Буря в пустыне

      Осень в пустыне не красит листву в багрянец и не приносит дождей. Она приходит иначе: небо становится выше и бледнее, ветер суше и злее, а ночи такими холодными, что даже камни старых стен промерзают насквозь. Именно в такую осень Феофан впервые по-настоящему понял: не только холод может стать настоящим испытанием. У Доктора начался период, который сам он называл «активной фазой», а Феофан про себя окрестил это «гонкой на выживание». Эксперименты следовали один за другим, наслаиваясь, перетекая друг в друга, требуя всё новых и новых ресурсов. И человеческих в том числе. Доктор работал как одержимый: он почти не спал, забывал о еде, сутками не выходил из второй подземной лаборатории, куда посторонним, даже Феофану, вход был заказан. Он лишь слышал доносящиеся снизу звуки: гул аппаратов, приглушённые взрывы, изредка крики подопытных. И приказы, бесконечные приказы, которые Зандик передавал через запертую дверь или записочками, нацарапанными на клочках бумаги тем самым мелким, бисерным почерком. «Феофан. СРОЧНО. Образцы № 47–52 из холодильной камеры. НЕМЕДЛЕННО». «Феофан. Сверить температурные графики за прошлую декаду. Расчёт точки фазового перехода прилагаю. К УТРУ». «Феофан. Где сводка по реактивам? Я жду уже полчаса». «Феофан. Перепроверить: ошибка в четвёртом столбце. ИСПРАВИТЬ». «Феофан. Живо». «Феофан». «ФЕОФАН». Очарование их приключения в пустыне осталось где-то позади. Феофан превратился в тень, скользящую по коридорам особняка в любое время суток. Он не помнил, когда в последний раз спал больше двух часов подряд. Тело, подстёгнутое таблетками Доктора, ещё держалось: ускоренный метаболизм сжигал усталость быстрее, чем она накапливалась, но разум начал давать сбои. В голове стоял туман, лёгкий, но постоянный. Мысли путались, цифры плыли перед глазами, сливаясь в бессмысленные узоры, а пальцы дрожали и Феофан всё чаще ронял пробирки, путал подписи, забывал, что должен был сделать минуту назад. Первые ошибки были мелкими. Не там поставленная склянка. Не вовремя поданный инструмент. Доктор тогда лишь хмурился, бросал короткое: «Внимательнее, Феофан» и тут же погружался обратно в работу, забывая о самом существовании ассистента. Феофан стискивал зубы, кивал и продолжал. Но ошибки множились. И терпение Доктора, никогда не бывшее безграничным, начало иссякать. — Это не третий раствор, — сказал он однажды вечером, поднимая пробирку к свету. Голос звучал ровно, но в нём уже слышался тот самый, знакомый Феофану металлический оттенок, предвещающий бурю. — Третий раствор голубоватый. Этот прозрачный. Ты перепутал. — Прошу прощения, — выдохнул Феофан. — Я заменю. — Замени. — Доктор поставил пробирку в штатив с излишней, подчёркнутой аккуратностью. — И впредь читай этикетки. На них, знаешь ли, пишут не для красоты. Феофан молча кивнул. В висках стучало. Он не помнил, когда в последний раз ел: кажется, утром, но утро было так давно, что могло оказаться и вчерашним. Он заменил пробирку, стараясь, чтобы руки не дрожали Следующая стычка случилась через два дня. Феофан переписывал данные из лабораторного журнала в сводную таблицу и пропустил строку. Всего одну. Но этого хватило, чтобы график, который Доктор строил для доклада (кому — Феофан не спрашивал, но подозревал, что речь шла о ком-то могущественном), пошёл вразнос. Доктор обнаружил ошибку лишь тогда, когда проверил выкладки лично. И вот тогда в лаборатории стало по-настоящему холодно. — Феофан, — произнёс он и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения. Только лёд. — Ты понимаешь, что из-за этой ошибки мне придётся пересчитывать всё заново? Три часа работы. Три часа, которые я мог бы потратить на эксперимент. — Я понимаю, — ответил Феофан, глядя в пол. — Я виноват. — Виноват, — повторил Доктор, словно пробуя слово на вкус. — “Виноват” это не решение проблемы. Решение проблемы — это отсутствие ошибок. Ты всегда был точен и аккуратен, особенно с цифрами. Что случилось? — Я устал. Это было сказано тихо, почти