Цена чужой шарады

      Рыжий хаос пролетел по шаткому мосту из платформ на полной скорости, нанеся в конце свой любимый удар крутящей атаки по медной броне, не оставив противнику ни секунды на вдох.       Глупый бандикут ожидал, что отправит своего противника в нокаут, или что откроется портал, который заберёт врага, чтобы они потом встретились вновь, как и всегда.       Но веселые искры и лязг обуви по металлу резко сменились леденящим душу скрежетом и болезненным сипящим выдохом синекожего великана.       С ужасающим треском шестерни заклинило, а вал выломало под огромным давлением искореженного каркаса — стальной штырь с хрустом вошел прямо меж ребер, сломав одно из них.       Механизм затих, издав финальный шорох поршней, а стрелки его массивных нагрудных часов с треском обвалились вниз, покачиваясь от каждого малейшего движения ученого.       Тело скрутило адской болью пронзенной груди, а повреждённая броня дополнительно придавила его всем своим центнеровым весом, заставив рухнуть на колено.       Едва успев ухватиться за свой камертон как за спасительный поручень, он замер       Разум погрузился в настоящий экзистенциальный ужас. Казалось, что весь мир остановился вместе с механизмом его брони.       На него, всю жизнь привыкшего к бесконечному тиканью и шуму шестеренок, обвалилась оглушающая тишина, сквозь которую пробились звуки его слабой человеческой природы.       Вместо размеренного дыхания его лёгкие издавали страшный свист, а сердце колотилось надрывно, на полную мощность, отзываясь эхом в искореженном медном гробу.       Всю жизнь он работал над тем, чтобы победить эти чёртовы законы природы. Заморозил свое существование, защитив себя от неминуемой энтропии. Пережил несколько циклов человеческих веков...       И прямо сейчас умирает из-за своего же лекарства?!       Нет... Из-за этого проклятого скунса, которого он считал просто назойливой крыской, готовящейся угодить в мышеловку.       Последние капли рассудка утекали сквозь пальцы как вода и становились мутными по мере того, как кровь затапливала его лёгкие, раздражая трахею и гортань.       Вязкая, отдающая железом жидкость провоцировала кашель и вызывала сильнейшую тошноту, заставляя тело содрогаться в новом приступе боли и раздирая лёгкое ещё сильнее.       Дышать становилось невозможно. Воздух вдохнуть не получалось: природный насос был пробит и сквозил вхолостую, превращая попытки сделать вдох или простонать в ужасающий хрип. Кровь выступила прямо в носоглотку, спровоцировав кровавую рвоту.       Превозмогая боль, он поднял взгляд на своего палача, который стоял в опасной близости...       Опасной не для Н. Тропи. Нет. Опасной для самого Бандикута, на глупой морде которого застыла идиотская гримаса улыбки.       Его детский мозг понял, что на самом деле произошло, ЧТО он сделал. Но разум отказывался в это верить, пытаясь защититься этой маской.       Его животная природа чувствовала больше, чем что-либо ещё. Крэш видел, как из щелей и заклёпок брони текла густая темная кровь, смердящая окисленным металлом, а вместе с ней до носа Бандикута доходил отвратительный запах простого человеческого страха и... Смерти.       Он даже не думал отходить, он не мог двинуться, он прирос ногами к платформе. Ему уже было все равно на то, что синекожий великан делит с ним метр пространства рядом с краем.       И этот умирающий, скрипящий монстр прямо сейчас смотрел в глаза Бандикута. Смотрел взглядом, в котором читался первобытный страх и искренняя ярость уязвленного эго.       Вспышка гнева принесла внезапное прояснение.       Адреналин хлынул в кровь с такой силой, что искалеченное тело на миг забыло о боли и страшном весе ныне неработающей брони. Эта улыбающаяся морда тупого животного... единственная причина того, что он сейчас проживал.       И пока бандикут стоял в ступоре прямо перед ним, великану оставался последний, единственный шанс забрать палача с собой.       Его худощавое, жилистое тело внезапно поднялось на ноги вместе со всей этой неподъемной медью. Поднялось и выпрямилось, превозмогая адские судороги.       В руках над его головой вознесся камертон — огромное стальное оружие, длиной превосходящее его собственный рост. Добрые двести пятьдесят сантиметров стального резонатора, который раньше казался пушинкой, теперь сыграли с ним злую шутку.       