Долгий путь к свободе

Новый Орлеан Утренний туман с озера Пончартрейн еще не рассеялся, когда Эжен прибыл к знаменитым Дуэльным дубам. Он оказался здесь первым и поэтому с любопыством осматривался. Уединенная окраина города, засаженная вековыми дубами, произвела на него впечатление. Многие из них наверняка помнили первых поселенцев. Длинные ветви могучих деревьев, поросшие испанским мхом, свисали до самой земли и таким образом создавали естественные «дуэльные залы», скрытые от посторонних глаз. Лоран Деламар еще по пути успел рассказать Эжену, что, несмотря на формальный запрет дуэлей, место это настолько популярное, что иногда тут проводится до десяти поединков в день, которые собирают множество зрителей. Эжен отвечал ему в тон — вежливо, с видом человека, который приехал сюда из праздного желания полюбоваться природой, а не рисковать своей жизнью. Впрочем, сам Эжен никогда не думал о дуэлях в таких категориях. Он прекрасно умел обращаться с оружием. Правда, в Луизиане ему, иностранцу, сначала показалось диким, что можно быть вызванным на дуэль не только, когда серьезно задета честь, но и из-за пустяка, вроде глупого замечания об одежде. Но, раз уж он здесь и хочет связать свою судьбу с «Парижем на Миссисиппи», то Эжен собирался показать местному высшему обществу, что он — человек чести и способен свою честь защитить. Кроме Лорана Деламара, Эжена сопровождали еще несколько человек: доктор, как было положено по обычаю, второй секундант — из влиятельных в Новом Орлеане американцев, камердинер Эжена — Жан-Поль, и Джозеф, его грум и кучер. — Очень благоразумно с вашей стороны: выбрать по секунданту от каждого лагеря. Это произведет хорошее впечатление, — сказал ему Деламар, вглядываясь вдаль. Где-то в конце дороги, пока что далеко, показался экипаж. — Интересный выбор слова — «лагерь», — усмехнулся Эжен. — Когда вы поживете в Новом Орлеане чуть дольше, то оцените правильность моего выбора. Если, конечно, эта дуэль окончится благополучно для вас. — Не беспокойтесь, месье Деламар. У нас еще будет возможность обсудить языковые нюансы. Деламар, казалось, был из того сорта людей, которые ни к чему не относятся серьезно. Эжен отвечал ему в тон и старательно делал вид, что его совсем не раздражает ожидание. Вообще-то, он собирался как можно скорее покончить с дуэлью и отправиться на свою плантацию. Ведь сегодня воскресенья, а это значит… Его мысль была прервана подъехавшим экипажем: полковник Борегар прибыл со своими секундантами. Деламар и второй секундант Эжена оживились и направились им навстречу. По обычаю они должны были договориться обо всем. Разумеется, примирение было невозможно, поэтому сразу перешли к условиям. Эжен, как оскорбленная сторона, выбрал шпаги. Судя по лицу полковника, тот до последнего момента рассчитывал настоять на пистолетах и сейчас начал нервничать. На лице Эжена не отразилось ни одной эмоции, но мысленно он усмехался, разглядывая Борегара и сравнивая его с собой. Сам Безансон прибыл в простой белой рубашке и темных брюках. На нем не было ничего, что могло бы стеснять движения. А Борегар, с своем тяжелом сюртуке и сорочке с жестким крахмальным воротничком, явно не рассчитывал на серьезный бой. Думал, что легко справится с «парижским щёголем». Что ж, тем хуже для полковника. — Условие месье Борегара — до первой крови, — тихо сказал ему подошедший Деламар. — До неспособности продолжать бой, — отчеканил Эжен. — Будьте добры, передайте полковнику, что я настаиваю. Наконец, прозвучала команда и противники сошлись. Борегар не стал тратить время на церемонии. Он сразу сделал тяжелый шаг вперед, пытаясь подавить Эжена разницей в их габаритах. «Как знакомо и как скучно», подумал Эжен. Полковник наступал, его шпага двигалась размашисто, почти как кавалерийская сабля, к которой он явно привык. Резкий мощный удар сверху вниз рассек воздух: Борегар надеялся выбить оружие из «хрупкой» руки Безансона. Эжен не стал блокировать удар: в этом случае сила против силы была бы бессмысленна. Страха в нем не было, скорее приятное волнение, ведь Эжен был уверен с своем мастерстве. В уме он уже выстроил примерную тактику. «Рarade de dérobement», едва заметное круговое движение кистью, да, это то, что нужно: клинок Борегара соскользнул в пустоту, разрубая воздух, мощная фигура полковника пошатнулась. Эжен же не двинулся с места, лишь слегка сместив корпус. Еще несколько подобных выпадов, которые Эжен изящно отбил, и полковник начал злиться. Он сделал целую серию быстрых выпадов, наступая. Эжен ускользал, будто танцуя. Да поединок и был для него своего рода танцем. В отличие от тяжело дышащего Борегара, чье лицо начало покрыватьься потом, Безансон был полон сил. Он почти не двигался выше пояса, но шпага Эжена создавала непроницаемый кокон вокруг него. Борегар, видимо, теряя терпение, решился на flèche . Он вложил весь свой вес в один колющий удар в грудь. Эжен почти ждал этого. Все же, подобные противники, слишком