимали колени так сильно, что побелели костяшки, а кожа покраснела под ними.       Он не знал, слышала ли она выстрел. Но по её расширенным зрачкам он понял — да. Слышала. И теперь ждала, что он сделает то же самое с ней.       Даниэль медленно опустился на корточки. Подошвы ботинок тихо скрипнули по старому полу. — Ты Кэтрин? — спросил он.       Она моргнула. И всё.       Тогда он протянул руку. Медленно. Ладонью вверх — жест, который должен был означать я не трону тебя, я пришёл с миром. Он понятия не имел, понимала ли она этот язык. Но в её глазах — огромных, синих, как два морских омута — он увидел страх. И надежду. И недоверие. — Я твой дядя, если помнишь меня… И я пришёл забрать тебя.       Она не сдвинулась. Она смотрела на его руку так, будто та могла превратиться в змею и укусить. Потом на его лицо. И он понял, что она ищет в его глазах ту же жестокость, к которой привыкла.       Он не отводил взгляд.       Прошла минута. Или вечность. Тиканье часов в коридоре звучало как удары молота. Он не двигался, не говорил, не настаивал. Он просто ждал, пока она решит.       И тогда он сказал негромко, почти шёпотом: — Твоя мама попросила меня прийти. Она сказала, что ты хорошая девочка.       Это была ложь. Кьяра не успела сказать таких слов. Но он видел, как в глазах Кэтрин что-то дрогнуло, как она на мгновение задержала дыхание. Словно это было первое доброе слово, которое она услышала за много дней.       Она медленно, с трудом поднялась. Кости её тела, казалось, скрипели, когда она выпрямилась. Она сделала шаг вперёд — босая ступня коснулась холодного пола. Остановилась. Снова посмотрела на его руку.       И вдруг вложила свою маленькую, ледяную ладошку в его грубую, тёплую ладонь.       Сердце Даниэля пропустило удар.       Он почувствовал, как её пальцы сжались в его ладони — слабо, но цепко, словно она держалась за край обрыва. Он поднялся, и она пошла за ним, бесшумно, как тень, как маленький призрак, которому не суждено было здесь остаться.       На выходе из комнаты она обернулась. Посмотрела на шкаф, из которого торчала сломанная кукла. Её взгляд задержался на игрушке на мгновение — и она снова повернулась и пошла за ним.       Он вывел её из дома. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась, подняв лицо к свету, словно впервые видела его. Ветер шевельнул её грязные волосы, и она втянула воздух — глубоко, будто пробовала его на вкус.       У машины, черного «Мерседес», стоял его водитель — молодой парень по имени Том, который никогда не задавал лишних вопросов, а исполнял свое дело. Он открыл заднюю дверцу и Кэтрин забралась внутрь. Села ровно, сложила руки на коленях и застыла, как статуэтка, которую поставили на полку.       Даниэль кивнул Тому и сел на переднее сиденье. В зеркало заднего вида он видел её лицо — бледное, с огромными глазами, в которых ещё теплился тот самый страх, который она носила в себе, как ношу.       Она не знала, что её спасение уже началось. Она знала только, что один кошмар закончился. Но другой — неизвестный, пугающий — только начинался.       Даниэль не знал, что делать с этим маленьким существом, которое доверило ему свою руку. Но он знал одно: он не позволит никому причинить ей боль.       Никогда.       И в ту секунду он не знал, что это обещание станет его спасением и его проклятием.