Цитадель желаний

Иногда стараться недостаточно.

Б.

Наступил сентябрь, погода становилась холоднее, а золотая пора начала окутывать Лондон яркими красками. С тех самых ужасных суток на смене прошло несколько недель, и слава богу, хуже них ничего не было. Более того, Гермиона даже успела обсудить с Биллом поведение Блэк в те самые, отвратительные для нее сутки. — Шутишь? — стало первой реакцией ординатора, когда они наконец смогли передохнуть меж суеты, устроившись в беседке, — да она тебя почти учила. — О, ты уверен, что это называется так? Мне больше показалось, что она хотела выбить из меня остатки любви к медицине, а заодно и к жизни. — Нет, нет, — настаивал на своём Билл, — то есть да, она делает это грубо и не очень-то… гуманно, но то, что она делает это, говорит о многом. Гермиона смотрела перед собой не моргая и обдумывала сказанное, всё ещё будучи с ним не согласной. — Поверь мне, Гермиона, я знаю этого человека пять лет, и первый год она не то что не ругала меня, она меня даже не видела. Лишь когда я стал её ординатором, она начала хоть как-то, и то, поначалу вынуждено обращать на меня внимание. Сейчас в это верилось с трудом, ведь Билл был тем человеком, которому Блэк доверяла не только своих пациентов в полное распоряжение, но и половину своих обязанностей, что точно говорило о многом, в отличие от слов, которыми он сейчас пытался успокоить Гермиону. — Ты интерн, а она не только каким-то немыслимым образом замечает тебя с самого первого дня, так ещё и тратит время на твоё обучение. Да, в своей манере, да, ты видишь это сейчас совсем по-другому, но я откровенно тебе говорю, что с её стороны это очень очень хороший знак. И в будущем может привести тебя к тому, чего ты хочешь, — он перевел взгляд на собеседницу, заставив её оторваться от мыслей и сделать то же. — Она же знает о том, что ты хочешь в нейрохирургию? — Не дай Бог, — тут же качнула головой Гермиона, посмотрев на ординатора так, словно это было крайне глупым вопросом. — Она и без того называет меня слабой и советует сменить профессию. А ты хочешь чтобы я рассказала ей о том, что стремлюсь в её отделение? — Рано или поздно тебе придётся это сделать, интернатура длится всего год по современным стандартам, а дальше… — А дальше у меня ещё есть два года общей ординатуры, перед принятием окончательного решения. — Всё равно, старшие хирурги будут присматриваться, спрашивать и оценивать вас уже в эти годы, им надо понимать, что будет с вами дальше. Метрики образования и экзамены это одно, а вот практика и фактическая способность работать — совсем другое. — Да, знаю, — обреченно ответила Гермиона, — просто сейчас точно не лучшее время. Мне кажется, чем дольше она не знает, тем больше у меня времени показать себя с лучшей стороны. — Судя по её отношению и действиям, — встал с лавочки Билл, — ты это уже сделала, — слишком спокойно для такого абсурдного заявления, заверил её ординатор, а потом добавил, — надеюсь, ты не ждешь, что она будет выражать это через похвалу. Он ушел, оставив Гермиону с едва заметной усмешкой на губах. Ей сложно было представить даже косвенную похвалу от Блэк. И всё же слова Билла её успокаивали. Ведь это она даже не рассказала ему о завершении того дня, умолчав про момент благосклонности Блэк. А он уже сделал такие выводы. Быть может, всё не так плохо, как я думала, — отметила Гермиона, тоже возвращаясь в здание больницы. Вечер переходил в ночь, несущую в себе надежду на сон перед ещё одними дежурными сутками. И правда, поспать удалось на диване в ординаторской. В ту ночь ей снилось, как реанимация привезла им огромного жирафа из Лондонского зоопарка, который в действительности попросту бы не влез в машину. А после того, как неизвестным для самой себя образом, Гермиона спасла ему жизнь, доктор Блэк погладила её по голове в знак похвалы. Проснулась Гермиона с привычным ощущением того, что лучше было вовсе не ложиться и стремительно нарастающей ноющей болью в спине. Стараясь поскорее выкинуть из головы дурацкий сон, она направилась на утренний обход с доктором Лестрейнджем. После смены на которой Гермиона потеряла сразу двух пациентов, работать стало сложнее. И как бы она ни старалась не замечать последствий, и отключить все эмоции по этому поводу, особенно после выговора Блэк, бесследно это не прошло. И вот, прошло две длинные недели, прежде чем всё обострилось до предела. У неё появился навязчивый страх смерти. Она каждую секунду смотрела на мониторы, постоянно наблюдала за пациентами с утроенным вниманием, регистрируя каждый неровный вдох, и вечно находилась в напряжении. Дошло до абсурда, и на выходе из очередной палаты во время осмотра, доктор Лестрейндж отвел её в сторону. — Мисс Грейнджер, будьте любезны, перестаньте себя вести так, словно пациенту осталось жить несколько секунд. — Извините, доктор, — опустила глаза девушка. — Это очень сильно чувствуется, а наша работа во многом требует внушать людям спокойствие. Не просто так говорят, что