Fallout Equestria: Bloodstar

Я успела к построению как раз вовремя, встав в общий строй. Вместе с остальными жеребцами и кобылами я начала выполнять бесконечные, изматывающие упражнения под руководством командира. Только тогда я по-настоящему осознала масштабы этой базы Братства Стали — она казалась бесконечной, целым городом, пронизанным каналами и коридорами. После утренней муштры начались полевые учения. Здесь я показала себя лучше всех, хотя для меня в этом не было ничего удивительного. Затем последовал урок командной координации. Всех нас, «зеленых» новичков, разделили на два отряда и отвели на полигон, заставленный картонными имитациями зданий из Пустоши. Нам выдали оружие, заряженное краской, и приказали устроить перестрелку. Командиром моего отряда назначили кобылку, которая до одури старалась выделиться и раздавала приказы направо и налево. Я просто выполняла свою часть работы: мне было плевать на эти детские игры, но я не собиралась получать по голове от начальства из-за провала. В итоге наш отряд победил, во многом благодаря тому, что я методично «выбивала» противников, пока их командирша суетилась с тактикой. Когда всё закончилось, командир окинул нас тяжелым взглядом и вызвал меня из строя. Я вышла мгновенно, без тени сомнения. Он оглядел меня с головы до ног, слегка улыбнувшись, и произнес: — Рекрут Кристалл, с этого момента ты освобождена от общих построений и тренировок. Твоя основная задача — обучение у паладина Мари. Считай это приоритетным приказом. Я вытянулась по струнке, вложив в ответ всю свою военную выправку: — Есть, сэр! Он улыбнулся уже шире, довольный моей реакцией, и махнул копытом: — Свободна, рекрут. — Есть, сэр! — я четко отдала честь и развернулась. Вместо того чтобы идти отдыхать, я направилась в сектор, где обычно тренируются старшие бойцы. Там было пусто, и я начала тягать железо. Я нагружала мышцы и телекинез на пределе возможностей, чувствуя, как сталь поддается моей воле. Мне нужно было стать сильнее, чтобы в будущем никто и ничто не смогло меня ограничить — ни Братство, ни Мари, ни эти жалкие остатки мутантов, которые еще бродили по Пустоши. Около часа я изматывала себя тренировками, пока не осознала, что вокруг давно столпились другие пони. Некоторые смотрели с откровенным удивлением: я поднимала телекинезом такие веса, что железо буквально стонало в воздухе. Из-за отсутствия одной передней ноги приходилось особенно упираться на оставшуюся конечность и задние, работая на пределе. Я аккуратно опустила телекинезом весь металл на место, положила гантели и вытерла пот со лба. Мое тело горело от напряжения, шерсть намокла, а дыхание было тяжелым и прерывистым. Оглядевшись, я увидела, как одни продолжали глазеть, а другие — пытались имитировать мои движения, не понимая, в чем секрет. Но я искала другую цель. Я заметила ту самую оранжевую пегаску. Увидев, что я направляюсь прямо к ней, она заметно занервничала и отвела взгляд, смущенно вжав голову в плечи. Я подошла вплотную: я была чуть выше её, и эта разница в росте только добавляла веса моему присутствию. Наклонившись к самому ушку, я почти шепотом произнесла: — Пошли за административное здание. На миг я задержала взгляд на её мордочке, растянув губы в уверенной, властной улыбке, и прошла мимо, не оборачиваясь. Я чувствовала, как она вздрогнула. Пегаска была в шоке, в её глазах читалось смешение страха и яркого возбуждения. Она ощутила на себе мою доминирующую ауру — харизму настоящей альфа-кобылки, перед которой невозможно устоять. Я не сомневалась в успехе: она пойдет за мной, как зачарованная, прекрасно понимая, к чему всё идет. И я была готова дать ей то, чего она так отчаянно хотела. За административным зданием я ждала спокойно, чувствуя, как время тянется в ожидании. Спустя десять минут из-за угла показалась Элеонора. Она шла осторожно, словно на негнущихся ногах, каждый шаг был для неё как подготовка к прыжку в неизвестность. Её взгляд был прикован к земле, а плечи сжаты от смущения. Когда она оказалась передо мной, я подалась вперед и тихо произнесла: — Не бойся, я тебя не укушу... если только