рассчитывающие на превосходство в силе, очень предсказуемы, особенно если их раздразнить. — Volte, — прошептал он еле слышно, быстро поворачиваясь на одной ноге и уходя с линии атаки. — Riposte! В тот же миг его шпага, тонкая как игла, нашла незащищенное место. Шпага Борегара со звоном упала на траву, тот схватился за раненую руку. Удар пришелся в правое плечо и теперь полковник вряд ли когда-либо сможет действовать ей, как прежде. А на Юге мужчина, не способный держать пистолет, шпагу или хлыст, теряет половину своего авторитета. Доктор проверил рану и подтвердил: полковник явно неспособен продолжать дальше. — Вы могли меня убить, — сжимая зубы от боли, прорычал Борегар. — У вас были все шансы! Почему вы этого не сделали, черт возьми?! Доктор уже занимался его ранением, усадив полковника на траву под сенью дуба. — Мог бы, — Эжен вытер клинок шелковым платком и передал шпагу Джейкобу, — но разве это научило бы вас хорошим манерам? А теперь правая рука будет каждый день напоминать вам, насколько они важны, месье Борегар. Слегка поклонившись, Эжен направился к своему экипажу. Он покинул место дуэли рука об руку с секундантами, как того требовала традиция. Эжен очень надеялся, что слухи разлетятся быстро и после этой дуэли уже никто не посмеет назвать его «хрупким» или «неженкой» в лицо. Впрочем, он был готов, если надо, снова доказать свое мужество. Эжен автоматически поддерживал светскую беседу со своими секундантами и доктором и вздохнул с облегчением, когда расстался с ними и больше можно было не держать лицо. У него впереди была встреча, которой он с нетерпением ждал всю неделю.

***

От Нового Орлеана до Domaine Royal, плантации, ставшей Эжену новым домом, было около полдня пути. Он поудобнее устоился в экипаже, стараясь утихомирить свое нетерпение. При всем желании, ускорить прибытие было невозможно, разве что вконец загнав лошадей. Дорога вилась между возделанных полей: кукуруза, хлопок и сахарный тростник сменяли друг друга. Эжен помнил, какое потрясающее впечатление произвела на него эта местность в самый первый раз. Сама природа казалась сказочной: цветущие магнолии с огромными, будто восковыми, цветами, жутковатый испанский мох, свисавших с деревьев длинными плетьми, напоминающими щупальца какого-то морского чудовища, бескрайние хлопковые поля, будто бы покрытые снегом. Тут даже солнце было не таким, как в Иль-де-Франс — оно не ласкало кожу редкими лучами, а грозилось выжечь ее дотла, а воздух с непривычки давил своей влажностью. Диковинные растения, леса — настоящие джунгли, аллигаторы и змеи, о которых Эжен только читал в книгах, а теперь вполне мог бы подстрелить на охоте, если бы захотел. Местное общество тоже отличалось от того, к чему он привык. Как человек светский, Безансон не выдавал своих истинных чувств новым знакомым. Но он бы соврал, если бы сказал, что его совсем не забавляет местный диалект французкого: витиеватые устаревшие фразы, которые привели бы в восторг дедушку Эжена, а у него самого вызывали внутреннюю улыбку. Преклонение перед Парижем как метрополией, осознание своей собственной провинциальности и одновременно — превосходства над «неотесанными американцами» стало еще одним забавным открытием. Знатные люди посылали своих детей учиться в Париж, ставили им «правильное» произношение, осознавали свое отставание от Европы — и в то же время считали себя проводниками высокой культуры на Диком Западе. Но не это было самым удивительным. Эжен, проникшийся духом 1848 года, сначала был шокирован тем, насколько креолы были привержены иерархии. А как они любили пышные титулы! Кого ни возьми, обязательно увидишь потомка древнего рода! Эжену, искренне верящему, что все люди рождаются равными и свободными, после первого шока не захотелось оставаться в Новом Свете. В Париже он видел баррикады, слушал речи Ламартина и жал руку Виктору Гюго. И от всей души верил, что здесь и сейчас, на баррикадах, создается новый, лучший мир. А тут, в стране, которая объявила себя светочем свободы, человек мог совершенно легально владеть другими людьми. И делал это с полным осознанием своего права. Эжена это отвращало. Он решил, просто продать все имущество дяди и вернуться в Париж. Но все изменил первый же визит в Domaine Royal. И дом, и земля внушали уважение: несмотря на некоторый упадок, поля хорошо возделывались, а особняк если и требовал ремонта, но совсем небольшого. Но главное, что перевернуло его мир — это люди. Около трехсот полевых рабочих и еще полсотни, работавших в доме, конюшне, прачечных и прочих службах. Человеческие существа, обладающие бессмертной душой, но занесенные в опись как движимое имущество. В день прибытия, когда он, утомленный долгой дорогой и непривычным климатом, вышел из кареты, домашние рабы уже ждали нового хозяина, выстроившись у крыльца в шеренгу. Мужчины, женщины, подростки, все с одинаковым выражением на темных лицах: готовности к худшему и безысходности. В этот момент что-то изменилось