Пока цветёт донник

А закаты алые, алые, алые Перед боем выстрелы не слышны Не об этом вместе с тобою мечтали мы За четыре дня до войны

Жара стояла такая, что даже куры прятались в тени сараев, распластав крылья по сухой, потрескавшейся земле. Воздух над дорогой дрожал, будто сама земля медленно тлела изнутри, а поднятая копытами пыль ещё долго висела в солнечных лучах, не желая оседать. Деревня жила своей привычной жизнью. Где-то за избами лениво мычала скотина, за плетнями перекрикивались женщины, у колодца звенело железное ведро, и чей-то мальчишеский смех разносился по улице так звонко, что даже старики на лавках невольно улыбались. И только один человек в этой деревне выглядел так, словно уже не принадлежал ей до конца. Владлен шёл по дороге медленно, размеренно, почти не поднимая взгляда. Новая гимнастёрка сидела на нём непривычно хорошо — слишком хорошо для деревенского парня, который ещё неделю назад таскал мешки с зерном и помогал отцу чинить крышу сарая. Плотная ткань облегала широкие плечи, ремень туго стягивал талию, а начищенные сапоги мягко ударялись о сухую землю. Форму он носил уже третий день — не потому, что обязан, а потому что хотел. Отец сказал: «Солдатом становятся не на службе. Солдатом становятся раньше». И Владлен, как обычно, не спорил. — Влад! — окликнули его от колодца. Он остановился, медленно повернул голову — так медленно, что окликнувшая его девчонка, соседская Катя, почти смутилась под этим тяжёлым, спокойным взглядом. — Я… просто спросить хотела… Ты правда скоро уезжаешь? Владлен молчал пару секунд. Потом ровно ответил: — Владлен. Катя мгновенно покраснела: — Прости… Он лишь коротко кивнул и пошёл дальше. За спиной тут же раздалось тихое хихиканье её подруг. Владлен сделал вид, что не слышит. Хотя слышал всё. Всегда слышал — и шёпот девушек за спиной, и разговоры стариков, и тяжёлые шаги собственного отца по дому, и даже тихое, почти бесшумное дыхание матери, когда та ночью не спала, думая, что сын не замечает. Замечал. Просто не говорил. Как всегда. Солнце било в глаза, Владлен поднял руку, слегка прикрывая лицо, и свернул к старой дороге, ведущей за деревню — туда, где начинались поля, туда, где его обычно ждали. И действительно — у старой телеги, брошенной ещё с прошлой осени, кто-то сидел прямо на земле, прислонившись спиной к колесу. Рыжая макушка виднелась издалека. Яр. Он сидел без лаптей, вытянув длинные загорелые ноги в траву, и сосредоточенно плёл что-то из полевых цветов. Пальцы двигались быстро, ловко, будто он делал это всю жизнь. Хотя, если подумать… Так оно и было. Владлен остановился в нескольких шагах. Яр, будто почувствовав его присутствие, поднял голову — золотистые веснушки на носу, прищуренные от солнца глаза и эта невозможная, упрямая полуулыбка, от которой у Владлена внутри каждый раз происходило что-то совершенно ему неподвластное. — Ну наконец-то, — Яр поднялся одним движением, стряхивая с брюк сухую траву, — Я уже думал, тебя там девки к себе утащили. Владлен нахмурился. — Глупости. — Конечно, глупости, — Яр усмехнулся, — Ты ж на них даже не смотришь. Он подошёл ближе — настолько, что Владлен почувствовал запах нагретой солнцем кожи, травы и молока — Яр, наверное, опять с утра помогал матери. Почему-то от этого становилось труднее дышать. Яр поднял руку — в его пальцах был небольшой букет: ромашки, донник, васильки. Совсем простой, совсем обычный, и оттого, почему-то, ещё лучше. — Это тебе, — сказал Яр уже тише. Владлен не сразу взял, только смотрел — на цветы, на его пальцы, поднял взгляд на веснушки, на тонкий белый шрам у виска, который Яр получил ещё в детстве, когда полез спасать соседского телёнка и сам свалился в канаву, оцарапав лицо. Владлен тогда впервые в жизни подрался — за него, когда другие смеялись. — Бери уже, — Яр фыркнул, но голос почему-то дрогнул. — Или что? У будущих солдат цветы не по уставу? Владлен принял букет, и где-то вдалеке закричала птица, ветер пошевелил сухую траву, и парень вдруг понял, что сильнее службы, сильнее равнодушия отца, сильнее любого приказа… он боится только одного — однажды этого лета не станет. Он и сам не знал, почему эта мысль