шёпотом. Феофан сам не ожидал, что признается в этом. Признается в слабости здесь, в этом доме, где слабых выбрасывали, как бракованный материал. Но слово вырвалось раньше, чем он успел его остановить. Доктор помолчал. Затем хмыкнул коротко и сухо и вернулся к своим бумагам. — Устал, — бросил он через плечо. — Все устают. Это не оправдание. Переделай таблицу. И проверь трижды, прежде чем подавать. И всё. Ни наказания. Ни угроз. Даже резких слов и тех не прозвучало. Но Феофан почувствовал себя так, словно его ударили. Лучше бы накричал. Лучше бы ударил. Лучше бы что угодно, только не это «устал — не оправдание», сказанное тоном, каким говорят о погоде. Потому что в этом равнодушии было что-то унизительное. Что-то, от чего его собственная злость — на себя, на усталость, на бесконечную гонку, — начала закипать, поднимаясь откуда-то из глубины. А потом настал тот самый день. Эксперимент шёл с самого рассвета. Сложный, многоступенчатый, требующий абсолютной точности и слаженности. Доктор работал с каким-то мутным, опалесцирующим раствором, который то нагревали, то охлаждали, то смешивали с реагентами. Феофан ассистировал: подавал инструменты, записывал показания, следил за температурой. Руки его дрожали так, что он дважды едва не опрокинул спиртовку. Глаза слипались. В голове гудело, будто там поселился целый рой потревоженных пчёл. — Пинцет, — бросил Доктор, не оборачиваясь. Феофан потянулся к лотку с инструментами, но пальцы, не слушаясь, сомкнулись не на пинцете, а на соседнем зажиме. Он подал его Доктору, и тот, всё ещё не глядя, взял инструмент и замер. — Это зажим, — сказал он ледяным голосом. — Я просил пинцет. — Простите. — Феофан торопливо сменил инструмент. — Вот. Доктор взял пинцет, но его руки уже потеряли ритм. Тигель с раствором, который он держал над горелкой, качнулся, и несколько капель упали на стол, прожигая деревянную столешницу и оставляя после себя тонкие струйки едкого дыма. — Проклятье! — Доктор рывком отставил тигель и повернулся к Феофану. — Ты! Ты сбил меня! — Я виноват, — произнёс Феофан одеревеневшими губами. — «Виноват»! — передразнил Доктор. — Ты твердишь это как молитву! Но ошибок не становится меньше! Ты опаздываешь, ты путаешь реагенты, ты подаёшь не те инструменты! Ты стал бесполезен! Слово ударило наотмашь. Бесполезен. Бесполезен… Хуже некуда. Хуже, чем «раб», «подопытный», «расходный материал». Бесполезность в доме Доктора была смертельным приговором. И Феофан сорвался. Он сам не понял, как это произошло. Внутри что-то хрустнуло, треснуло, и защитная плотина, которую он возводил неделями, рухнула в одно мгновение. Он выпрямился и его глаза чёрные, глубокие, вспыхнули тем самым тёмным огнём, который Зандик видел лишь однажды на рынке рабов, в клетке. — Бесполезен? — голос Феофана прозвучал глухо, но в нём зазвенела сталь. — Я бесполезен? Я не сплю седьмые сутки! Я выполняю ваши приказы, не отходя от лаборатории дальше, чем на десять шагов! Я не ем, я не пью, я едва стою на ногах и при этом я ещё дышу, ещё двигаюсь, ещё делаю то, что вы велите! А вы? Что вы сделали? Что-то ввели мне, пересобрали, перекроили под свои нужды, а теперь удивляетесь, что механизм даёт сбои?! Так, может быть, дело не в механизме, а в механике?! Тишина, повисшая в лаборатории, была оглушительной. Даже гул аппаратов, казалось, стих на мгновение. Феофан стоял, тяжело дыша, и сам не верил в то, что только что сказал. Слова, эти безумные, дерзкие слова, вырвались из него, как вырывается гной из нарыва — болезненно, но очищающе. Доктор замер. Его рука в перчатке, всё ещё сжимавшая пинцет, медленно опустилась на стол. Жуткая маска смотрела на Феофана и за ней невозможно было прочесть ни гнева, ни изумления, ничего. Лишь долгое, тяжёлое молчание. А затем он заговорил. И голос его был тих, как шелест песка по стеклу. — Вон. — Что?.. — Вон из лаборатории. Вон из крыла. Вон с моих глаз, — каждое слово било сильнее пощёчин. — Ты устал. Ты переутомлён. Ты не соображаешь, что говоришь. И я не намерен