сама этого не захочешь. Кобылка вздрогнула, и её мордочка мгновенно залилась густым румянцем. Я слегка усмехнулась и добавила: — Меня зовут Кристалл Стар. А тебя? Она ответила почти писком, едва слышно: — Элеонора Рив. Такое дерзкое, аристократичное имя совсем не вязалось с этой милой стесняшкой, что лишь сильнее раззадорило меня. Я подняла переднюю ногу и аккуратно уперлась копытом в подбородок Элеоноры, заставляя её поднять голову и встретиться со мной взглядом. — Ты очень красивая. И ты мне нравишься, — сказала я, глядя прямо ей в глаза. Она не успела ответить — я приникла к её губам в поцелуе. Не теряя времени, я нежно гладила её своей здоровой ногой, чувствуя, как она тает. С помощью телекинеза я плавно подняла Элеонору в воздух, удерживая её на уровне своей груди, и принялась ласкать её языком. Она пыталась сдержаться и что-то бормотала, протестуя, но я лишь слегка скорректировала хватку телекинеза, зафиксировав её копыта так, чтобы она могла закрыть ими рот и заглушить стоны. Элеонора вцепилась копытами в свои губы, давясь тихими вскриками, пока моё мастерство доводило её до пика. Когда она вздрогнула от мощного оргазма, я аккуратно опустила её на землю. Едва коснувшись копытами твердой почвы, пегаска, охваченная остаточным возбуждением, неожиданно для самой себя повалила меня на спину. В её глазах больше не было прежней робости — только страсть. Она впилась в мои губы, и вскоре за административным зданием, скрытые от посторонних глаз тенями, мы отдались нежному, но невероятно страстному сексу, в котором не было места для слов, только для наших тел. Мы лежали на земле за административным зданием, тяжело дыша. Наши тела, покрытые потом и следами близости, казались чем-то чуждым в этом мире стали и бетона. Я вдруг остро ощутила внутри что-то теплое — это не было привычной похотью или холодным расчетом. Такое чувство я испытывала лишь раз, когда Мисти была ещё жива. Воспоминания ударили по нервам, причиняя острую боль, но я лишь плотнее сжала челюсти. Времена, когда я могла позволить себе слёзы, давно прошли. Я поднялась, отряхнулась и посмотрела на Элеонору. Она выглядела такой наивной и доброй в своём блаженном сне, что внутри у меня что-то дрогнуло. Я подошла и бережно коснулась её губ. Пегаска вздрогнула и открыла глаза. Сначала в них мелькнул испуг — инстинктивная реакция, но стоило ей увидеть меня, как взгляд сразу сменился на влюблённый. Она ответила на поцелуй всей чистотой своего сердца, и я, впервые за долгое время, позволила себе ответить ей нежностью, которую, как мне казалось, давно похоронила. На мгновение нам обеим хотелось остаться, но Элеонора вдруг замерла, вспомнив реальность. — Нам пора, — прошептала она, опуская взгляд. — Мы не на курорте. Нас могут хватиться. Я понимала, что она права. В этом месте дисциплина была законом, а за отсутствие могли наказать куда суровее, чем за неуставные отношения. Я молча кивнула, помогая ей подняться. Мы быстро привели себя в порядок, поправили снаряжение и, стараясь выглядеть так, будто ничего не произошло, направились в сторону казармы. Каждый шаг по коридорам казался иным: я всё ещё была той же Кристалл, готовой на всё ради своих целей, но теперь, идя рядом с ней, я чувствовала, что в этом холодном мире стало на один маленький оазис больше. Я лежала на своей койке, уставившись в тусклый потолок казармы, но перед глазами стояли другие картины. Воспоминания нахлынули свинцовой тяжестью: я снова видела себя маленькой, сидящей рядом с мамой. Мы рисовали всё, что попадалось на глаза, и она с бесконечным терпением направляла мой телекинез, уча контролировать магию на уровне самих мышц. Я ненавидела рисовать, но делала это снова и снова, лишь бы заслужить её похвалу, почувствовать тепло её прикосновений и увидеть, как она улыбается мне. В груди что-то болезненно ныло. Я вспоминала, как глупо и дерзко пыталась казаться взрослой, как огрызалась на её советы, принимая их за ограничение моей «самостоятельности». Отец... он был олицетворением доброты. Всегда приносил сладости после смены, отдавал каждую свободную минуту нам с мамой, превращая