Омерта для двоих

      Особняк Хэмфорда жил своей громкой, но размеренной жизнью даже ночью...       Где-то внизу на первом этаже, старинные напольные часы отбивали каждый час — их мерный, тягучий звон просачивался сквозь стены, смешиваясь с шелестом листвы за окнами и едва слышным гулом города за высоким забором. Лунный свет серебрил паркет в коридорах, и тени от кружевных штор ложились на пол длинными, причудливыми узорами, похожими на ветви деревьев или спутанные волосы.       На третьем этаже, в спальне с высокими лепными потолками и кроватью под балдахином из бледно-голубого шёлка, лежала Кэтрин.       Она не спала.       Она лежала на боку, поджав колени к груди, и смотрела на стену, где лунный свет рисовал размытые, дрожащие пятна. Спать не хотелось — внутри жил тот странный, щекочущий страх, который она не могла объяснить. Он приходил всегда, с тех пор как она помнила себя. Сначала — в том доме, где пахло виски, сигаретным дымом и криками. Теперь — здесь, в тепле и безопасности, но страх остался. Он просто притаился, как зверь в тени, и ждал, когда она останется одна.       Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. Рядом с кроватью, на прикроватном столике, горел ночник — маленький керамический домик с тёплым оранжевым светом внутри. Мария — старушка с добрым сердцем и чего теплыми руками, всегда зажигала его перед сном, потому что знала: Кэтрин боится темноты. Боится с детства, когда Маттео запирал её в детской спальне, чтобы она угомонилась или перестала плакать и легла спать.       Кэтрин повернулась на другой бок и вдруг замерла.       Сквозь приоткрытое окно донесся звук — далёкий, но отчётливый. Гул двигателей. Лязг металла. А затем — скрип тяжёлых кованых ворот, медленно открывающихся на въезде.       Её сердце пропустило удар.       Она медленно села, одеяло сползло с плеч, обнажая тонкую ночную белоснежную сорочку. Босиком, почти не дыша, она подошла к окну и отодвинула край тяжёлой портьеры.       Там, внизу, освещённая желтоватым светом фонарей, разворачивалась картина, от которой по спине пробежал холод.       Три чёрные иномарки — огромные, блестящие, словно хищные звери — стояли у самого входа. Двигатели тихо урчали, выхлопные газы растворялись в ночном воздухе. Из машин выходили люди в строгих костюмах. Кэтрин узнала охрану Даниэля — они двигались быстро, слаженно, без лишних слов, как отлаженный механизм. Двое проверили периметр, третий открыл заднюю дверцу центральной машины.       Из неё вышел Даниэль.       Кэтрин задержала дыхание.       Он был в чёрном пиджаке, который сидел на нём как вторая кожа, подчёркивая широкие плечи и жёсткий, хищный силуэт. Свет фонарей падал на его тёмные, небрежно зачёсанные назад волосы — несколько прядей выбились и упали на лоб, касаясь бровей. На левом виске, чуть ниже линии роста волос, виднелся край чёрной татуировки — дракон, сворачивающийся кольцами. Другой, тигр, угадывался на шее, скрытый воротником рубашки.       Он выглядел... опасным. Даже на расстоянии, даже в полумраке, Кэтрин чувствовала это кожей — ту холодную, режущую ауру, которая окружала его всегда, когда он возвращался с «работы».       Он сжимал телефон в правой руке. Его голос — резкий, рубленый, как удар хлыста — разлетался по пустынной улице. Кэтрин не слышала слов, но видела, как напряжены его плечи, как сжата челюсть, как его пальцы впиваются в корпус телефона. Он был зол. По-настоящему зол, той яростью, которая у него всегда заканчивалась чьей-то смертью.       Рядом с ним, чуть позади, стоял Майк Уилсон — высокий, в сером костюме, с бесстрастным лицом, как у статуи. Он слушал, не перебивая, не двигаясь, ждал, когда босс закончит. И когда Даниэль отнял телефон от уха, Майк шагнул ближе, готовый принять приказ.       Даниэль сказал ему что-то быстро — Кэтрин видела, как двигались его губы, как он резал воздух рукой, отдавая указания. Майк кивнул, сел в одну из машин, и через мгновение чёрные автомобили бесшумно выкатились за ворота, оставив после себя только запах бензина и тягучую, напряжённую тишину.       Даниэль остался один.       Он постоял несколько секунд, глядя вдаль, затем развернулся и направился к особняку. Его шаги были тяжёлыми, уверенными — каблуки ботинок глухо стучали по брусчатке, разносясь по ночному саду.       Кэтрин отпрянула от окна.       