Период тишины

Милкович А.

19.02.202Х

      Я стала вести записи. Сначала просто для себя – чтобы не запутаться в собственных мыслях. Теперь мне кажется, что они нужны не только мне. Может быть, потом я перечитаю и пойму то, чего не понимаю сейчас. Или кто-то другой прочитает. Брошюра ведь тоже чей-то дневник.       Подведу небольшие итоги, хотя бы для себя. Время идёт, а надлом в компании чувствуется всё сильнее. Не знаю, что на это больше повлияло – появление Лины или ситуация в мире. У каждого ещё теплится надежда, что проблемы с электричеством и связью как-нибудь решатся. Но с каждым днём надежда тает.       Компашка собирается реже. Мы переписываемся в чате, но сообщений стало меньше. Зоя шутит, что «у всех весенний авитаминоз», но до весны ещё дожить надо. Йова молчит подолгу, даже когда мы рядом. Раньше она могла вставить едкое слово, подколоть, а теперь сидит и смотрит в одну точку, будто что-то высматривает в пустоте.       Лев пытается быть как прежде, улыбается, кивает, иногда даже шутит. Но я вижу – это маска. Она съезжает, когда он думает, что никто не смотрит. Тогда его взгляд становится пустым, будто он смотрит сквозь стены, сквозь нас, куда-то в то место, где был в том доме. Я не спрашиваю, что он там видел. Он всё равно не скажет.       От Адама я ожидала привычной отстранённости, но вместо этого он стал каким-то… настороженным. Смотрит по сторонам, часто проверяет замки, даже когда не выходит из дома. И курит больше обычного. Я никогда не видела его таким. Мне кажется, он что-то не договаривает. Но спрашивать бесполезно – он отмахивается, говорит «всё нормально», и голос его звучит слишком ровно. Жуть.       Сегодня я осталась одна.       Сестра ушла к Зое, они в последнее время держатся вместе, будто боятся, что если разойдутся, то потеряют друг друга в этой мути. Я их понимаю. Когда мир вокруг теряет форму, хочется за что-то уцепиться. Я цепляюсь за брошюру. Боюсь её, но не могу удержаться, чтобы не взять в руки. Она как магнит или как рана, которую хочется трогать, хотя знаешь, что будет больно.       Я достала её из ящика стола, где она лежала последние дни, и положила перед собой на кухонный стол. Квартира стала слишком тихой – не той тишиной, которая бывает уютной, а той, которая давит на уши, заставляет прислушиваться к звукам, которых нет. Я включила свет во всех комнатах, чтобы не было темно, но от этого стало только хуже. Свет в квартире был какой-то болезненный – жёлтый, как старый плафон. От этого света всё казалось плоским, чужим, будто комната была не моей. Я смотрела на свои руки, и они казались мне чужими. Бледные, с выступающими венами. Я попыталась вспомнить, когда я ела в последний раз. Не могла.       Я сидела, смотрела на пожелтевшие страницы и не знала, зачем я это делаю. Может, надеялась, что в них появится ответ. Может, просто хотела убедиться, что они не изменились. Что хоть что-то осталось прежним.       Я открыла брошюру на середине. Символы. Круги, линии, странные знаки, которые мы видели в том доме. Я провела пальцем по одной из страниц и замерла.       Бумага была шершавой. Не такой гладкой, как раньше – а будто её намочили и высушили. Или будто кто-то провёл по ней чем-то острым. Я поднесла страницу к свету – никаких следов. Но на ощупь – царапины. Невидимые, но осязаемые. Я смотрела на свои руки, и они казались мне чужими. Бледные, с выступающими венами. Я попыталась вспомнить, когда я ела в последний раз. Не могла.       И тогда я заметила.       В самом конце, на последней странице, где раньше был только старый рисунок дома, появилась надпись. Написана не чернилами, а как будто выцарапанная чем-то тонким, почти невидимым. Я наклонилась, вгляделась. Буквы были мелкими, неровными, будто их писали в темноте или дрожащей рукой.       «Ты не одна. Но ты будешь.»       