выходные в маленькие праздники. А потом всё утонуло в крови. Сердце сжалось до спазма, когда осознание ударило по сознанию с прежней силой: зелёные твари ворвались в наше Стойло, сея смерть, а я... я просто сбежала. Первобытный, животный страх выжег всё остальное, заставив забыть о долге, о родителях, о любви. Я схватила Мисти и просто сбежала, оставив тех, кто меня вырастил, на растерзание. «Какая же ты неблагодарная тварь, Кристалл», — пронеслось у меня в голове. Я до боли стиснула зубы, не позволяя ни одной слезе прорваться наружу. В этом мире, среди стали и приказов, жалость к себе была роскошью, которой у меня не было. Я была предательницей, спасшей собственную шкуру ценой жизней самых дорогих мне пони, и этот груз был тем единственным, что я не могла починить или переделать, как бы сильно ни старалась. Утро началось с молчаливого обмена взглядами с Элеонорой. В этом коротком, едва уловимом контакте было всё: обещание повторить вчерашнее, предвкушение близости и то самое тепло, которое помогало мне держаться на плаву в этом холодном месте. Мы обе знали — сегодня, в том же месте за административным зданием, всё повторится. Но сначала — служба. Дисциплина в Братстве не прощала слабостей, и я не могла позволить себе опоздать к Мари. Я дошла до конца коридора и остановилась перед знакомой дверью. Стук копыт по металлу прозвучал четко и уверенно. Мари открыла дверь почти сразу, её вид, как всегда, был безупречен и суров. — Рекрут Кристалл, — произнесла она, едва взглянув на меня, но я уже знала, что за этой ледяной оболочкой прячется женщина, способная на сильные эмоции. — Проходи. Работа не ждет. Я вошла в комнату, стараясь подавить в себе мысли об Элеоноре и сфокусироваться на деталях брони, разложенных на столе. Передо мной стояла задача: снова вычищать её снаряжение, слушать лекции о долге и ждать момента, когда удастся еще раз попробовать пробить эту «панцирную» оборону паладина. Я молча кивала, впитывая каждое слово Мари. Её уроки по обслуживанию брони были единственным, что сейчас держало меня в рамках дисциплины. Я уточняла детали по подгонке пластин и эргономике креплений, стараясь выглядеть собранной, когда Мари вдруг резко сменила тон на доверительный и пугающе серьезный: — Послушай, Кристалл. Я знаю, чем вы занимаетесь с рекрутом Элеонорой. Понимаю, вы молоды, а здесь почти нет мест, где можно уединиться. Но если я догадалась проследить за вами, значит, могли и другие. Ты сама знаешь, насколько жестокими могут быть наши сверстники, когда чувствуют чужую уязвимость. Эти слова ударили по мне сильнее, чем любой удар противника на учениях. Ужасная, липкая злость перемешалась с ледяным волнением. Ревность вскипела внутри — я знала, что Элеонору легко запугать, а таких, как она, многие здесь привыкли использовать как игрушки. Поняв, что медлить нельзя, я с трудом выдавила из себя просьбу уйти. Мари, увидев, как исказилось мое лицо от охватившей меня паники, лишь кивнула, освобождая меня от обязанностей. Я вылетела из её комнаты, почти сбивая двери. Выскочив из бункера, я неслась по базе, сердце колотилось в горле, а в голове пульсировала одна мысль. Время до построения еще оставалось, но мне казалось, что каждая секунда на счету. Я прочесывала каждый закоулок, пока не свернула за ангар — и в этот момент мир рухнул. Элеонора была там. Четверо жеребцов окружили её, используя как последнюю шлюху, пуская по кругу, пока она, сломленная, не могла даже сопротивляться. Гнев, горячий и разрушительный, вырвался наружу раньше, чем я успела осознать произошедшее. Мой телекинез ударил по жеребцам с такой чудовищной силой, что их впечатало в землю — они буквально вгрызались мордами в пыль, не в силах даже пошевелиться под невидимым прессом. С глазами, полными слез, я медленно шла к Элеоноре. Она была в слезах, размазывая сопли и чужую сперму по морде, и дрожащим голосом пыталась оправдаться: — Прости... они видели нас... они могли доложить командованию... я не хотела, чтобы тебя выгнали... — Закрой пасть! — мой крик разорвал тишину, превращаясь в рыдание. — Ты ебаная шлюха! Ты мне правда нравилась! Но из-за какой-то тупой угрозы ты решила дать пустить себя по кругу?! Думаешь, это тебя спасло? Даже если я убью этих уебков сейчас, это не вернет моих чувств к тебе! С этого момента — даже не смотри в мою сторону! Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как по морде текут слезы, которые я больше не могла сдерживать. Телекинез исчез, оставив жеребцов на земле, но мне было уже все равно. Оазис, который я только начала строить, превратился в пепел. Я вошла в комнату Мари без стука, толкнув тяжелую дверь копытом. Я даже не смотрела, куда иду — внутри меня все еще полыхал пожар от увиденного за ангаром. Мари, стоявшая у верстака с инструментами, резко развернулась, готовая выдать гневную тираду о субординации, но, едва взглянув на меня, замолчала. Моя грива спуталась, на мордочке застыли дорожки слез, а всё тело, покрытое дорожной пылью, мелко дрожало. — Рекрут Кристалл? — её голос прозвучал с пугающим спокойствием. — Что, во имя Селестии, произошло? Я не ответила сразу. Ноги подкосились, и я сползла по стене, закрыв лицо передними копытами. Слёзы жгли глаза, превращаясь в поток, который я больше не могла контролировать. — Они... они были там, — мой голос сорвался на хрип. — Четверо этих жеребцов... они окружили её. Она была в пыли, в сперме, Элеонора... она даже не пыталась сбежать. Мари подошла ближе, её доспехи тихо звякнули. Она опустилась на уровень моих глаз, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Я вышвырнула их телекинезом в землю, — продолжила я, чувствуя, как от одного воспоминания к горлу подкатывает тошнота. — А она... она оправдывалась. Говорила, что боялась, что они расскажут командиру о нас, что нас выгонят. Как будто это оправдание для того, чтобы позволить им... позволить им пользоваться собой! Я назвала её шлюхой. Я сказала ей не подходить ко мне... Я замолчала, судорожно вдыхая спертый воздух бункера. Мои копыта сжимались в кулаки, впиваясь в мягкую шерсть на ногах. — Она была для меня единственным, что грело, Мари. А теперь она просто грязная игрушка в копытах тех ублюдков. Я ненавижу себя за то, что чувствую, я ненавижу их, и я ненавижу её за то, что она позволила им это сделать. Мари молчала, её взгляд был прикован к моим глазам. В этой стерильной комнате, среди разложенных механизмов и чертежей брони, я впервые за всё время службы перестала чувствовать себя рекрутом, а почувствовала себя просто маленькой кобылкой, которая потеряла всё, что успела полюбить в этом бетонном аду. — Я не хочу быть здесь, — прошептала я, опуская голову на грудь. — Я не хочу больше быть частью этого мира. Мари стояла посреди комнаты, освободившаяся от тяжелого металла своей брони. Без панциря она казалась не паладинам, а просто уставшей от жизни кобылой со множеством шрамов. Она смотрела на меня не как на своего лучшего рекрута, а как на отражение самой себя из прошлого. Её голос звучал тихо, без привычной стальной резкости, но в нём чувствовалась тяжесть прожитых лет: — Я не знаю, через что именно тебе пришлось пройти в твоем прошлом, Кристалл, — начала она, медленно прохаживаясь по комнате. — Но если эта ситуация вызвала у тебя такой срыв... значит, внутри у тебя заперто что-то похожее. Излом. В этом нет ничего удивительного. Это цена выживания. Она остановилась, глядя в стену, будто пронзая её взглядом, уходящим вглубь воспоминаний. — Когда я сама была еще оруженосцем, меня приставили к одному рыцарю. Всё было по уставу: я чинила его снаряжение, мы ходили на миссии, он учил меня тактике. Я верила ему. Однажды мы зашли в поселение на ночлег. Он взял один номер на двоих, сказав, что начальство выделило мало крышек. Мне это сразу не понравилось, но я была наивной... глупой. Мари сжала зубы, и я видела, как напряглись мышцы на её шее. — Он пришел ночью. Пьяный, пропахший дешевым табаком и каким-то мерзким одеколоном. Он даже не стал вести себя как джентльмен — просто приказал раздеться. Я пыталась сопротивляться, пыталась отбросить его телекинезом, но он прижал меня к стене и прошипел, что если я хоть раз еще использую магию, он просто свернет мне шею. А он мог. У него была