в его душе. Эжен был горячим сторонником отмены рабства и ликовал, когда это все-таки произошло. Но теперь он нес ответственность за эти три с половиной сотни человек. И здесь, в отличие от Парижа, где медленно, но верно одерживали победу реакционные силы во главе с Луи-Наполеоном Бонапартом, у Эжена была реальная власть что-то изменить. Хотя бы на этом небольшом клочке земли. Он быстро понял, что свои настоящие убеждения лучше держать при себе, а для общества найти подходящие и понятные причины. Постройка новых, крепких хижин с печками и застекленными окнами, подальше от заболоченной протоки, и рытье нового колодца — это забота не о рабах, а о прибыли. «Больной раб работает вполсилы, умерший от лихорадки не работает вовсе. Это экономическая необходимость, господа», небрежно ронял он за картами. Той же необходимостью Эжен объяснял и увеличение недельного пайка и разрешение танцевать по воскресеньям под бой барабанов. «Сытый и довольный раб работает за двоих и не помышляет о побеге», утверждал он с циничной улыбкой. А сам вспоминал тех, кого непосредсвенно затрагивали его реформы. И то, как безысходность в их глазах сменилась недоверием, удивлением, а затем — осторожной надеждой. Эжен понимал, что невозможно за короткое время завоевать доверие людей, которые не привыкли, что белый человек может быть к ним добр. Пусть сначала рабы в штыки приняли новые плуги, а визит доктора на плантацию вызвал у них панику: прежний хозяин приглашал его только в том случае, если собирался кого-то продать, Эжен не отчаивался и продолжал делать то, что считал правильным. Пожалуй, самым верным его шагом было спонтанное решение выкупить нескольких женщин и детей, которых его дядя продал за несколько месяцев до смерти, чтобы оплатить карточные долги. В обществе Безансон невозмутимо заявил, что во-первых, он чтит Code Noire, не разрешающий разделять семьи. А во-вторых, это его христианский долг как верующего католика. Возразить против этого — значило выставить себя не уважающим ни законы, ни церковь, поэтому ему простили и эту «странность». А для Эжена было главным, чтобы жизнь его людей стала больше похожа на человеческую. А не жизнь движимого имущества. Жара усиливалась. Должно быть, Эжена сморило: он очнулся уже почти на границе своих владений. Шея и плечи затекли, безделье стало невыносимым, поэтому, несмотря на возражения Жан-Поля, он приказал распрячь одну из лошадей и отправился домой верхом, чтобы немного размяться и остыть от зноя. Вдалеке показались рабские хижины, около пятидесяти, выстроившиеся ровными рядами. Не то, что раньше: просто два больших барака, мужской и женский, сколоченные кое-как и покосившиеся. Теперь рабский поселок радовал глаз: аккуратно побеленные домики с маленькими крылечками и печными трубами под сенью магнолий и жасмина. То тут, то там мелькали женские фигуры: согнувшиеся над грядками, развешивающие белье, некоторые женщины просто собирались группками и болтали. Мужчин в поселке почти не было, многие ушли на реку рыбачить или на подработки. Эжен издалека увидел Саймона, отца его кучера Джейкоба. Высокий, совершенно седой крепкий старик сидел на крыльце своего домика с трубкой, а собравшиеся вокруг дюжина человек внимательно его слушала. Теперь, когда Эжен знал всех своих людей в лицо и по именам, он сразу узнал «десятников». Это первое, что он сделал по приезду, наряду с поиском нового управляющего: уволил белых надсмотрщиков, заново разбил полевых работников на десятки и над каждой поставил старшего из их среды. Вот только у него старший не получил плети или палки, как у соседей. Саймон был главой над ними всеми и отчитывался Эжену лично. Это явно было правильным решением, назначить старостой именно его — Саймон уже был уважаемым человеком среди своих. Он стал связующим звеном между Эженом и остальными работниками. Завидя Эжена, мужчины всполошились. Саймон поднялся и замахал рукой: — С приездом, молодой хозяин! Рады видеть вас в добром здравии! — Живой! И даже не ранен! Бог услышал наши молитвы! — подхватил кто-то из мужчин помоложе. Эжен уже не удивлялся, откуда они обо всем знают. У Саймона, как сказали Безансону, были дети на каждой плантации по соседству и старик знал о происходящем в округе больше, чем любой плантарор. А может, виноват был «барабанный телеграф», с помощью которого рабы передавали сообщения друг другу. Именно по этой причине соседи Эжена и запретили у себя эту музыку — из страха, что «телеграф» будет использован для организации бунта. — Спасибо, Саймон! — Эжен остановился возле него, внезапно вспомнив об одном важном деле. Из-за этой проклятой дуэли оно почти выскочило у него из головы. — У меня есть новости для тебя. — Новости? О моей Саре? — голос Саймона сорвался на хрип. — Я выяснил, что Сару и Томми увезли в Натчез. Надо искать там. Но у меня есть имя работорговца, и я приложу все усилия, чтобы найти их, обещаю. Саймон разразился благодарностями, которые вызвали на щеках