вдруг показалась такой пугающе настоящей. Владлен так и стоял, сжимая в ладони ещё тёплый букет, будто не знал, что с ним делать. Странно — винтовку, ремень, сапоги, работу в поле, даже чужой тяжёлый взгляд — всё это он умел принимать спокойно, будто так и должно быть, без вопросов, без колебаний. Но стоило Яру сунуть ему в руки несколько нелепых полевых цветов… И сердце почему-то начинало вести себя так, словно ему вдруг стало тесно. Это всего лишь цветы. Всего лишь Яр. — Чего застыл? — Яр чуть склонил голову набок, прищурившись от заходящего солнца, — Или ты теперь как человек военный — только по приказу двигаешься? Владлен поднял на него глаза. — Болтаешь много. — А ты — мало. Яр ухмыльнулся и, не дожидаясь ответа, развернулся, шагнув в сторону поля. — Пошли. — Куда? Яр обернулся через плечо, и в глазах мелькнуло что-то до смешного знакомое — эта упрямая уверенность, которая всегда заставляла Владлена идти за ним, даже если разум подсказывал обратное. — Туда, куда всегда. Владлен пошёл. Сухая трава цеплялась за голенища сапог. Земля после жары потрескалась, местами расходясь тонкими тёмными линиями, будто сама устала держать на себе всё это лето, буйство трав. Яр шёл впереди босиком, совершенно не обращая внимания ни на колючки, ни на жёсткие стебли, которые цеплялись за его ноги. Владлен когда-то спрашивал, не больно ли ему. Яр тогда только фыркнул: «Меня земля раньше ходить учила, чем мать». Он вообще много говорил таких вещей, и всегда будто в шутку. Но Владлен давно понял — Яр почти всё важное говорит именно так. Лес начинался не сразу — сначала поле становилось выше, гуще, пахло полынью и тёплой землёй. Потом появлялись молодые берёзы, за ними — старые сосны, под которыми воздух становился прохладнее и тише. А ещё дальше… Их место. Небольшая поляна на самой границе леса. Справа тянулись бесконечные поля, золотистые от солнца. Слева поднимались густые деревья, за которыми уже начиналась приграничная зона — дальше ходить им запрещали с детства. И именно поэтому они здесь впервые оказались. Владлену тогда было девять, Яру — семь. Он, как обычно, куда-то полез — кажется, за соколиным пером, которое заметил в высокой траве, и, конечно же, провалился ногой в старую лисью нору. Крик он поднял такой, будто его уже заживо волки ели — Владлен долго ему это припоминал, ведь именно он вытаскивал его из той дыры — всего грязного, испуганного, с разбитыми коленями. Когда Яр, хромая, всё-таки встал на ноги, он почему-то не плакал. Только долго смотрел на Владлена, а потом совершенно серьёзно сказал: «Теперь это наше место». Яр первым плюхнулся в траву и закинул руки за голову. Лучи пробивались сквозь листву, золотыми пятнами ложась на его лицо, на рыжие волосы, на веснушки, которые летом становились ярче. Владлен опустился рядом, аккуратно положив букет подле себя. — Ты ведь скоро уедешь. Не вопрос. Утверждение. Владлен промолчал. Яр повернул голову — теперь он не улыбался, и от этого внутри почему-то стало ещё тяжелее. — Через сколько? — Четыре дня. Слова повисли между ними, тяжёлые, густые, почти осязаемые. Четыре дня. Как будто это мало. Как будто это вообще что-то. Яр медленно выдохнул. — Дурацкая форма. Владлен чуть нахмурился. — Почему? — Потому что… — Яр замолчал, будто впервые за долгое время не знал, как правильно подобрать слова, — Потому что в ней ты выглядишь так, будто уже не мой. — Яр… Сердце Владлена будто пропустило удар или остановилось. Он сам не понял. Только почувствовал, как пальцы сами собой сильнее сжали траву. Яр, кажется, и сам подумал, что сказал лишнее. Или, по крайней мере, что это было слишком прямо. Он едва заметно дёрнул плечом, сорвал длинный стебель полыни и принялся лениво прокручивать его меж пальцев, будто слова, вырвавшиеся мгновение назад, вовсе не имели никакого веса. Только кончики ушей у него почему-то слегка покраснели — от жары ли, от солнца ли, или совсем по другой причине. — Не в том смысле, — буркнул Яр, не глядя на него, — Не твой… то есть… не мой. Наш. Деревенский. Всегда ж тут был, и все к тебе привыкли. Даже девки у колодца, которые только и делают, что языками чешут. Вот и говорю — будто не наш