выслушивать истерики от человека, который не способен отличить пинцет от зажима. Уйди, поспись, приди в себя. А когда вернёшься, — он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, — когда вернёшься, мы поговорим о твоём поведении. Феофан стоял, сжимая и разжимая кулаки. В груди бушевала буря. Та самая, что когда-то обрушилась на них в пустыне. Ему хотелось кричать. Хотелось швырнуть что-нибудь на пол. Хотелось схватить Доктора за плечи и трясти, пока маска не слетит с его лица. Но он не сделал ничего. Лишь развернулся на каблуках и вышел, непозволительно громко хлопнув дверью. В коридоре его встретила тишина. Феофан прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, а руки тряслись. Жилка на виске пульсировала так сильно, что её биение отдавалось в зубах. Что он наделал?.. Он, раб, купленный за гроши, накричал на хозяина. На Доктора. На человека, который мог убить его одним движением руки. И не только убить, а заставить молить о смерти. На человека, который... который дал ему больше, чем кто-либо в этой жизни. Феофан медленно сполз по стене на пол и сел, обхватив колени руками. Ему вдруг стало холодно. Так холодно, как не было даже в самые ледяные ночи пустыни. Холодно и страшно. Не за себя, а за то, что он только что, возможно, разрушил. Хотелось сбежать. Наплевать на всё и сбежать — быстрее, дальше!.. Затеряться в пустыне и так умереть, всё лучше, чем это. Возвращаться Феофану было некуда. В Снежной на него тут же снова откроют охоту, в Фонтейне сразу узнают, что он из беглых, Инадзума закрыта, Натлан пожирает война, в Мондштадте у Доктора были связи… Ли Юэ. Только если в Ли Юэ. И то, если сумеет скрыть клеймо. Феофан не помнил, как добрался до своей комнаты. Не помнил, как упал на кровать, не раздеваясь, и провалился в тяжёлый, липкий сон без сновидений. Перед глазами мелькали лица из прошлого, слышался смех. Феофан метался в агонии своего прошлого, своих ошибок и даже во сне терзался ими и новыми. Проснулся он глубокой ночью. Вспотевший, покрывшийся испариной, с болью во всём теле и голове. За окнами стояла мёртвая тишина: даже ветер, вечный спутник пустыни, затих, словно прислушиваясь. Феофан полежал немного, глядя в потолок, а затем медленно сел. Тело ныло, но голова прояснилась. Усталость не ушла полностью, но отступила, перестала быть той мутной пеленой, застилавшей разум. Он встал и подошёл к зеркалу. Из глубины стекла на него смотрел бледный, измождённый человек с лихорадочно горящими чёрными глазами и заострившимися скулами. Он всмотрелся в это лицо, и вдруг, неожиданно для самого себя, усмехнулся. — Ну и дурак же ты, — сказал он своему отражению. Ему действительно было некуда идти. И всё же, ради своей мести, он желал выжить и выбраться из ада. А теперь, когда он выжил, Феофан не понимал, как реализовать свою долгожданную месть. Он был загнан в тупик, он вроде бы был в плену, а вроде бы… а вроде бы общество Доктора ему даже нравилось. Господин Зандик, хоть и гонял его, относился к нему действительно как к ассистенту, а не как к рабу. Он учил его, творил что-то поистине великое и давал прикасаться к тому, к чему не прикасались обычные люди. Чего стоило хотя бы сердце бури… Умывшись ледяной водой, Феофан переоделся в свежую рубашку и тщательно расчесал спутавшиеся волосы. Движения его были медленными, обдуманным и каждое отдавалось глухой, ноющей болью в висках, но он тянул время, пропуская жесткие волосы сквозь пальцы, пока они не легли ровной волной. В груди рос тяжелый, холодный ком. Он знал, что должен сделать. Знал с пугающей, леденящей душу ясностью. И знал, что этот разговор будет страшнее любой физической боли, которую он успел познать в этой стране. Феофан шагнул за порог своей комнаты и коридор тут же поглотил его вязкой духотой. Почти сразу он налетел на живую стену. Вспыхнул резкий, режущий глаза свет лампы, выжигая темноту так неожиданно, что Феофан зажмурился, вскидывая руку. А когда проморгался, над ним уже нависала гора мускулов. Рассул. Его