Эжена краску. Он так и не смог привыкнуть к этому и вряд ли привыкнет, получать столько похвал за то, что просто поступил по совести. Он направил коня к подъездной аллее, обсаженной старыми дубами. Трехэтажный белый дом с высокими французкими окнами уже виднелся вдалеке. *** — Месье Эжен, вы же совсем не отдохнули с дороги! И не ели ничего! — Жан-Поль суетился вокруг него, уговаривая присесть. — Не успели войти, как снова убегаете! Управляющий, месье Дефорж, между прочим, хотел вас видеть! — Но я должен ехать! Жан-Поль, мой добрый Жан-Поль, ты не предствляешь, как долго я ждал этого дня! Каждый день, каждый час казался мне бесконечным! — Вы полдня тряслись в экипаже по дрянной дороге, потом скакали во весь опор, так что извольте сесть, — голос камердинера приобрел необычную для слуги твердость. — Хлоя сейчас принесет вам поесть. И уж после поезжайте, куда вам угодно. — Как ты можешь сейчас говорить со мной о еде? — Эжен все же послушался и сел за большой, на двенадцать персон, стол в гостиной. — Я и так задержался из-за этого грубияна Борегара. Боже, я считал каждую минуту… Вошла кухарка — полная темнокожая женщина с добродушным лицом, в белоснежном переднике и чепце, и молодому хозяину пришлось ненадолго замолчать. Он принялся за еду, наблюдая, как Жан-Поль готовит его одежду. — Знаю, что вы не послушаете меня, но не нравится мне все это, месье Эжен, — густые, уже начинающие седеть брови Жан-Поля сошлись вместе. — Откуда вы знаете, что это за человек? И какие у него намерения? Вы всегда должны помнить, что здесь не Париж!Это в Париже вы могли отправиться гулять в сады Тюильри, по Елисейским полям или пойти на прием для избранных — и пока вы соблюдаете внешние приличия, никого не интересует, что вы ищете… кхм… приятную мужскую компанию. Но в Луизиане одного подозрения хватит- у соседей появится рычаг, чтобы вас уничтожить! Вас изгонят из клубов, перестанут принимать в обществе, банки прекратят выдавать ссуды! Вы останетесь в полном одиночестве, всеми отвергнутый! Вам никто больше руки не пожмет! А если найдется белый свидетель, который что-то видел, или думает, что видел — годы каторжных работ! Месье Эжен, я служил еще вашим родителям, я помню вас маленьким мальчиком! И я заклинаю вас — Бога ради, будьте осторожны! Эжена растрогал этот прочувствованный монолог. Жан-Поль, хоть и являлся его слугой, давно уже был больше, чем просто камердинером. Когда оба родителя Эжена погибли, именно Жан-Поль взял на себя заботу об одиноком мальчике. Он был единственным, кто знал об Эжене все: его мысли, тайны, мечты. Пусть он не разделял его взгляды и считал республиканский настрой Эжена увлечением юности, которое скоро пройдет, все равно — Жан-Поль всегда был готов поддержать Эжена всеми силами. — Прости, я, должно быть, кажусь тебе легкомысленным, — промолвил Эжен с раскаянием в голосе. — Но, в том-то и дело — это не просто «приятная компания». Это нечто большее. Я никогда еще не встречал человека, рядом с которым время течет незаметно. Который, кажется, знает мои мысли до того, как я их произнесу. И в самых важных вещах мы с ним тоже согласны! А ведь здесь, в Америке, это просто невероятно — встретить кого-то, кто разделяет мои идеалы! Я нашел свою родственную душу, и ко всему прочему, — на его губах появилась озорная улыбка, — он красив, как античный бог. — Ваш античный бог всего лишь бедный поденщик, — Жан-Поль тем временем подошел, Эжен отставил тарелку и поднялся, чтобы тот помог ему переодеться. — Что плохого в том, чтобы зарабатывать на жизнь честным трудом? — То, что многие предпочтут честному труду шантаж наивного молодого джентельмена, — Жан-Поль завязал шейный платок Эжена сложным замысловатым узлом и слегка отстранился, придирчиво разглядывая результат своих трудов. — Будьте осторожны, пожалуйста. Если не ради себя, то ради ваших негров, к которым вы, уж не понимаю почему, так привязались. Если станет известно о «преступлении против природы», вы будете арестованы, а ваше имущество выставлено на торги. И что тогда с ними будет? Эжен замер. И правда, он совсем упустил это из вида. Его крах будет означать, что воссоединенные семьи снова будут проданы в разные стороны. Большинство соседей Эжена были похожи на полковника Борегара — а это означало полуразвалившиеся хижины, скудный паек из кукурузы и иногда бекона, работу по четырнадцать-шестнадцать часов в день под свист плети. Все, чего Эжену удалось добиться, пошло бы прахом. — Любовь действительно ослепляет, — наконец медленно произнес он. — Спасибо, что спустил меня на грешную землю из моего рая, Жан-Поль. Но не тревожься, я пока что ничего не скажу ему. Я не хочу оскорбить Андре своим вниманием — вдруг это не в его натуре? А для меня и просто побыть рядом — уже счастье. — Ну как знаете, — Жан-Поль слегка смешался от неожиданной смены курса и не знал теперь, радоваться ему или беспокоиться. — Я сказал Джейкобу, чтобы оседлал для вас Бурю — так вы быстрее доберетесь.