Он хотел нанести сокрушительный удар, раздавить маленького вредителя, но законы физики сделали свое дело. Металлический левый протез заставил его отклониться, а массивный камертон неумолимо потянул за собой прямо в пропасть.       Земля ушла из-под ног.       Бешено колотящееся сердце пропустило удар.       Стальные пальцы на долю секунды царапнули край платформы — и сорвались, утягиваемые в бездну стокилограммовым гробом.       Напуганный происходящим Крэш тут же забыл обо всём на свете — в его разуме не осталось места для инстинкта самосохранения. Там пульсировала лишь дикая жалость и чувство бесконечного, удушающего стыда.       Он НЕ ХОТЕЛ этого делать!       Он не был злом, не был убийцей. Он даже злиться толком не умел. Все эти рычащие, кричащие, осыпающие его оскорблениями враги для него оставались просто чудаковатыми друзьями, которые раз за разом создавали для него новую, интересную игру.       С Н. Тропи он не был знаком прежде — их первая встреча состоялась прямо здесь, в этом чёртовом Тайм-Твистере, через холодные голографические послания. И этот мастер времени не походил на тех фриков, которых Бандикут знал до этого. Вся его манера кричала об одном: он не просто очередная шестёрка Кортекса, он — человек извне.       Так почему же он должен был отдуваться за эту чужую шараду, как выразился сам великан?! Кого-кого, а незнакомца безобидная душа Крэша точно не собиралась лишать жизни.       Он думал... искренне думал, что раз на противнике надета такая массивная броня, то он под надёжной защитой. Что это могучий, неуязвимый рыцарь.       Но этот рыцарь с секунды на секунду сгинет в небытии.       Крэшу было абсолютно всё равно, что злодей совсем недавно угрожал ему и брезгливо сыпал проклятиями.       Бандикут не умел держать обиду; он просто видел человека, умирающего от его собственных лап, и всем своим существом хотел его спасти!       Зверь плашмя бросился к самому краю, в последнюю долю секунды мёртвой хваткой перехватив великана за его латунное запястье.       Но вес мужчины в медно-бронзовом доспехе мгновенно, с дикой силой дёрнул Бандикута, увлекая его в пропасть за собой по скользкому металлу платформы, густо залитому пролитой кровью Нефариуса.       Из горла Крэша выскочил истошный «WOAH!». Только это уже был не страх за свою жизнь, а дикое отчаяние перед лицом гибели их обоих.       Он с трудом удержался, чтобы не рухнуть следом: уперся ногами и изо всех сил попытался тянуть чужое тело вверх. Бандикут истошно скулил и хрипел от нечеловеческого напряжения мышц и сухожилий. Его суставы так и норовили вылететь из своих мест, выломаться, вырваться вместе с конечностью, но он не отпускал. Он продолжал упрямо держать эти добрые два центнера металла и плоти за стальную руку.       Неф так и не выпустил свой камертон, хотя оружие неизбежно утягивало его на самое дно бездны, несмотря на то, что сил у Мастера Времени уже не оставалось.       Он пьяным, затуманенным взглядом посмотрел вниз, куда должен был упасть, а затем медленно поднял глаза на Бандикута. На того, кто отчаянно пытался его достать, сдирая кожу и садня лапы о тяжёлый, выскальзывающий металл, оставляющий на коже болезненные следы.       И Н. Тропи улыбнулся.       Улыбнулся максимально надменной улыбкой, на какую только был способен. Остатки рассудка умоляли о спасении, но уязвлённое эго кричало громче. Оно кричало о том, что он никогда, ни за что не примет спасения из лап Бандикута.       Он даже сделал попытку схватить Крэша за лапу в ответ и рвануть за собой, но латунный манипулятор просто не захлопнулся. Впрочем, терпеть оставалось не так долго — ведь Крэш его не удержал.       Поверженный враг быстро растворился во тьме чрева Тайм-Твистера с застывшей на лице улыбкой, но закрытыми от бессилия глазами...       Крэш остался один. Один на мокрой, холодной платформе, вытянув раненую лапу ему навстречу.       Тишина оглушала его сильнее высокочастотного шума камертона. Давила и кричала ему в ухо страшное слово: «убийца». Клеймо, которое навсегда изменит Крэша.       Он вырос. Правда, самым страшным для любой чистой души образом.       Это была лишь середина пути... А его разбитое сердце уже отказывалось двигаться с места.