Сердце пропустило удар. Я отодвинула брошюру от себя, будто она могла укусить. Посидела, сжимая край стола. Потом снова взяла её – руки дрожали. Перечитала ещё раз. Слова не изменились. Я смотрела на них, и они смотрели на меня.       Я не помнила, чтобы это было там раньше. Я перелистывала эту брошюру сотню раз, знала каждую страницу. Но этой надписи точно не было. Или была? Может, я просто не замечала. Может, я схожу с ума. Может, уже сошла.       Я убрала брошюру обратно в ящик, чтоб не напрягала. Заперла его, хотя ключа от ящика у меня не было. Замок щёлкнул сам собой. Я не стала удивляться. В последнее время вещи в этом доме живут своей жизнью.       Я пошла в спальню, хотела просто лечь и закрыть глаза. Но проходя мимо зеркала в коридоре, я остановилась.       Моё лицо. Смотрело на меня. Но глаза чуть прикрыты. Как будто я сплю, хотя я стояла и смотрела. Я моргнула – отражение моргнуло. Но в тот момент, когда мои веки сомкнулись, мне показалось, что отражение не закрывало глаза. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, и я замерла, боясь пошевелиться. Что оно смотрело на меня, пока я не видела. Проверять не стала, просто пошла дальше.       В спальне я села на кровать, сжала руки в замок на коленях. В голове было пусто. Не спокойно, а именно пусто, как будто кто-то выключил звук внутри. Я слышала только тишину. Ту самую – плотную и вязкую. Которая приходит, когда мир перестаёт дышать. Она давила на уши, на виски, на грудь, заставляя меня сидеть неподвижно, боясь сделать лишнее движение.       И в этой тишине я услышала шёпот.       Не какие-то определённые слова, а просто звук – как будто кто-то говорил рядом, было не разобрать. Он шёл не из коридора, не из соседней комнаты. Он был у меня в голове. Или рядом с ней. Где-то там, где граница между моим сознанием и чем-то ещё стала тонкой, как старая бумага. Шёпот становился громче, он проникал сквозь кожу, сквозь череп, в самое нутро. Я чувствовала его в зубах.       Я не знаю, сколько я так просидела. Может, минуту. Может, час. Я перестала чувствовать время. Часы на тумбочке показывали половину девятого, но я помнила, что только что было семь. Я не могла вспомнить, куда пропали полтора часа. Я помнила только брошюру, царапины, надпись и шёпот.       Потом я взяла телефон. Написала Адаму: «Ты не спишь?»       Он ответил через минуту: «Нет, не сплю».       «Я хочу тебе кое-что показать. Ну, завтра», – написала я.       «Ну окей», – ответил он. И больше ничего.       Я положила телефон. Достала брошюру снова. Открыла на той же странице. Надпись изменилась.       «Ты не одна. Но ты будешь.» – теперь было написано не выцарапанными буквами. Аккуратным почерком – моим почерком! Я узнала бы его из тысячи. Но я не писала этого. Я закрыла брошюру, сунула под подушку, к ключу. Лезть за ним не стала. Я бы умерла на месте узнай, что он тоже изменился.       За окном было темно. Свет в комнате мигнул – один раз, второй. Я не стала его выключать. Просто легла на спину и уставилась в потолок. Тени от уличного фонаря лежали на стене, обычные и неподвижные. Но мне казалось, что они смотрят на меня. Что они двигаются, когда я смотрю в другую сторону.       Шёпот вернулся. Я закрыла глаза. Он не исчез, только стал тише и ближе. Я не знала, что он говорит, но чувствовала, что это обращено ко мне. Что это не просто звук, а слова, которые я не могу разобрать, но которые проникают в меня через кожу, через дыхание, через кости.       Я не хотела открывать глаза. Боялась увидеть в потолке трещину, которой там не было. Или ещё что-то.       Завтра я покажу брошюру Адаму. Может, он скажет, что мне показалось. Может, он увидит то же, что и я. Я не знаю, что страшнее.       Под подушкой лежал ключ. Я чувствовала его холод через ткань. Или это была моя фантазия.       Я уснула не сразу. Шёпот не уходил. Он был рядом всю ночь, как человек, который сидит у изголовья и ждёт, когда я открою глаза.

Панов А.