***

Дорога через лес стала благословением. Пусть воздух все еще был влажным и душным, в тени жара переносилась намного легче. Эжен гнал во весь опор, не обращая внимания на окружающие его красоты. Он так соскучился! Андре с первой встречи заполнил собой все его мысли. Эжен не был новичком в любви, но то, что он чувствовал сейчас, отличалось от прошлого как Париж — от Нового Орлеана. Когда Эжен увидел Андре, первое, что он заметил, была не красота. Бедно одетый юноша держал в руках книгу. Эжен уже успел познакомиться с тем, как в Луизиане ведутся полевые работы, и поэтому именно то, что Андре читает в редкие свободные часы, поразило его в самое сердце. Насколько же прекрасна душа, которая несмотря на все невзгоды, тянется к просвещению! Всего лишь полчаса разговоров — а кажется, будто знаешь его всю жизнь. Они говорили, как старые друзья, их мнения по самым важным вопросам были одинаковы. И… как же Андре красив… Смуглый, как уроженец Марселя, выше Эжена, широкоплечий и сильный — но это была сила без грубости. Андре двигался с такой грацией, что казалось, ни одна травинка не приминается под его шагами. С его стройной фигуры можно было ваять античную статую. Длинные волосы блестели на солнце, как вороново крыло, непроглядно-черные глаза со скрытой печалью в глубине, казалось, хранили какую-то тайну. Эжен постоянно исподтишка разглядывал его лицо, эту невероятную гармонию черт, и мечтал, когда-нибудь набраться храбрости и попросить у Андре разрешения написать его портрет. Голос Андре, с еле заметным креольским акцентом сводил Эжена с ума и не давал ему спокойно спать. Андре был прекрасен, в этом невероятном человеке сошлись внутренняя и внешняя красота. А вот и расколотое грозой дерево. Эжен пришпорил коня, увидев под ним того, а ком только что грезил. — Андре, как же я рад тебя видеть! Я заставил тебя ждать, прости, — он уже быстрыми шагами шел навстречу, наскоро привязав коня. — Боже, Андре, что случилось? Эжен осторожно коснулся его щеки, прежде чем сообразил, что перешел границу и возможно, этого делать не стоило. Кожа под его пальцами была гладкой и горячей. Темный след кровоподтека выглядел на ней почти кощунственно. — Пустяки, — голос Андре прозвучал ниже обычного, на лице появился румянец. — Я… споткнулся и упал во время работы. Тут, на болотах, живет… знахарка, негритянка по имени Селеста, она иногда приходит на плантацию месье Гайара, лечит больных. Она дала мне мазь, так что даже следов не останется. Эжен слушал и ловил себя на мысли, что едва понимает, о чем речь: он слышал голос, а не слова. С опозданием он сообразил, убрать руку от лица Андре. Они никогда еще не касались друг друга так интимно — случайные соприкосновения плечами и коленями во время чтения не в счет. И теперь это мгновение наверняка станет еще одним сном Эжена — сладкой грезой, которую нужно бережно хранить в тайне от всего мира. — Болит? — Эжен почему-то перешел на шепот. — Теперь уже нет, — губы Андре тронула легкая улыбка. Эжену с трудом удалось как-то перевести разговор в безопасное русло. Он достал из седельной сумки книгу, которую обещал Андре в прошлый раз: «Собор Парижской Богоматери». Они снова сидели рядом, так близко, что Эжен чувствовал тепло тела Андре и свежий запах речной воды. Его иссиня-черные волосы были влажными, должно быть, после купания, и это вызвало целую вереницу нескромных образов перед мысленным взором Эжена. Он представил Андре, купающимся обнаженным в уединенной заводи. Капли воды на смуглой коже, подобные жемчужинам, стекающие по стройному сильному телу… Он чуть не уронил книгу. Строчки расплывались перед глазами, мысли путались и Эжену стоило большого труда сосредоточиться. Какое-то время они читали вместе, потом Андре что-то спросил, и молодые люди начали живо обсуждать прочитанное. Как-то незаметно разговор перешел от книги к ее автору. Эжен видел, как Виктор Гюго выступал в Учредительном собрании — он рассказал об этом. И впервые — правду о том, что Эжен делал в охваченном беспорядками Париже 1848 года. Пусть он и не стрелял, но Эжен разносил депеши между штабами восставших, писал воззвания и помогал их печатать. Он видел баррикады своими глазами. Для него слово «свобода» не была абстрактным понятием — она пахла