Её сердце колотилось где-то в горле, и она чувствовала, как дрожат пальцы, вцепившиеся в край шторы. Она знала Даниэля два года, знала, что он её дядя, что он спас её, что он никогда не причинял ей боли. Но каждый раз, когда она видела его таким — холодным, властным, с этим стальным блеском в серо-голубых глазах — внутри неё просыпался тот самый животный страх, который она носила в себе с рождения.       Она услышала, как открылись парадные двери. Тяжёлый, глухой звук, разнесшийся по первому этажу, как выстрел.       И Кэтрин побежала.       Она выскользнула из спальни, босиком ступая по прохладному паркету, который пах воском и лаком. Ноги несли её к винтовой лестнице — её любимой, с коваными перилами, завивающимися в спираль, которая уходила вниз, к просторному холлу первого этажа. Она остановилась на верхней площадке, выглянула из-за поворота, и замерла.       Она видела его.       Даниэль стоял в холле, спиной к ней. Широкие плечи, очерченные тканью дорогого черного пиджака, под которой угадывались мышцы. Он снимал пиджак — движения были резкими, нервными. Он повесил его на деревянную вешалку у входа, затем подошёл к большому зеркалу в тяжёлой дубовой раме. Остановился.       Кэтрин видела его отражение в зеркале.       Его лицо было напряжённым: скулы заострились, на лбу залегла глубокая морщина, а глаза смотрели в зеркало с той же холодной пустотой, с которой он смотрел на своих врагов. Он провёл рукой по волосам, убирая упавшую прядь, а она неряшливо снова выпала, и поправил воротник рубашки.       И замер.       На белоснежном воротнике, прямо у шеи, расплылось тёмное, ещё влажное пятно. Кровь.       Кровь на его рубашке.       Кэтрин почувствовала, как воздух выходит из лёгких, как сердце падает куда-то вниз, в пустоту живота. Она видела кровь только один раз в жизни — тогда, в том доме, когда мама лежала неподвижно на полу, а из-под её головы растекалась тёмная, вязкая лужа. Тот же цвет. Тот же запах — металлический, тошнотворный — казалось, дошёл до неё даже сейчас, через два года и через этажи.       Она хотела отвести взгляд, но не могла. Словно приклеилась к этому пятну, как муха к липкой ленте.       И вдруг Даниэль поднял глаза. Не поворачивая головы, он смотрел прямо на неё — через зеркало, через отражения, через всю эту пугающую тишину. Их взгляды встретились.       Кэтрин застыла, приросла к месту.       Он знал, что она здесь. Он видел её. И на его губах, в отражении, мелькнула тень — не улыбка, скорее лёгкое, едва заметное движение, которое могло означать только одно: я вижу тебя.       Она рванула назад, развернулась и побежала по коридору. Прочь. Спрятаться. Исчезнуть. Ноги скользили по паркету, сердце колотилось в рёбрах, и она понимала, что бежать — плохая идея. Что он всё равно её найдёт. Что он всегда находит.       Она влетела в малую гостиную и, не думая, нырнула за старый зелёный диван, накрытый тяжёлым шёлковым покрывалом, расшитым золотыми нитями. Покрывало свешивалось до пола, образуя уютный, тёплый шатёр. Она забилась в угол, обхватила колени руками и замерла, пытаясь дышать тихо, неслышно.       Сердце стучало в ушах.       А внизу, в холле, Даниэль усмехнулся в пустоту, глядя, как она исчезает за поворотом. Какая же она ещё глупая. И смешная. И... единственная, кто может заставить его улыбаться после того, что он сегодня сделал.       Он расстегнул пуговицы на рубашке, стянул её через плечи. Запах пороха, металла и чужой крови смешался с запахом его свежего одеколона. Обнажив свои подтянутые отточенные мышцы, по его торсу и спины обвивались крупные замысловатые черные татуировки дракона и тигра. Он бросил рубашку в корзину для белья в ванной — на стирку, да и плевать, — взял с вешалки свежую, белоснежную, хрустящую, надел её, застегнул пару пуговиц, пригладил волосы снова.       Теперь он был готов играть. —       На первом этаже было тихо. Только часы тикали в углу, да где-то на кухне тихо звенела посудой ночная прислуга. Даниэль прошёл через холл, заглянул в гостиную — пусто. Заглянул в библиотеку с высокими стеллажами и кожаными креслами — пусто. Он усмехнулся, чувствуя, как внутри просыпается что-то почти забытое — азарт охотника, только без крови.       И тогда он вышел в малую гостиную.       Остановился на пороге и прислушался. Где-то в углу, у камина, стоял тот самый старый зелёный диван с мягкими подушками и тяжёлым шёлковым покрывалом. Покрывало слегка колыхалось, хотя окна были закрыты.       Даниэль улыбнулся — той тёплой, почти нежной улыбкой, которую никто из его людей никогда не видел, — и подошёл ближе. — Интересно, где же моя племянница? — сказал он вслух, чуть громче, чем нужно. — Потерялась, наверное. А я так хотел ей сказать, что скучал...       