19.02.202Х

      Я не спал третью ночь. Не то чтобы я вообще не ложился – я ложился, закрывал глаза, а потом снова открывал глаза и смотрел в потолок, пока за окном не начинало сереть. Не потому, что боялся – я вообще не из пугливых. Просто в голове застряла картинка: она стояла под окном, босиком на снегу, и смотрела на свет. А снег падал на её плечи, и она не стряхивала его. Я пытался объяснить себе это рационально. Девочка из соседнего дома, заблудилась, замёрзла. Но соседнего дома там нет. Только пустыри, занесённые снегом, и лес, который начинается сразу за ними. И следы босых ног, которые исчезли через минуту.       Я пробовал списать на усталость, на то, что слишком много курил и мало спал. Но это не работало. Я точно знал, что видел. И знал, что Лев был в отключке, а Лина читала какую-то хрень над ним. И девочка плакала в углу, без звука. Тоша говорила про ключ, про брошюру, про старый дом. Я отмахивался, говорил «ерунда», потому что не верю в эту чушь. А теперь сам не мог уснуть. Внутри меня что-то скребло – как будто под рёбрами жил маленький зверёк, который не давал мне закрыть глаза.       На третий день я решил, что так дальше нельзя. Мне нужно было либо убедиться, что я сошёл с ума, либо понять, что это не галлюцинации. Вспомнил про ту старушенцию – подругу матери Льва, которая выгнала нас в прошлый раз. Она знала про символы, про дом, про «Сивиллу». И она точно знала больше, чем сказала. Хотя честно признаюсь, было больше похоже, что она выжила из ума.       На электричке ехать не хотелось – это долго, да и пришлось бы тащиться до станции пешком. Адрес я помнил, от станции до её дома ещё полчаса ходу. В прошлый раз мы так и делали, и я тогда ещё подумал: какого чёрта она живёт в такой глуши? Сейчас мне хотелось приехать быстро, не зависеть от расписания, да и просто иметь возможность уехать, если что. Я позвонил Аркаше и опять попросил машину на вечер. Его тачка была убитая, но ехала. Печка не грела, дворники скрежетали по замёрзшему стеклу, и в салоне пахло бензином и старыми сигаретами. Мне было всё равно, я уже просто хотел добраться.       Сел в машину, завёл, выехал. Снег всё ещё валил, хоть и весна на носу. Дороги почти не чистили. Я ехал медленно, не спешил. В голове крутилось одно и то же: что я скажу ей? Как спрошу? Она ведь сразу выгнала нас в прошлый раз, даже не послушав. Скажет, что я пришёл зря, что не надо лезть, и закроет дверь. Но я всё равно поехал. Потому что не мог больше сидеть в темноте и перебирать в голове то, что видел.       Машина свернула на грунтовку, занесённую снегом. Я поехал ещё медленнее, чтобы не застрять. Снег скрипел под колёсами и где-то вдалеке мелькали тёмные силуэты деревьев. За кустами показался старый, деревянный дом, с тёмными окнами. Дым из трубы не шёл, но я знал, что она внутри.       Я выключил двигатель. Сразу стало тихо. И холодно. В салоне начал оседать иней. Посидел минуту, собираясь с духом, чувствуя, как пальцы немеют на руле. Потом вышел, захлопнул дверь и пошёл к крыльцу. Снег скрипел под ногами, и звук казался слишком громким в этой тишине.       Я постучал. Дверь открылась не сразу. Я уже хотел уйти, когда замок щёлкнул и старуха глянула на меня из полумрака. Её лицо было в тени, и я не сразу увидел его.       – А, ты, милок – сказала она, и голос у неё был низкий, с хрипотцой. – Я думала, вы уж поняли с первого раза.       – Я один, – ответил я. – Можно зайти?       Она помолчала, разглядывая меня. Глаза у неё были такие же бесцветные и колючие, как в прошлый раз. Потом отступила в сторону:       – Заходи, раз припёрся. Только чаем не попотчую – он у меня горький.       Я вошёл. Ворон в углу стоял с пустыми стеклянными глазами, которые смотрели прямо на меня, куда бы я ни встал. Я сел на табурет, старушка тяжело опустилась в кресло.       – Чего пришёл? – спросила она без предисловий. – Говорила ж вам – не возвращайтеся.       – Я хочу знать, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал. – Что это было.       – А толь ты сам не знаешь? – она усмехнулась, и усмешка вышла кривой, обнажив жёлтые зубы. – У тебя на плечах тень чужая сидит. Не одна – с вами ещё хто-то пришёл.       Я перевёл дыхание. Сказать, что мне стало не по себе, – ничего не сказать.       – Мы нашли дом, – начал я. – Заброшенный. Там была девочка. С разноцветными косами. Она плакала.       – Знаю, – перебила она. – Я её не вижу, но чую. Она с вами пришла. Не у доме – у головах.       – Что значит – в головах? Я не слышу голосов.       – А тебе и не надобно слышать. Она не говорит. Она – показывает. Страх показывает. Тоску. То, чего вы боитеся. И вы думаете, что это ваши мысли. А они не ваши.       Я молчал. Внутри всё сжалось. Она смотрела на меня без жалости, без злости – как на детсадовца, который только что узнал, что Деда Мороза не бывает.       – Я не верю в такое, – сказал я наконец. Голос прозвучал глухо, как из-под воды.       – А веры и не надобно, – она усмехнулась. – Я тоже не верю у электричество, а свет горит. Хочешь – верь, хочешь – нет, а воно есть.       – Так что это? – спросил я. – Что за дом, что за девочка, что за круг со свечами?       Она помолчала. Погладила рядом лежащую книгу сухими пальцами. Посмотрела в сторону на образ в углу, который висел под лампадой – я не разглядел, кто там был нарисован. Потом сказала:       – Тот дом – не дом. Он – место, где тонко. Как лёд на речке по весне. Ступишь – и провалишься. Люди там жили, думали, шо дверь откроют. А открыли не то, шо хотели. И не закрыли. Девочка – не человек. Она – след. Тень. Там застряла. И она не желает вам зла. Но она – как зеркало. Показывает то, шо вы у себе носите.       – А Лина? – спросил я. – Она хотела её использовать.       – Использовать? – старуха усмехнулась. – Она хотела завладеть. Чуяла – там сила. Думала, подчинит тень – и дыра подчинится. Сама станет хозяйкою.       – И что, не вышло?       – Тень нельзя подчинить. Она – як зеркало. Хочешь её сломать – она сломает тебя. Линка-то думала, что возьмёт силу, а сила взяла её. Она не закрыть хотела – забрать. Это разные вещи. Закрыть – значит отпустить. А она не умеет отпускать. У неё ни кола ни двора, одна гордость.       – И что теперь с ней?       – Не знаю я, – она пожала плечами. – Может, ушла куда. Может, растворилася. Может, сидит де и ждёт, пока вы снова откроете. Такие, как вона, не исчезают. Они ждут.       Я молчал. В голове было пусто.       – И что мне теперь делать?       – Слушай себя, – сказала она. – Не голоса у голове, которые твердят, шо ты никчёмный. Не страх. Не злость. А себя. Того, хто ты есть, когда нихто не глядит. Отличи чужое от своего. Еси научишься – поймёшь, шо делать.       – А если не научусь?       – Значит – будете жить с этим. С тенью. С дырой. И мир вокруг будет всё тоньше, пока не лопнет. Но это уж не ко мне.       Я встал. Не потому, что понял. А потому, что не мог больше сидеть. В горле стоял ком, и я боялся, что если скажу ещё хоть слово — голос сорвётся.       – Иди, – сказала она. – И не возвращайся. Мне уж недолго. А ты живи. Пока можешь.       Я вышел на крыльцо. Снег летел в лицо. Я стоял и дышал, пытаясь успокоиться. Но не мог. Пальцы тряслись, и я сунул их в карманы, чтобы не видеть.       Она не дала мне ответов. Она дала направление. От этого было страшнее.       Я сел в машину, завёл двигатель. Руки всё ещё тряслись. Я выключил двигатель и посидел в тишине – смотрел на замёрзшее стекло, на снег, который медленно заносил двор. Я смотрел на свои руки. Они дрожали. Я сжал их в кулаки, и они перестали дрожать. Но внутри меня что-то дрожало – что-то, что я не мог контролировать. Дышал. Пытался почувствовать себя. Того, кто я есть, когда никто не смотрит.       И понял, что не знаю, кто это.