порохом и звучала в призывах «Vive la République!». Будучи тогда студентом девятнадцати лет от роду, он просто не мог остаться в стороне. Но ни одному знакомому из высшего света нельзя было даже намекнуть на это — на Безансона сразу бы начали косо смотреть, учитывая преобразования на его плантации. Но Андре не пришел в ужас и не стал его осуждать. Темные таинственные глаза были полны понимания. Как Эжен и чувствовал с самой первой встречи: Андре особенный. Ему можно довериться, показать себя настоящего, а не маску «утонченного аристократа с причудами» и «эксцентричного парижанина». С ним можно было быть просто собой. Разговор незаметно перешел на дела самого Эжена. Андре казался искренне заинтересованным его реформами, задавал много вопросов. — Конечно, не всегда все проходит гладко, — рассказывал Эжен. — Мне кажется, что сначала все, что бы я ни делал, вызывало у этих бедных людей страх. Даже простой визит доктора. — Для них-то он не простой, — возразил Андре. — Обычно рабы до последнего лечатся сами, у нас… то есть, у них есть знающие люди. Такие, как Селеста. Пригласить доктора — значит, для осмотра перед продажей. — Но тогда я не знал этого! Было так ужасно видеть, как матери плачут и не хотят, чтобы их больного ребенка лечили. Слава Богу, доктор Моро очень компетентен и может найти подход к кому угодно. — Моро? Ты привез им свободного цветного доктора из Нового Орлеана? — Да, подумал, что ему они доверятся больше, чем белому. Теперь он будет приезжать регулярно. А что, ты его знаешь? — Много слышал о нем. Такие люди редкость в наших краях. Я бы хотел стать таким, как доктор Моро… Андре вдруг замер, у него вырвался короткий вздох, словно бы молодой человек захлебнулся воздухом. От лица отхлынули все краски, в глазах появилось загнанное выражение. — Я не это имел в виду, Эжен! Я не хочу подражать какому-то чернокожему, конечно, не хочу! Просто, он поднялся из самого жалкого положения, и теперь с ним считаются, он хорош в своем деле! Я только это имел в виду, больше ничего, клянусь! — испуганно зачастил он. — Андре, Андре! — Эжен, повинуясь порыву, схватил его за плечи и повернул к себе. — Нет ничего плохого в том, чтобы брать пример с достойного человека, кем бы ни был. В моих глазах доктор Моро не менее достоин уважения, чем многие плантаторы. — Ты правда так думаешь? — Конечно! Хорошего человека определяют его поступки, а не цвет его кожи. На лице Андре появилась еле заметная неуверенная улыбка. Дрожь, которую Эжен только что чувствовал под своими руками, постепенно проходила. Они сидели так близко, почти обнявшись, он чувствовал напрягшиеся мышцы Андре через ветхую рубашку, их силу, жар его кожи. Эжена словно затягивало в непроглядно-черную бездну глаз Андре, он невольно подался вперед, остановившись в последний момент. «Это слишком. Он оскорбится», мысленно напомнил себе Эжен. — Вот например, Квазимодо — не красавец, но разве он не самый благородный из героев этого романа? — он раскрыл книгу снова. Они почитали еще немного, хотя, по правде сказать, Эжен больше смотрел на Андре украдкой. Время летело незаметно, наполненное мгновениями, которые потом станут драгоценными воспоминаниями. Смуглые пальцы, скользящие по строчкам, выбившаяся из хвоста кудрявая прядь, то, как Андре прикусывал губу в особо драматичные моменты — Эжен жадно впитывал их, как губка воду. — Мне пора, — вдруг сказал Андре, посмотрев на небо. — Не хочу, чтобы мое отсутствие заметили. — Но разве ты не можешь проводить свободное время по своему усмотрению? — Увы, нет. В Belle riviere строгие правила даже для наемных рабочих. — Это несправедливо, — расстроился Эжен. — Когда мы увидимся снова? — Управляющий во вторник поедет в город в банк, и я смогу уйти незамеченным. — Тогда… на этом же месте? — На этом же месте за час до полудня. Андре поднялся, с сожалением отдавая книгу. Смуглая рука слегка коснулась пальцев Эжена, посылая по его телу волну дрожи. — До свидания, Эжен. — До свидания, Андре. Видит Бог, я уже жду, когда мы увидимся вновь. Дорога домой прошла для Эжена в самых приятных мечтаниях. Все хозяйственные заботы, мысли о светских обязанностях и даже поиски семьи Саймона отошли на задний план. Он мог думать только о том, как увидит Андре снова.

