Период тишины

Милкович А.

09.02.202Х

      Я заметила, что Лев стал другим, ещё до того, как он вообще перестал отвечать на сообщения.       Это были мелочи. Сначала он написал в общий чат «окей» вместо обычного «окей, ждите, я с пирожками». Потом, когда мы встретились в кофейне, он всё время смотрел в телефон и улыбался чему-то, но когда я спросила, что смешного, ответил «да так, мемчики». Лев никогда их не смотрел. Он вообще не понимал мемов, вечно переспрашивал, что значит та или иная картинка, пока мы не начинали орать на него в голос. А тут сам улыбается.       – Ты с кем переписываешься? – спросила я прямо, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.       – С Линой, – ответил он и тут же убрал телефон в карман. Быстро, будто испугался, что я попрошу показать экран.       – Часто вы общаетесь?       – Нормально. У неё сейчас тяжёлый период, я помогаю ей.       Я не стала спрашивать, в чём именно заключается помощь. Не хотела выглядеть ревнивой подругой, которая лезет не в своё дело. Но внутри заскребло кошками. Не ревность, просто тревога. Он не смотрел на меня, когда говорил. Отводил глаза в сторону, в окно, в чашку. И пальцы его нервно крутили край скатерти.       – Она просила никому не рассказывать, – добавил Лев, будто прочитав мои мысли. – Там… личное.       – Я никому не скажу, – ответила я. И не сказала бы. Но он должен был знать, что я всё равно буду переживать.       Йова заметила тоже. Мы тогда сидели на кухне, я мыла кружки, она чистила мандарин. За окном уже стемнело, снег шёл стеной, и было слышно, как ветер завывает в вентиляции.       – Твой друг пропадает… – сказала она, не глядя на меня. – Я его неделю не видела.       – У него дела.       – Дела? – Йова подняла бровь и отправила дольку в рот. – С какой-то тёткой, которая бросила его год назад? Хорошие дела.       – Она не «какая-то тётка», а его бывшая. И он просто помогает.       – Конечно, – Йова отхлебнула чай. – Помогает. Каждую ночь. Ты сама-то в это веришь?       Я не ответила. Потому что она была права.       Ссора началась с пустяка.       Зоя купила новые ярко-розовые наушники с подсветкой и хвасталась ими в общем чате. Йова написала: «Нафига тебе наушники, ты всё равно музыку на колонке слушаешь». Зоя обиделась. Потом они начали спорить о том, кто больше мусорит в моей квартире. Зоя сказала, что Йова не выносит мусорное ведро, хотя оно уже переполнено. Йова ответила, что Зоя оставляет чайные пакетики везде, включая подоконник и даже один раз – в горшке с фикусом.       Я сидела на диване, смотрела в экран и чувствовала, как раздражение поднимается к горлу. Зоя перешла на голосовые – я не стала их слушать, но и без того было понятно, что она кричит. Йова отвечала текстом, но с огромными буквами и восклицательными знаками. Адам влез с комментарием: «Вы обе свиньи, успокойтесь». Зоя тут же записала новое голосовое – всхлипывая, причитая, что «её никто не понимает». Йова замолчала – обиделась, наверное. Я попыталась написать: «Девочки, хватит», но меня никто не слушал. Тогда я сорвалась и набрала:       «Да что вы все как маленькие! Лев сейчас один там…». Не закончила, но палец соскользнул – сообщение ушло. Стереть было поздно. Через минуту пришло сообщение от Адама:       – Что Лев?       Я не ответила. Просто выключила экран, положила телефон на стол и ушла на кухню.       Я не хотела говорить при всех, что боюсь за Льва. Что мне кажется, он влип во что-то, из чего мы его не вытащим. Что та девочка с косичками, которая снилась мне – тот самый сон про ключ, от которого я проснулась в холодном поту, – была не просто кошмаром. Она предупреждала.       Но я молчала. Потому что не было доказательств. Только чуйка, которая меня никогда не подводила. И это молчание давило на грудь, как камень.       Вечером вторника я позвонила Адаму.       Он ответил после второго гудка. Сказал короткое «да» – и я услышала, как он жевал жвачку.       – Ты не слишком занят? – спросила я.       – Нет, – ответил он. – Что стряслось?       – Лев опять с ней. Я чувствую, что-то не так. Ты не можешь за ним проследить?       – Следить? – Адам усмехнулся. – Я похож на сыщика?       – Ты похож на человека, которому не всё равно, – сказала я. Сказала и сама испугалась, слишком резко получилось. Но не стала извиняться. – Пожалуйста. Просто посмотри, куда он ездит. Не надо ничего делать, просто узнай. Я не могу больше сидеть и гадать.       Адам помолчал. В трубке было слышно, как он жуёт, потом выплюнул жвачку, видимо, в урну.       – Ладно, – сказал он. – Но ничего не обещаю.       Я сбросила вызов и долго смотрела в окно. За стеклом падал снег – редкий, тяжёлый, будто кто-то вытряхивал перину. Фонари не горели, и двор был черен, только белые хлопья мелькали в темноте, как привидения. На скамейке напротив подъезда никого не было. Девочка с разноцветными косичками не приходила. Но я всё равно смотрела туда, боясь, что она появится и скажет что-то, чего я не смогу понять.

Панов А.