***

      Возвращение на родной пляж должно было стать моментом счастья, радости и облегчения!       Тайм-Твистер уничтожен, враги повержены, машина времени коллапсировала сама в себя, затянув в ловушку Кортекса и злобную маску, словно наказала их за гибель своего создателя...       А Крэша отпустила жить дальше, не держа на него зла.       Но песок родного побережья встретил Крэша вязкой, зыбучей субстанцией. Он больше не взлетал от каждого лёгкого шага Бандикута, а проваливался, затягивая ноги в глубину. Светлый солнечный песок стал той самой вязкой кровью, а медная разбитая броня топила Крэша в ней своей неподъемной тяжестью.       Все вокруг смердило смертью. Его шерсть. Его лапы. Земля. Песок.       В воздухе стоял гадкий запах железа, от которого Крэш отчаянно пытался отряхнуться.       Он не мог сказать ни слова, как бы ни хотел, а Коко не знала, как ему помочь... Аку-Аку тоже. Никакие слова утешения не помогали Крэшу избавиться от бесконечного чувства вины и этой вони.       В море он нырнул с головой, едва успев задержать дыхание, чтобы не хлебнуть солёной воды. Хотя и подниматься на поверхность он не спешил, заставив друзей поволноваться.       Первое, что они увидели, когда рыжая макушка наконец показалась из волн, это то, как отчаянно Крэш начал тереть себя водой с песком, в кровь сдирая кожу на лапах. Она ужасно щипала, но запах застоявшейся крови Н. Тропи так и не спешил уходить.       Шли дни, недели. Вкус победы для Крэша был слишком горьким. Мирное небо не приносило радости, а каждая тихая ночь оборачивалась самым настоящим кошмаром. Этот предсмертный хрип мерещился ему во сне, медленно сводя с ума.       В одну из таких ночей бандикуты решили вернуться на руины Машины Времени. Встретиться лицом к лицу со своим ужасом.       Тайм-Твистер-Машина стояла мертвым грузом на вершине такого же разрушенного замка Кортекса — брошенная, медленно превращающаяся в кучу ржавого хлама. Экран молчал. Порталы больше не работали. Вернуться на место гибели Тропи было невозможно: никто не знал, как попасть в самое ядро механизма.       А значит, у Крэша не осталось и шанса на искупление своей вины.       Но один портал оказался всё ещё активен...       Он был спрятан в глубинах технического помещения, скрыт от лишних глаз и, видимо, работал независимо от общей сети. Недолго думая, ведомые глухим инстинктом и надеждой, звери шагнули туда.       Они ожидали встретить очередную череду опасностей, но оказались в коридоре огромного поместья...       Сначала они приняли его за цитадель Кортекса, но при ближайшем рассмотрении стало понятно: на замок Нео это место похоже не было.       Всё здесь дышало заброшенным, но строгим богатством. Оно не кричало золотом, дорогими картинами или редкими мехами — это благородство ощущалось совершенно иными фибрами.       Коридоры выглядели заброшенными. На поверхностях лежали толстые слои серой пыли, в углах под высокими сводами пауки сплели плотные сети, а свечи явно уже давно не зажигались.       Но и пошлых ловушек безумного доктора здесь не было.       Вскоре Крэш и Коко добрались до крыла, возведённого явно позже, чем всё остальное здание.       И в самом конце их встретила тяжёлая дубовая дверь, которую они отперли без лишних раздумий.       За ней их встретила чистая, светлая комната, совершенно не похожая на остальные помещения поместья. Она была залита светом ламп и ритмичным, немного асинхронным тиканьем десятков раритетных часов, расставленных вдоль стен.       Но взгляд на дальнюю стену открыл Бандикутам правду о том, кто истинный хозяин этой лаборатории...       Выставленные на бархатном подиуме прототипы камертонов назвали имя владельца громче, чем огромная именная вывеска Нео Кортекса.       Тот портал был запасным выходом для самого Нефариуса Тропи, ведущим прямо в его фамильное жилище...       После хаоса и куч разбросанного мусора в цитадели Кортекса лаборатория Тропи казалась глотком свежего воздуха. Чистая, педантично прибранная. На большом верстаке лежали дорогие прецизионные эталоны и инструменты, в углу были аккуратно сложены заготовки, под верстаком в коробках разложены и подписаны запчасти, а на рабочей поверхности покоился чертеж с измерительным циркулем и недоделанная массивная шестерёнка.       