Тишина.       Он присел на корточки рядом с диваном, положил ладонь на край покрывала, натянул его, приподнимая край. — Ай, — сказал он наигранно. — Тут кто-то есть?       Из-под покрывала показались два синих глаза. Большие, внимательные, смотревшие на него с настороженностью. Он видел в них страх, но также — что-то живое, что-то детское, что пока ещё теплилось внутри этой маленькой девочки, несмотря на всё, что она пережила. — Привет, — сказал он мягко. — Ты решила поиграть в прятки?       Кэтрин молчала. Она смотрела на него, сжимая в ладошках край покрывала, и её дыхание было прерывистым, неровным. Даниэль протянул руку и убрал край с её головы, позволяя ей показаться полностью.       Она сидела на полу, обхватив колени руками. Тёмные волосы растрепались по плечам, на правой щеке, прямо под глазом, виднелась маленькая родинка. Сейчас она была просто испуганным лесным зверьком, который не знает, чего ожидать от этого большого, сильного человека, стоящего перед ней.       Даниэль сел на пол рядом с ней — прямо на паркет, не боясь испачкать дорогие брюки. Он вытянул ноги, прислонился спиной к дивану и повернул голову, чтобы видеть её лицо. — Ты чего не спишь? Уже поздно, — спросил он.       Она отвела взгляд. И заикаясь — всегда заикаясь, когда нервничала, — прошептала: — Я... я не могла у-уснуть. — Плохой сон? Она покачала головой. Нет. Не сон. Просто страх. Тот, что всегда внутри, что просыпается, когда она остаётся одна в темноте.       Даниэль вздохнул. Он знал это чувство. Он носил его в себе много лет. Просто научился не показывать. — Ладно. — Он повернулся к ней, стараясь говорить мягче, чем привык. — Расскажи, как дела в школе. Мария говорила, у тебя с математикой проблемы.       Кэтрин сжалась. Она ненавидела этот вопрос — он требовал от неё говорить, а говорить она боялась. Особенно с ним, потому что она не хотела разочаровать его. Он спас её, он дал ей дом, и она должна быть хорошей, идеальной, безупречной. А если она скажет что-то не так, он может... что? Рассердиться? Уйти? Оставить её? Или, что хуже —ударить ее?       Она не знала, что страшнее. — У нас... к-контрольная была, — выдавила она, не поднимая глаз. — И как? — Я... я п-получила... ч-четыре.       Даниэль улыбнулся. — Четыре — это хорошо. — Н-но... можно было... на пять, — прошептала она, и в голосе её послышалась горечь. — Я з-забыла... формулу.       Она теребила край ночной сорочки, и Даниэль видел, как дрожат её руки. Маленькие, тонкие пальцы, которые сжимали ткань так сильно, что побелели костяшки. — Кэтрин, — позвал он негромко.       Она не подняла взгляд. — Посмотри на меня, — сказал он.       Она медленно, с огромным усилием, подняла глаза. И встретилась с его серо-голубыми глазами, в которых сейчас не было холода. Только усталость и нежность, которую она не могла распознать.       Он протянул руку и чуть коснулся её плеча — легко, как будто она была из стекла. — Ты в безопасности, — сказал он. — Ты всегда в безопасности. Запомни это.       Она не ответила. Но её плечи чуть расслабились. И где-то глубоко внутри, под слоями страха, мелькнула искра — та самая, что заставляла её каждый раз возвращаться к нему, когда он приходил домой.       Они сидели так несколько минут. В тишине. Под тиканье часов и шелест листвы за окном. Мир за стенами особняка был жестоким и кровавым. Но здесь, в этой маленькой гостиной, Даниэль Хэмфорд был просто дядей, который пытался согреть маленькую девочку. — Ну что, — сказал он наконец, поднимаясь и протягивая ей руку. — Пора спать. Завтра в школу.       Она взяла его руку — маленькая, холодная ладошка в его большой, тёплой ладони. Он помог ей встать, и она пошла за ним, как тень, бесшумно ступая по паркету.       Он довёл её до лестницы, подождал, пока она поднимется на несколько ступенек, и вдруг спросил: — Ты видела меня у зеркала?       Она замерла. Сердце снова забилось быстрее. Она не знала, что ответить. Правду? Но правда значила, что она подсматривала. А ложь — что она солгала ему...       Она сжала перила и едва слышно прошептала: — Я... я просто... х-хотела увидеть тебя. Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё снизу вверх, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. — Иди спать, тыковка, — сказал он.       Она кивнула и побежала наверх.       А он остался стоять внизу, глядя ей вслед, и чувствуя, как где-то в груди, под слоями льда и стали, прорастает что-то, чему не должно быть места в его мире. Он не знал, что это. И не хотел знать.