            Я не хотел следить за Львом. Это было глупо, унизительно и вообще не моё дело. Если ему нравится бывшая, которая его когда-то бросила, – ради бога. Я бы на его месте послал её куда подальше, но это я, а Лев – другой. Он всегда верил во всякую хрень: в знаки, в судьбу, в то, что если неправильно расставить свечи, то вся неделя пойдёт насмарку. Меня это бесило, но я привык.       Но Тоша просила. А я не умею отказывать Тоше. Не только потому, что я в неё влюблён или что-то такое – просто она редко просит. И если просит, значит, правда невмоготу.       Во вторник вечером я сел в машину к знакомому. Аркаша, старый приятель, дал ключи от своей шестёрки на пару часов. Сказал: «Только не разбей». Я пообещал. Хотя машина и так была убитая – пороги гнилые, печка не грела, дворники скрежетали по стеклу. Но она ехала, мне этого хватит.       Я поехал к дому Льва. Остановился на соседней улице, под старым тополем, выключил фары и двигатель. Стало тихо, только ветер гулял по салону через щели в дверях. В зеркале заднего вида отражались мокрые от снега ветки, похожие на чьи-то скрюченные пальцы.       Лев вышел около восьми. Один. Я сразу понял, что он не в себе. Шёл медленно, будто не нёс, а волочил ноги. Лицо бледное, даже в темноте видно, под глазами круги, как после недели бессонницы. Куртка расстёгнута, хотя на улице минус. Он что, не чувствовал холода? Я пропустил его вперёд, потом медленно поехал следом, держа дистанцию.       Он дошёл до угла, остановился. Через минуту подъехала старая красненькая Тойота. Из неё вышла Лина. Я не разглядел лица, только фигуру – длинное пальто, шапку. Они обменялись парой фраз, потом сели в машину и уехали.       Я поехал за ними, держась на расстоянии, чтобы не спалиться. Фары я не включал, ориентировался по габаритам. Дорога виляла, сворачивала в какие-то дворы, потом выныривала на шоссе. Я думал, мы едем в центр, но нет – мы ехали на окраину. Туда, где кончаются фонари и начинаются пустыри.       Машина свернула с асфальта на грунтовку, занесённую снегом. Я за ней – медленно, чтобы не застрять. Дорога стала уже, кусты царапали бока. Наконец впереди показался дом. Старый, деревянный, с провалившейся крышей. Окна тёмные, только в одном слабый жёлтый свет, будто свеча горит.       Я припарковался подальше, за голыми кустами сирени, чтобы не заметили. Выключил двигатель и свет.       Дабл Эл вышли из машины. Лина открыла дверь дома своим ключом. Я слышал, как скрипнул замок даже отсюда. Они скрылись в темноте. Через минуту в окнах зажёгся свет – не электрический, а свечной, дрожащий, живой. Я видел тени, которые двигались по стенам. Слышал приглушённые голоса, не слова, а только интонации: Лина говорила быстро, Лев почти не отвечал.       Потом голоса стихли. Наступила тишина. Такая, что звон в ушах стоял.       Я хотел уже уходить. Думал: ну что я тут сижу, мёрзну, как дурак? Ничего странного не происходит, просто два человека проводят время в заброшенном доме. Может, она ему нравится, может, они трахаются на старых матрасах – какое мне дело? Я уже потянулся к ключу зажигания, но в этот момент что-то заставило меня поднять голову.       У стены дома, под окном, стояла девочка.       Я не узнал её сразу. Подумал: снег, тень, показалось. Но она не исчезала. Она стояла босиком на снегу – я видел её голые ступни, посиневшие от холода. На ней было тонкое светлое платье, не по погоде, и две косы свисали почти до пояса. Она не смотрела на меня. Она смотрела на окно, откуда лился жёлтый свет. Лицо у неё было не детское – уставшее, пустое, как у взрослой, которая давно перестала ждать чуда.       Я замер. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках. Она не шевелилась. Просто стояла, обхватив себя руками, и смотрела на огонь. Снег падал на её плечи, на косы, но она не стряхивала его.       Сколько это продолжалось – минуту, пять, десять? Я не знаю. Я не мог отвести взгляд. И не мог пошевелиться, будто приморозило. В голове была только одна мысль: как она не мёрзнет? Почему не убегает? Что ей нужно в этом доме?       Потом свет в окнах погас. Сразу, как будто кто-то задул свечи одним выдохом. Девочка всё ещё стояла. Секунд десять. А потом она шагнула в сторону и исчезла. Просто будто слилась с темнотой. Я моргнул и её уже не было. Только следы босых ног на снегу, которые тут же начали заметать снежинки.       Я выдохнул. Не понял, что до этого не дышал.       Из дома вышли Дабл Эл. Лев шёл, шатаясь, будто его тошнило. Лина поддерживала его под руку. Лица я не видел, но мне показалось, что она улыбалась. Они сели в машину. Двигатель чихнул, завёлся, и Тойота уехала в темноту.       Я остался сидеть в своей шестёрке. Двигатель не заводил. Смотрел на пустой дом, у которого только что стояла девочка. Снег уже замел её следы – и босых ног, и её самой. Если бы я не видел собственными глазами, я бы решил, что мне всё приснилось.       Я сидел и курил одну сигарету за другой, хотя обычно стараюсь не курить в машине. Потом завёл двигатель и поехал домой.       По дороге я думал о том, что Тоша была права. Что-то здесь не так. Девочка не просила о помощи, не плакала, не махала руками. Она просто стояла и смотрела. Но в этом «просто» было что-то такое, от чего у меня до сих пор колотилось сердце.       Я решил, что не буду ничего рассказывать Тоше. Не сейчас. Скажу только, что Лев ездит с Линой в старый дом. А про девочку промолчу. Не потому, что я боюсь. А потому, что не знаю, что это значит. И пока не узнаю, не хочу никого пугать.       Но одну вещь я понял точно: если они поедут туда снова, я поеду следом. И на этот раз не останусь в машине. Зайду внутрь. Не потому, что я герой – да я вообще не герой. И не потому, что хочу спасать Льва – он взрослый мальчик, сам выбрал. А потому, что меня бесит, когда кто-то делает из моего друга дурака.