сила, а у меня тогда телекинез был слабым, едва хватало на гаечный ключ. Она замолчала на мгновение, в комнате было слышно только наше сбивчивое дыхание. — Утром, когда он спал, отключившись от алкоголя, я не стала бежать. Я взяла его же собственный пистолет и просто выстрелила ему в голову. Я забрала его броню, выполнила миссию в одиночку, а когда вернулась, наврала командованию, что его по пути прикончили бандиты, пока он отошел по нужде. Никто не задавал лишних вопросов. Мари резко повернулась ко мне, её глаза — жесткие и холодные — впились в мои: — Так что не мне тебя учить, что такое грязь, Кристалл. Ты сейчас кричишь, потому что видишь в Элеоноре ту самую маленькую, наивную кобылку, которой когда-то была ты сама. Ты злишься на неё за то, что она не смогла постоять за себя, потому что ненавидишь ту часть себя, которая когда-то не смогла спастись сама. Ты хочешь, чтобы она была сильной, но этот мир... он не дает шанса быть невинным. Она подошла ко мне вплотную и наклонилась, её дыхание было горячим. — Теперь скажи мне честно, рекрут. Ты хочешь продолжать тонуть в этой ревности и соплях, или ты хочешь стать той, кто не позволит больше никому так с собой обращаться? Вставай. У нас еще много работы. Я медленно поднялась на ноги. Внутри что-то щелкнуло — та часть меня, которая еще секунду назад хотела скулить и жалеть себя, просто выключилась, как сгоревший предохранитель. Я посмотрела на Мари, и в моих глазах, отразившихся в её взгляде, больше не было той испуганной кобылки. Там была холодная, выжженная пустота пони, для которого жизнь — лишь смерть и разрушения. — Я не жалею о том, что случилось с Элеонорой, — мой голос стал ровным, лишенным дрожи. — Я злюсь, потому что это было глупо. И ты права, я видела в ней себя. Ту, которую когда-то не спасли. Я подошла к столу, где лежали инструменты, и мои копыта двигались с неестественной точностью. — Я сражалась за город до последнего вздоха, — продолжила я, глядя в стену, будто видела перед собой поле боя, усеянное телами. — Я убила столько работорговцев и прочей швали, что из них можно возвести гору, которая будет видна из любой точки Пустоши. Я не боюсь крови, Мари. Я не боюсь убивать. И я клянусь, что я стану той, кто выжжет всех этих ебаных супермутантов под корень. До последнего из них. Я обернулась к ней, и на моей морде не дрогнул ни один мускул. — Если ты хочешь сделать из меня Рыцаря — делай. Если хочешь сделать из меня инструмент возмездия — я уже им стала. Чего мне ждать дальше? Какой следующий приказ? Теперь, когда я сбросила эту маску уязвимости, я чувствовала себя по-настоящему живой. Боль никуда не делась — она просто стала топливом, превратившись в холодную, острую как бритва ненависть, готовую направить свою силу на всех, кто встанет на моем пути. Мари не просто подошла — она рванулась вперед, вложив всю накопившуюся тяжесть своей власти и скрытого напряжения в одно мощное движение. Она повалила меня на жесткий матрас кровати, и я не сопротивлялась, лишь глухо охнула от неожиданности. Её броня, которую она успела снять, валялась где-то в углу, и теперь она прижимала меня к себе всей своей силой, нависая сверху. — Думаешь, я не видела, как ты смотрела на меня с первых дней? — её голос вибрировал, проникая прямо под кожу. — После того случая с рыцарем я закрылась. Никаких жеребцов, никакой близости. Каждая течка превращалась в пытку — я брала увольнительную, запиралась в четырех стенах и выходила только за сухим пайком, чтобы не сойти с ума. Она смотрела мне прямо в глаза, и я видела в них не приказ, а какой-то застарелый, но всё еще жгучий голод. — Ты появилась в моей жизни, как гром среди ясного неба. Пыталась подступиться ко мне, искала одобрения, а когда поняла, что эта крепость слишком прочна — нашла ту мелкую пегаску. Думала, это заменит тебе то, что ты хотела получить от меня? Ну что ж, ты получила свой урок. Мир Пустоши не прощает наивности, но я, как твой наставник, не позволю тебе превратиться в бездушную тварь, которую свои же прикончат в спину раньше, чем враги. Мари резко сократила расстояние между нами, впиваясь в мои