***

Андре вернулся в Belle riviere, когда солнце уже коснулось своим краем верхушек деревьев. Он шел, напевая одну из песен, которой его научил Неро, и чувствовал себя самым счастливым человеком в Луизиане, а может, и во всем мире. Эжен дотронулся до него — пусть это был просто дружеский жест заботы, Андре все равно был на седьмом небе от счастья. Каждый момент их встречи был наполнен им, и каждый из них Андре будет помнить всегда. Как самое лучшее, что когда-либо с ним случилось. Он вспоминал, как Эжен рассказывал о своем поместье. Он не гордился своей добротой, а просто говорил как есть, да и то, только потому что Андре так усиленно его расспрашивал. Теперь у рабов в Domaine Royal будет настоящий доктор, а их обеденный перерыв увеличился на целый час. В полдень, в самый зной, это дорогого стоило. Неро рассказывал Андре, что иногда влажная жара настолько выматывает, что даже у него, ко всем привычного, темнеет перед глазами. А кто-то послабее запросто падает без чувств, навлекая на себя побои. В этом мире идея Эжена — начинать работы раньше, до рассвета и больше отдыхать в полдень, ради того, чтобы сберечь силы рабов, казалась откровением. «Но я подумываю, давать рабочим определенный объем работы», понизив голос, говорил Эжен. «Кто выполнил — свободен до конца дня. Может отдыхать или заниматься своим огородом. А закончил ли он работу в шесть, пять, или четыре часа пополудни — не важно. Уверен, это сработает. Как раз спорю с моим управляющим об этом». Андре мысленно подсчитал — получалось, что Эжен хочет подвести к тому, что рабы Domaine Royal будут работаить всего десять часов в день. Десять! Это было нечто неслыханное. Уже подходя к рабскому поселку, Андре забеспокоился. Встреченные им по дороге люди отводили глаза и выглядели хмурыми. У пробегавших мимо подростков он выяснил, что все уже знают про ссору с Бенджамином и его разжалование. И что Неро влетело за двоих. Недослушав, Андре бросился к хижине друга. *** — Неро! — он ворвался в хижину, на ходу развязывая узелок, что дала бабушка Селеста. — Ларкин же обещал десять ударов! Господи, что на него нашло?! Андре в ужасе уставился на темную спину, пересеченную крест-накрест несколькими алыми полосами. Неро лежал на своем тюфяке на животе и увидев его, с трудом поднял голову. — Сахарок, что там у тебя? Снадобье Селесты жутко воняет. Из чего она его варит, мочи аллигатора? — Ага, а еще крысиные хвосты и лапки пауков, смешать, но не взбалтывать, — Андре со вздохом присел на пол рядом с ним, поражаясь такой беспечности. — Признавайся, что еще ты натворил? Это не похоже только на десять ударов. Погоняла вообще не собирался бить тебя в полную силу, я же видел — так, для порядка. Андре зачерпнул пальцами немного мази из глиняного горшочка и принялся наносить ее на раны. — Ну… сначала мы все пошли чинить забор, — начал Неро. — Ларкин же чего так взбеленился? Оказывается, без забора свиньи пролезли в господский огород и начали там все жрать. Вот он и завелся, хотя, ему-то что? Не его же добро. А он разорался, будто бы это его родные свиньи, честное слово. Оххх… — он скривился, когда Андре коснулся его спины слишком неосторожно. — Ну ладно, хорошо, пошли и починили, хоть и воскресенье. А потом я пошел в сад вместе с Вайолет, собирать падалки. Она набрала маленькую корзинку и еще хочет. А я ей говорю — задирай подол, туда наберешь, только задирай повыше… — Неро! — Что «Неро»? Она не возражала. И тут появляется Ларкин. И заявляет, чтоб Вайолет сию секунду выбросила все фрукты, если не хочет быть битой. Я ему — все, что упало, наше, масса Мариньи всегда разрешал. А он мне — у массы Гайара новые правила, все падалки свиньям. Если он заметит, что кто-то из нас ест фрукты — к столбу без лишних разговоров. Вайолет испугалась, начала плакать и просить, чтобы хоть сегодня разрешили собрать, она не знала о новых правилах. Погоняла вроде растаял, говорит, ладно, бери, сколько унесешь, и чтоб духа твоего здесь не было. Я тогда тряханул персиковое дерево как следует… Рука Андре замерла над раной. — Погоди. Ты обряс дерево, а Ларкин при этом стоял рядом?! — Ну да, — Неро обернулся через плечо, на измученном лице появилась шельмовская усмешка. — Он же сказал — сегодня последний раз собираете то, что упало. — Ты в своем уме?! Это сработало бы с Джосайей, он бы еще и посмеялся. Но не с Ларкиным. — Но попробовать стоило. — Дай угадаю — Вайолет убежала с поднятым подолом, а тебе всыпали еще десять горячих? — Еще двадцать, и со всей силы. Зато Вайолет теперь считает меня героем. Андре в ответ мог только вздохнуть. Сил сердиться на и так пострадавшего Неро у него не было. Иногда ему казалось, тому по какой-то непонятной причине просто нравится дразнить управляющего. Он продолжил наносить мазь. Вдруг за спиной послышался шорох. Андре обернулся и увидел Вайолет — красивую светлокожую мулатку, осторожно проходящую в дверь. В каждой руке у нее было по большой корзине: в одной виднелась выдобленная тыква, до краев наполненная кукурузной кашей, в другой целая гора чистых тряпок для перевязки. Она встретилась с Андре глазами, ее губы тихо прошептали «спасибо». Андре молча кивнул, ставя горшочек с лекарством рядом с тюфяком. Вайолет села на его место, а он тихо направился к выходу. — … так что оно того стоило. Она мне очень нравится, может, у нас что и выйдет, — продолжал как ни в чем ни бывало ничего не заметивший Неро. Вайолет наклонилась и с лукавой улыбкой поцеловала его в плечо. Последнее, что Андре услышал, уходя — изумленное «Сахарок, ты чего?!» и звонкий девичий смех.