лицо, изрезанное тенями, было суровым, а взгляд источал холодную строгость. — С огнём играешь, — проронил он тихо, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в любом крике. Глаза его опасно блеснули. — Уверен, что хочешь найти господина именно сейчас? В твоем положении умнее было бы молиться, чтобы он о тебе забыл. Внутри у Феофана что-то предательски дрогнуло, но голос прозвучал тверже, чем он ожидал: — Уверен. А тебе о случившемся слуги донесли? — Конечно, донесли, — голос Рассула сочился ядом. — Они весь день с упоением перемывают косточки, смакуя вашу ссору и твой до неприличия громкий хлопок дверью. Ты сорвал им скучный вечер. Феофан закатил глаза, хотя внутри всё похолодело. Губы сами сложились в горькую усмешку. — Ты забываешься, Феофан, — вкрадчиво, почти ласково произнес Рассул, отчеканивая каждое слово как приговор. — Ты. Раб. Твоя гордость здесь стоит не больше пыли под ногами. Феофан виновато отвел взгляд, уставившись в каменную кладку стены. Внутренности скрутило стыдливой судорогой. Проклятая, горячая кровь. Он действительно никогда не умел держать язык за зубами и долго носить маску покорности. — Рано или поздно господин наиграется, — продолжил Рассул и в его тоне проскользнуло что-то похожее на усталую обреченность. — Ты сорвешь свой голос, а он сорвет с тебя всё. И ты либо вернешься туда, где купили, на пыльный рынок, в чьи-то грязные руки, либо окажешься в нашей комнате наказаний для слуг. Тебя лишат этих покоев, сытной еды, любой нормальной работы. Ты станешь пустым местом. Ты этого добиваешься, глупый мальчишка? Феофан, знай своё… В горле у Феофана вдруг встал тугой ком обиды и страха. Но именно этот страх, дикий и липкий, вдруг выплеснулся волной неожиданной решимости. — Пусть господин Зандик решает! — голос Феофана сорвался на хрип, но прозвучал звонко, разрезая удушливый мрак. Он резко вскинул подбородок, и в его глазах зажегся отчаянный, обреченный огонь. — Раз моя судьба зажата в его кулаке, так пусть раздавит сейчас, а не терзает ожиданием. Чего мне ждать? Милости? Пощады? Не дожидаясь ответа, он резко обогнул массивную фигуру надсмотрщика и шагнул в чернильную черноту бесконечного коридора. Каждый шаг гулко отдавался в висках. Рассул смотрел ему в спину, и его тяжелый вздох утонул в тишине. В груди старого слуги росло тревожное, саднящее чувство — этот отчаянный, пылающий гордостью мальчишка непременно разрушит устои этого дома изнутри, превратив его в пепел. И себя заодно. Дверь в кабинет господина была приоткрыта. Узкая, манящая полоска янтарного света прорезала кромешную тьму коридора, словно приглашая в иной мир. Доктор, как всегда, не спал, и эта неизменная бессонница вдруг показалась Феофану чем-то до боли знакомым, почти родным. Он замер на пороге, прижав ладонь к холодному дереву и чувствуя, как гулко колотится его испуганное сердце. Он не знал, что скажет. Не готовил речей, не репетировал отчаянных оправданий. В голове было пусто и гулко, как в осеннем поле. Он просто шагнул вперёд, падая в этот омут с головой, доверяя себя не разуму, а чему-то глубокому, что жгло его изнутри. Доктор сидел в своём кресле у камина, где в темнеющей пасти очага догорали последние угли. Маски на нём не было. Лицо, утончённое и красивое, но утомленное долгой ночью, казалось уставшим, но не злым. Скорее, погруженным в тягучую задумчивость, доступную лишь тем, кто привык коротать ночи наедине со своими демонами. Он не читал, не писал, не работал; он просто смотрел на умирающий огонь и в его красных, глубоких глазах плясали отблески пламени, создавая жутковатое, завораживающее зрелище. — Доктор, — произнёс Феофан и его показался чужим, слишком хриплым. Он остановился у самого входа, цепляясь пальцами за дверной косяк, как за якорь. Доктор не обернулся. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой. — Я думал, ты спишь, — прозвучало глухо, без злости. — Спал. Теперь проснулся. Пауза затянулась так, что стало трудно дышать. В камине с резким, щелкающим треском прогоревшее полено разломилось надвое, взметнув целый сноп золотых, гаснущих на лету искр. — Зачем пришёл? — спросил Доктор. Феофан сделал шаг вперёд. Ещё один. Ноги казались ватными, чужими, но он заставил их двигаться, сокращая пропасть между ними. Он остановился в двух шагах от спинки кресла, выпрямился, как натянутая до предела струна, и, глядя прямо в затылок сидящего человека, заговорил. Голос звучал ровно, тихо, но в нём зазвенела та самая непокорная сталь, которая когда-то, на грязном, пропахшем отчаянием рынке рабов, заставила Доктора замереть у его клетки. — Я пришёл просить прощения, — чётко и уверенно сказал он. — Не за усталость. Усталость была реальна и я не стыжусь её. Не за ошибки. Ошибки тоже были настоящими и я их признаю. Я прошу прощения за то, что позволил себе сорваться. За тот неподобающий тон, которым я говорил с вами. За то, что поставил под сомнение вашу компетентность. Это было... Недостойно. Он запнулся на мгновение, глотая воздух, который внезапно стал колючим, и продолжил, чувствуя, как предательски начинает гореть лицо: — Вы вытащили меня из клетки, когда я уже простился с надеждой. Вы вылечили моё тело, дали мне кров, чистую одежду и работу. Вы делитесь со мной знаниями. А главное... — его голос дрогнул. — Вы дали мне цель. Вы поверили, что я способен на большее, чем просто быть молчаливым куском мяса на лабораторном столе. И то, как я повёл себя сегодня... Мне нет оправдания. Но я прошу вас… примите мои извинения. Тишина, наступившая после его слов, была почти осязаемой. Феофан стоял, опустив голову и чувствуя спиной липкий холод ночи, и ждал. Он понимал, что сейчас всё может закончиться не так, как он отчаянно надеялся. Всё может просто закончиться. Он перешёл черту дозволенного и теперь лишь один человек в этой комнате решал его судьбу. Доктор медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, поднялся с кресла. Повернулся. Их глаза встретились — красные и чёрные, — и впервые за долгое время Феофан не увидел в этих глазах ни леденящего холода, ни язвительной насмешки, ни жгучего гнева. Там было что-то иное. Что-то живое, похожее на... уважение? — Ты понимаешь, — произнёс Доктор негромко и его низкий голос вибрировал в воздухе. — Что любой другой на твоём месте сейчас бы трясся и оправдывался? Валялся бы в ногах, исходя слезами, и молил о пощаде? А ты стоишь, смотришь мне в глаза и говоришь: «Мне нет оправдания». Стоишь, как равный при твоём-то статусе. Он шагнул ближе и Феофан ощутил исходящее от него сухое тепло. Теперь они стояли лицом к лицу — двое упрямцев, запертых в этой клетке из камня и обид. — Ты ошибался. — Доктор начал перечислять, загибая пальцы, и каждое слово хлестало, словно розга. — Ты дерзил. Ты чуть не сорвал эксперимент, который мы готовили неделями. Ты вел себя как капризный, взбалмошный мальчишка. Но, — он выдержал театральную паузу и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на теплоту, — ты нашел в себе силы остыть, подумать и прийти. Ты вернулся. Он протянул руку и совершенно неожиданно, почти невесомо, положил тяжелую ладонь на плечо Феофана. Жест был коротким, скупым, но от этого мимолетного прикосновения у Феофана перехватило дыхание, а к горлу подкатил ком. — Я принимаю твои извинения, Феофан, — сказал Доктор и его голос вдруг стал усталым, почти домашним. — А теперь иди. Иди и спи до полудня, пока солнце не начнет припекать крышу. Это приказ, не обсуждается. А когда вернёшься в лабораторию, — в его голосе мелькнула тень привычной, знакомой усмешки, — будь любезен, научись наконец отличать пинцет от зажима. Феофан шумно, прерывисто выдохнул, чувствуя, как лопается внутри какая-то тугая пружина. Он сам не заметил, что всё это бесконечно долгое время попросту не дышал. Губы дрогнули в слабой, обессиленной, благодарной улыбке — первой искренней улыбке за долгие недели. — Благодарю вас, Доктор, — прошептал он. — Я не подведу. Он развернулся и пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся и добавил тихо: — И я всё-таки