губы жадным, требовательным поцелуем. Это не было похоже на нежность с Элеонорой — это было столкновение двух огней, двух сломанных судеб, которые искали утешения в единственном доступном способе забыться. Я ответила ей с той же яростью, с которой только что клялась уничтожить мутантов. Мои копыта впились в её спину, притягивая еще ближе. В этой душной комнате, среди запахов оружейной смазки и наших сбивчивых дыханий, время перестало существовать. Мы отдавались этому акту с опытностью тех, кто привык контролировать всё вокруг, но здесь, на кровати, мы позволили себе потерять этот контроль. Мы трахались долго и самозабвенно, сбрасывая груз прошлого, выбивая из себя остатки боли и ярости, доводя друг друга до дрожи и финального, оглушительного оргазма, который на мгновение заставил нас забыть о существовании бункера, войны и всех, кого мы когда-либо ненавидели. Мы лежали на кровати, тяжело и размеренно дыша после всего, что между нами произошло. Усталость приятным свинцом разлилась по телу, а в голове впервые за этот долгий, кошмарный день воцарилась тишина. Нас окружал лишь запах пота и нагретого железа бункера, но теперь этот мир стали и бетона больше не казался таким удушающим. Мари повернула ко мне голову, её взгляд смягчился, потеряв привычную паладинскую жесткость. — Я отдам приказ о твоем переводе в другую казарму, — негромко, но уверенно произнесла она. — Тебе больше нельзя оставаться там. Я ничего не ответила, лишь придвинулась ближе и нежно коснулась губами её морды. — Спасибо, — тихо прошептала я, утыкаясь носом в её шею. Мари в ответ крепко обняла меня, прижимая своим сильным телом к матрасу. И в этот момент внутри меня что-то окончательно надломилось — но не от боли, а от облегчения. Впервые за всю мою жизнь, сколько я себя помнила на этих проклятых Пустошах, мне не хотелось ничего контролировать. Мне не нужно было строить из себя крутую выживальщицу, не нужно было стискивать челюсти и доказывать свою силу. Я просто полностью растаяла в объятиях этой взрослой, опытной кобылы, позволяя ей укрыть меня от всего мира. Лежа в её копытах, я наконец осознала, почему всё так обернулось с Элеонорой. В той наивной пегаске я отчаянно, слепо пыталась отыскать Мисти. Пыталась вернуть то, что безвозвратно сгорело вместе с моим прошлым. Но реальность была такова: Мисти никто и никогда не сможет заменить. Мари не была похожа на неё. Она была другой — израненной, суровой, прошедшей через свой собственный ад. И именно такая кобылка, сильная и понимающая цену настоящей грязи, была нужна мне здесь и сейчас. Чувство, которое только что родилось между нами, не было той чистой, детской влюбленностью, но оно дарило мне нечто гораздо более важное — надежную опору под копытами. С того дня наши отношения с Мари вышли за рамки простого наставничества. Между нами возникла опасная, почти лихорадочная страсть. Мы обе, словно изголодавшиеся хищницы, искали друг друга в тишине бункера — то рано утром, до сигнала общего сбора, то поздней ночью, когда после изматывающих тренировок на выносливость и бесконечных упражнений по телекинезу наши тела гудели от усталости. Физическое напряжение сменялось жадной близостью, ставшей нашим единственным способом заглушить шум металла и бесконечных коридоров. Я пыталась найти своё место среди других рекрутов, пробуя заводить разговоры со сверстниками, но каждый раз натыкалась на глухую стену. О чём я могла с ними болтать? Они обсуждали жизнь за пределами базы, мелкие радости и глупые сплетни, в то время как мой мир ограничивался жестким военным уставом и призраками моего родного Стойла. Мы говорили на разных языках, и я быстро поняла, что этот путь мне закрыт. Так пролетели недели. Благодаря протекции Мари и моему маниакальному упорству на полигонах, меня повысили до звания рыцаря, зачислив в её личный отряд. Разумеется, это вызвало волну слухов. Я чувствовала на себе скептические, брезгливые взгляды других рыцарей — они прекрасно понимали, каким именно «путем» я получила это повышение, и не считали меня ровней. Но мне было плевать. Пусть шепчутся за спиной, пока я в их поле