***

Время, казалось, замедлило свой бег в несколько раз. Невозможность все бросить и уехать из города сводила с ума. Доминик старался загрузить себя работой, но это не помогало. Его желание к Андре во время разлуки стало только острее. Дни, наполненные судебными слушаниями и светкими обязанностями, лишь усилили его одержимость. Андре каждую ночь появлялся в его снах. И с каждым разом сны становились грубее и разнузданнее. В одном сне Андре стоял перед ним на коленях, обнаженный, с глазами полными слез, но не смеющий поднять взгляд. Гайар проходил мимо, проводя рукой по его лицу, чувствуя тепло кожи под пальцами. Он не хватал его, не овладевал им. Просто наслаждался знанием того, что это тело принадлежит ему, полностью и безраздельно, и он может взять его в любой момент, когда пожелает. Это было наслаждение абсолютной властью, более сладкое, чем любой секс. В другом сне Андре пытался сбежать и был пойман Домиником у реки. Гайар настигал его и грубо валил на траву, прижимая к земле. Во сне Андре сопротивлялся, но его сопротивление было слабым, слишком усталым и истощенным он был после побега. Гайар чувствовал его ослабевшее тело под своим, слышал приглушенные стоны — музыку своей власти. Он срывал с него одежду, целовал, грубо просовывая язык в рот, и постепенно в глазах юноши ужас сменялся покорностью судьбе. Доминик брал его жестко и быстро, словно утверждая свое право хозяина. Эти сны ощущались такими реальными… Они были полны сбившегося дыхания, пота, грубой силы и чувства триумфа. Андре был его трофеем, самой желанной собственностью во всем Belle riviere. Просыпаясь, Гайар чувствовал прилив сил и обостренное желание увидеть Андре и волплотить свои сны в жизнь. Он хотел видеть его покорившимся, осознающим, кто здесь хозяин. Андре был его, рано или поздно он это поймет. Пожалуй, даже лучше, что у юноши есть характер — покорные куклы быстро приедаются. Упрямство Андре, его удивительная красота, а главное — его уязвимость и невозможность возразить подпитывали безудержную страсть Гайара. И теперь, после многих дней, проведенных вдали от него, эта страсть требовала удовлетворения. Но до возвращения на плантацию пройдет еще много времени. Новый Орлеан был огромным портовым городом и при желании в нем можно было найти развлечения на любой вкус. Особенно, если знать, где и как искать, не привлекая внимания. Кроме того, оставался еще Лоран Деламар, не прекративший своих атак. Но сейчас Доминик был не в том настроении, чтобы вступать в отношения, требующие от него компромиссов и отдачи. Несколько раз он покупал любовь — Сезару удалось узнать адрес и имя мальчика с галерки. Милый юный Марсель, свободный цветной музыкант, как раз испытывал трудности с работой, какое прекрасное совпадение! И конечно, не отказался за щедрое вознаграждение сыграть на музыкальном вечере у уважаемого адвоката месье Гайара. А то, что вечер проводился в «холостяцком» коттедже Доминика в Треме и что больше там никто не присутствовал, никого не касается. Марсель оказался неплох: красив, отзывчив, ласков, а до встречи с Гайаром — невинен. Но чего-то не хватало, какой-то перчинки. Слишком сильная готовность услужить быстро надоела. Гайара сильнее притягивало упрямство Андре и то достоинство, с которым тот себя вел, несмотря на рабское положение. Чтобы развеяться, Доминик посетил несколько квартеронских балов. Но, в отличие от других гостей, Гайар смотрел не на девушек. Он внимательно приглядывался к обслуживающему персоналу: официантам, лакеям, музыкантам. В суматохе и шуме бала можно было незаметно показать свою заинтересованность. Один долгий взгляд глаза в глаза, комплимент хорошо сыгранной мелодии или элегантному сюртуку — и умные мальчики, которые понимали, делали ответный шаг. Обычно такая охота была удачной и ночь после бала Доминик проводил не один. Но случайные любовники давали лишь временное облегчение. Он жаждал вырваться из города и вернуться в Belle riviere, к своему прекрасному своенравному Андре.