уже. Он попытался усмехнуться, но вышло как-то криво. Владлен молчал, глядя куда-то вдаль, туда, где высокая трава постепенно переходила в темнеющую стену леса. Ветер становился прохладнее, доносил запах хвои, нагретой коры и земли. Где-то в ветвях щёлкал невидимый дрозд, а дальше, у самой опушки, стрекотали кузнечики, словно пытались заполнить собой уж слишком затянувшееся молчание. — Может, и не ваш, — наконец тихо сказал Владлен, вытянув ноги и упершись локтями в землю, — Может, давно пора было. Яр тут же повернул к нему голову. Сел прямо. — Куда пора? Владлен ответил не сразу. Он смотрел перед собой с тем выражением, которое Яр знал с детства — таким Владлен становился всегда, когда думал о вещах, которые были больше деревни, больше привычной жизни, больше их самих. В такие моменты он будто переставал быть просто соседским парнем, с которым можно было лазать по сараям или спорить из-за пойманной рыбы. В нём появлялось что-то взрослое, даже пугающее. — Дальше, — наконец сказал он, — Я не хочу всю жизнь ходить по одной и той же дороге от дома до поля и обратно. Не хочу к сорока годам сидеть на лавке с дедом Федотом и ругаться на погоду. Не хочу… — он осёкся и чуть нахмурился, словно слова вдруг стали даваться тяжелее, — …не хочу прожить жизнь так, будто меня в ней и не было. Яр слушал молча, ковыряя сухую землю кончиком босой ноги. Потом сорвал ещё одну травинку и сунул её в зубы. — Звучит красиво, — пробормотал он, — Только ты так говоришь. Будто жизнь где-то там начинается — за лесом, за городами, за всеми этими… службами. Владлен чуть повернул голову. — А ты разве не думаешь так? Яр усмехнулся, но улыбка вышла кривой, без привычной насмешливости. — Думаю, конечно. Только… по-другому. Он перевернулся на бок, подложив руку под голову, и уставился куда-то в лицо Владлену, хотя сам делал вид, будто смотрит мимо, в небо. — Я бы хотел свой дом. Не такой, как сейчас. Побольше. Чтобы мать не вставала затемно, не гробила спину, чтобы Мирон не таскал воду и не делал вид, что ему это нравится. Чтобы печь хорошая была. Чтобы зимой не дуло из окон. Чтобы книг было много. И чтобы… Он вдруг замолчал. Владлен ждал. — Чтобы что? Яр пожал плечами, будто сам не знал. — Да не знаю. Просто… чтобы возвращаться туда хотелось. Ветер снова прошёлся по высокой траве, заставляя её лечь волной почти до самого леса. Владлен смотрел на Яра долго, слишком долго, так что тот в какой-то момент всё же отвёл взгляд и нахмурился. — Чего? — Ничего. Владлен отвернулся к небу. Он хотел сказать, что дом сам по себе ничего не значит. Что стены, печь, книги, крыша — всё это пустое, если в доме нет того, ради кого туда хочется возвращаться. Но почему-то эти слова так и остались внутри. Застряли где-то между рёбрами, тяжёлые, неудобные, как будто говорить их вслух было чем-то неправильным. Яр же в это время думал о другом. О том, что Владлен, скорее всего, действительно уедет. Не сегодня, не завтра, но очень скоро. Поедет туда, где будут другие люди, другие города, другая жизнь. Там будут смотреть на него так же, как здесь смотрят девчонки у колодца, будут спрашивать его имя, будут смеяться над его суровым видом, будут привыкать к его молчанию, к его тяжёлому взгляду, к его странной привычке поправлять ремень, когда нервничает. И почему-то от одной только мысли об этом внутри становилось неприятно, будто в грудь насыпали мелкого сухого песка. — А если не вернёшься? — вдруг тихо спросил Яр. Слова сорвались сами. Без насмешки, без привычной лёгкости. Владлен повернул голову. Смотрел долго, слишком долго. А потом, впервые за весь разговор, едва заметно улыбнулся — не уголками губ даже, а просто взглядом, который вдруг стал мягче. — Куда? Яр фыркнул, резко сел и толкнул его в плечо. — Придурок. Они оба говорили о будущем, о жизни, о домах, о службе, о дорогах… Но каждый из них почему-то упрямо обходил единственное место, в котором действительно хотел бы оказаться. И самое странное было в том, что это место сейчас находилось совсем рядом — в нескольких дюймах, в запахе травы, в тепле чужого плеча и в этом тихом, почти неуловимом чувстве, которое ни один из них ещё не умел назвать.