зрения — мне достаточно того, что я стою в одном строю с Мари. Я стала совершенным оружием в её копытах. Я ежедневно доводила навыки до предела, любила её со всей силой своей истерзанной души и была наполнена холодной, звенящей энергией. Я больше не искала признания — я искала врагов, чтобы превратить их в пепел. Мари лично пригнала в технический отсек новенький комплект силовой брони. Когда я впервые коснулась холодного металла пластин, который еще пах оружейной смазкой и новизной, сердце предательски пропустило удар. — Смотри, — Мари встала за моей спиной, её копыто уверенно легло на мои плечи, направляя мои движения. — Эта модель более чувствительна к магическому отклику. Не пытайся давить на неё силой, просто позволь телекинезу стать продолжением сервоприводов. Она начала урок, не допуская ни малейшей небрежности. Мы провели долгие часы в тишине закрытого сектора: Мари показывала тонкости перераспределения энергии в нагрудной пластине, учила, как правильно распределять вес при прыжке, чтобы гидравлика гасила удар, и как синхронизировать магическое поле с защитными экранами брони. Её присутствие было повсюду — в её голосе, в её дыхании у меня над ухом, в том, как её копыта поправляли крепления на моих ногах. В какой-то момент, когда мы работали над тонкой настройкой шлема, Мари задержалась, застегивая фиксаторы на моей шее. Она посмотрела на меня, и в её глазах, обычно холодных и стальных, мелькнуло что-то настолько теплое, что у меня перехватило дыхание. Я снова ощутила себя той самой юной, беззаботной кобылкой, которая когда-то верила в то, что мир может быть добрым. Это чувство было странным, пугающим и до боли приятным в этом месте, где смерть была обыденностью. Я видела в Мари не просто наставника или любовницу — в этом бронированном полумраке она становилась для меня целым миром. Я смотрела на её серьезную мордочку, на то, как она сосредоточенно закусила губу, проверяя герметичность соединений, и чувствовала, как внутри меня распускается что-то светлое и давно забытое. Она была моей силой, моей защитой и моей единственной привязанностью в этом выжженном мире. И в эти минуты, облаченная в тяжелый металл, я чувствовала себя не рыцарем-убийцей, а просто кобылкой, которая наконец-то нашла того, ради кого стоит не просто выживать, а жить. Как только за нами с лязгом закрылась тяжелая гермодверь её комнаты, напряжение, копившееся весь день, прорвалось наружу. Тяжелая тренировка в новой броне вымотала нас, но физическая усталость лишь разожгла то странное, болезненное возбуждение, которое я испытывала рядом с ней. Едва мы оказались в полумраке, я не стала ждать инициативы от Мари. Вся та «ученица», что послушно следовала инструкциям, мгновенно испарилась. Я прижала её к холодной стене бункера, чувствуя, как она тяжело дышит — теперь уже не из-за упражнений, а из-за того голода, который я видела в её расширенных зрачках. — Ты была сегодня... очень внимательна, рыцарь, — прошептала Мари, её голос едва заметно дрожал, когда мои копыта начали свой путь, не оставляя ей пространства для маневра. Я пошло улыбнулась, глядя в глаза своей наставнице, и тихо произнесла: — У меня был самый лучший учитель. Не теряя ни секунды, я принялась за дело, доказывая Мари, как хорошо усвоила её уроки — на этот раз в совсем иной дисциплине. Я была сосредоточена и настойчива, не позволяя ей отстраниться, пока она не потеряла всякую сдержанность, вскрикнув от мощного оргазма. Но этого было мало. Мари, чьи глаза теперь горели диким, нескрываемым желанием, не позволила мне перевести дух. Она резко перехватила инициативу, уложив меня на кровать и заставив почувствовать на себе всю силу своей страсти. Её ласки были требовательными и глубокими, и вскоре я уже не могла сдерживать себя, судорожно кончая под её опытными движениями. После этого мы не остановились. В тесном полумраке комнаты, забыв о дисциплине и статусах, мы слились в долгом, изнуряющем акте. Мы трахались самозабвенно, чувствуя ритм друг друга, пока реальность вокруг окончательно не перестала существовать, оставив нас только в этом моменте взаимного обладания.