отличаю пинцет от зажима. Просто иногда они... путаются. — Вот как? — Доктор приподнял бровь. — И кто же их путает? — Вероятно, усталость. Но завтра я её одолею. Он вышел. Дверь мягко закрылась за его спиной. В кабинете остался только треск углей в камине и едва заметная, тёплая усмешка на губах человека, который давно разучился улыбаться. Но, кажется, начинал вспоминать, как это делается. В утреннем свете кабинет выглядел иначе: строже, холоднее, лишённый ночной таинственности. Солнечные лучи безжалостно высвечивали пылинки, танцующие в воздухе и тонкие трещинки на старых фолиантах. — Вы позволяете ему слишком много, — голос Рассула прозвучал глухо, сдавленно, словно он долго сдерживал эти слова и теперь они вырвались против воли. Он стоял у двери и в каждой черте его сурового лица читалась тревога. — Слуги шепчутся. Вы ставите раба выше каждого из них. А этот мальчишка… Он осёкся, подбирая слова, но так и не нашёл достаточно точного. Лишь сжал челюсти до желваков на скулах. — Напрочь отбитый и совершенно лишённый чувства самосохранения, — договорил за него Доктор с ленивой, почти довольной интонацией. Он стоял спиной к Рассулу, поправляя маску на лице. — Он не покорится, — в голосе Рассула зазвенела мрачная убеждённость. — Никогда. Скорее умрёт, чем встанет на колени. — Ты меня за идиота держишь? — Доктор хмыкнул и в этом коротком смешке послышалось что-то до странности живое, почти мальчишеское. Его тонкие губы, видневшиеся под краем маски, изогнулись в хитрой, коварной улыбке, от которой у любого другого пробежал бы мороз по коже. — Я это с первого дня вижу. Как и слышу все его сладкие, медовые речи. Он гладко стелит, да только мягко спать не придётся. В нём нет и капли истинной покорности, Рассул. Ни крупицы. Только непомерная, чудовищно раздутая не по статусу гордыня. Он отступил от окна и медленно, почти хищно обернулся, сцепив руки за спиной. — Но мне это, признаться, нравится. Чертовски любопытно. Он не сломается, сколько ни дави. Разве тебе самому не интересно? Мальчик из Снежной, с этой своей ранимой душой и огненным норовом, против целой безжалостной пустыни Сумеру. Против наших песков и наших порядков. Разве это не занятный эксперимент? — Он — не вы, — сказал Рассул с неожиданной резкостью и в его голосе прорезалось что-то личное, почти отцовское. — Это вы бросили вызов пустыне и победили, сломали её под себя голыми руками. А это просто дерзкий, избалованный вашим вниманием мальчишка, который возомнил себя равным, потому что вы дали ему крышу и чистую рубашку. — Дерзкий, — протянул Доктор, пробуя слово на вкус. — Юный. По-юношески незрелый, эмоциональный. Да, согласен. Но… — он сделал паузу и в тишине слышно было только тихое потрескивание углей в холодном камине. — Повзрослеет, если захочет. Если хватит духу. Я же пока буду наблюдать. Со стороны, терпеливо, как наблюдают за ростком редчайшего цветка, пробивающегося сквозь камень. Доктор вдруг легко, почти небрежно рассмеялся и отмахнулся рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Да ладно, Рассул, перестань хмуриться. Тебе он тоже нравится, я же вижу. Не отрицай. Ты смотришь на него с той же смесью раздражения и затаённой надежды, с какой старый ворон смотрит на птенца. Он шагнул ближе и утреннее солнце блеснуло на гладкой поверхности маски, когда Зандик обернулся и впился в своего самого верного слугу безликим, слепым взглядом. — Иногда мне кажется, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и голос его дрогнул от странной, непонятной тоски. — Что ты так и ждёшь, чтобы нашёлся наконец кто-то, похожий на него, и сжёг этот проклятый дом и эту страну. Дотла. До самого основания, не оставив и горстки пепла. Повисла долгая тишина. Рассул не ответил. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глубине тёмных глаз что-то промелькнуло — тень, которую он тут же спрятал, опуская голову. А Доктор смотрел и молчал, прекрасно понимая, что ответ ему не нужен. Потому что он и так всё знал. Знал слишком хорошо.