Чуть поодаль, у самого окна, располагался второй стол со стопками каллиграфических расчетов и личным дневником, на краю которого стояла чернильница с пером и промокашка.       Всё выглядело так, словно хозяин лаборатории был здесь секунду назад и просто вышел на минутку.       Эта мысль напугала Бандикутов и одновременно зажгла чистую, нескрываемую надежду в глазах Крэша. Значит, он всё-таки выжил!       Коко уже хотела схватить Крэша за руку и сбежать отсюда подальше, пока хозяин не нашёл их здесь, но её брат, ведомый любопытством, подошел к дневнику ближе, случайно задев пальцем ещё живые чернила.       Интерес Крэша пробудил любопытство и в ней самой, вопреки настоящему страху перед неизвестной опасностью.       Но короткий взгляд на последнюю строчку в дневнике с застывшей каплей чернил всё поставил на свои места.       Крэш не умел читать, поэтому она прочла дневниковую запись вслух для них обоих:       «30 октября 1998 года.       Меня отвлекла от работы аборигенная маска, подсев мне на уши словами восхищения моими успехами. Слова из его хриплого, рычащего голоса складывались на удивление сладко; нетрудно было догадаться, что лесть была неспроста. Договор оказался прост. Я предоставляю ему и доктору Нео Кортексу свою Тайм-Твистер-Машину и помогаю решить его мелкую шараду с парой его питомцев.       Нео Кортекс... готов поклясться, что я это имя слышал. Не тот ли это клоун, которого с позором выперли из научных кругов, а? Ах, ну конечно, питомцы. Это точно он.       Что ж, взамен я получаю долю от всех заработанных кристаллов, за которыми они охотятся. Согласно моим расчетам, в таком темпе энергии хватит на пару циклов, не больше, но это ничтожно против того, что я заработаю с такой мелкой аренды. Кристаллы запитают моё дитя на века!».       Коко перевернула плотный лист.       Пальцы скользнули по обратной стороне страницы и уперлись в стерильную, мертвую пустоту.       Новых записей не было.                    Каллиграфическая линия оборвалась здесь, на дате тридцатого октября, оставив комнату в состоянии вечно незавершенной работы.       Нефариус Тропи сгинул.       Он не был одним из тех карикатурных фриков, которых они привыкли побеждать. В каждой строчке, в каждом выверенном чертеже дышал высокомерный, но поистине выдающийся, монументальный разум. Абсолютно одинокий Творец, который не смог полюбить ни одного человека и вложил всё свое ржавое сердце в Тайм-Твистер-Машину — в свое единственное дитя. Ради нее он ввязался в эту муть.       И Крэш вырвал его жизнь... так дурацко, так брутально и жестоко.       Коко подняла глаза на брата: в горле стоял горький ком от осознания того, чью именно кровь они пролили ради грязных игр Кортекса.       Одно оставалось пугающей загадкой: как за столько недель чернила на пере не превратились в сухую корку?       Коко перевела взгляд на ближайший циферблат, и её инженерный разум прошиб холодный пот. Стрелки раритетных часов не двигались по кругу. Они лихорадочно, судорожно бились на одном и том же делении, дергаясь вперед на микромикрон и тут же со скрежетом возвращаясь обратно.       Вдруг пусковой механизм на стене щелкнул. Звон прошиб звенящую тишину, словно пуля, пущенная в упор. Все вокруг взорвалось аналоговым хаосом.       — Один... два... три... — Бандикуты начали механически отсчитывать удары, оглушенные внезапным, вибрирующим гулом.       — Десять... одиннадцать... двенадцать! — пробили тяжелые молотки. Крэш и Коко замерли, затаив дыхание в удушающем ожидании конца, ведь земной круг часов был исчерпан.       Но безумие только начиналось.       — Тринадцать...       — Четырнадцать...       — Пятнадцать! — металлический бой продолжал колотить по барабанным перепонкам, заставляя латунные прототипы камертонов жалобно резонировать на стенах.       — Сорок пять... сорок шесть... сорок семь.       Финальный, сорок седьмой гонг прогнул тишину и оборвался. Молотки замерли.       Но механизмы не встали — десятки раритетных часов снова вернулись к своему сухому, лихорадочному тиканью, продолжая в микро-судорогах отбрасывать стрелки назад.       Время в этой лаборатории не текло. Оно дрожало, превратившись в рваную, острую пилу. Временной джиттер заставлял реальность совершать сорок семь рваных тиков внутри одной-единственной земной секунды, отсчитывая 47 лет жизни ученого во временном потоке...