если после разговора с врачом пациенту не стало легче — это плохой врач. Спокойствие должно исходить от вас изнутри. Представьте, если бы вас осматривали с таким настроением, как вы сейчас мисс Мартин. — Да, — склонила голову Гермиона, — я понимаю, о чём вы. И буду стараться вести себя подобающе. Если честно, уже стараюсь, — вдруг неожиданно сама для себя призналась она. — Не всё получается с первого раза, — терпеливо ответил кардиохирург. — Чему-то нужно время, но вы никогда не должны переставать над этим работать. Ох. Работать с Лестрейнджем было приятнее всего. Он не молчал, как доктор Снейп и не жалил ядом, как доктор Блэк. Он просто разговаривал, адекватно, спокойно и поучительно. Поначалу Гермиона считала его идеальным наставником и даже жалела о том, что не видит кардиохирургию своим будущим, ведь работать с таким человеком в дальнейшем и учиться у него, было бы попросту наградой. Однако, ничего идеального не существует, и даже у доктора Лестрейнджа обнаружилось два неочевидных, но достаточно весомых минуса. Во-первых, он был умен, красив, молод, харизматичен и очень состоятелен. В отделении ходило всё больше слухов о том, что это именно его Порш стоит на стоянке, а поисковик выдавал весьма интересные результаты о его фамилии, ещё пару лет назад фигурирующей в конце списка Forbes. И в чем тут минус, скажете вы. Да в том, что каждая девушка врач готова была перегрызть глотку, за шанс поработать с ним, а того, кто ходил с ним на обход, или вел пациента с его отделения, остальные готовы были поймать в коридоре и распотрошить на органы всеми подручными средствами. Это мешало. Очень сильно мешало, особенно, с учетом того, что Гермиону не волновало ничего кроме опыта, в работе с Лестрейнджем. А, во-вторых… — Поттер, — окликнул Гарри знакомый голос, когда трое друзей шли по коридору на обед. Остановились и обернулись тоже все втроем. — Доктор Блэк? — с нотой удивления в голосе откликнулся Гарри. — Зачем вы пришли сюда? — спросила она, и Гарри, как и оба его спутника, абсолютно не знали, как реагировать на этот вопрос. — Простите? — вежливо переспросил Гарри. — Зачем вы, — размеренно повторила она, — пришли в больницу? Гермиона радовалась, что ряд странных вопросов адресован не ей, и ей хотя бы сейчас не надо чувствовать себя вновь идиоткой перед Блэк. — Работать, полагаю, — всё также ничего не понимая, ответил Гарри. — Тогда этим и занимайтесь. На этот раз напомню, что поиск доступа в архив не относится к обязанностям интерна. Если мне придется повторяться, пойдете на две недели работать в травматологии, чтобы лучше усвоить мои слова. Лишь когда она скрылась из коридора и шаги были не слышны, Рон и Гермиона повернулись на Гарри. — Ты что, пошел к ней? — шокировано спросил Рон. — Нет конечно, — отмахнулся Гарри, едва не перекрестившись. — К Лестрейнджу. Но, видимо… — он поджал губы. Второй большой и весомый минус доктора Лестрейнджа заключался в тесной дружбе с Блэк. По правде говоря, за то время, что Гермиона успела её узнать, вообще сложно было представить, что у неё могут быть друзья. Но Рабастан, каким-то немыслимым образом, относился именно к ним. — Фу. Признаться, я был о нём лучшего мнения, — мрачно сказал Рон, набирая в тарелку побольше еды. Гермиона вновь ограничилась салатом не первой свежести и очередной порцией сладкого растворимого кофе со сливками. — Думаю, нам ещё многое предстоит узнать, прежде чем мы станем полноценными членами коллектива и перестанем ошибаться, — сделал вывод Гарри, занимая их любимый столик в углу у окна. — Это точно. Что у вас сегодня? — ради разряжения обстановки спросила Гермиона. — Билл отправил меня в травму вместе с Малфоем. Не знаю, чем я ему так не угодил, — недовольно буркнул Гарри, — быть может действительно не стоило так открыто пытаться узнавать про архивы, — хмыкнул он, с намеком на сцену, произошедшую тремя минутами ранее. — Чем тебе не нравится травма? — недоумевающе спросил Рон, на что оба его собеседника посмотрели на него, как на слабоумного. — Нормальная работа, — уже куда менее уверенно заявил он и сменил тему. — Я пока в свободном полете, а у тебя что? — обратился он к Гермионе. — Обход с доктором Снейпом, — сказала Гермиона, поймав неприятное дежавю. В этот момент она увидела как в буфет вошла доктор Блэк, а за ней доктор МакГонагалл. Они взяли кофе и нетеропливо прошли к дальнему столику, рядом с которым поднялась со своего места Флер Делакур. Она почтительно кивнула доктору МакГонагалл и проигнорировав её спутницу, направилась прямиком к столику трех друзей. — Привет, — поздоровалась она, подойдя и ближе и выглядя довольно доброжелательно. — Гермиона, пойдешь на обход со мной, у доктора Снейпа полчаса назад началась срочная операция, — Гермиона кивнула, так как в тот момент ещё не прожевала свой салат, а Флер перевела взгляд на Рона, — а мистер Уизли отправится в педиатрию, там сегодня нехватка людей. — О, — попытался проглотить большой кусок пирожка Рон, — педиавртрию? — отчаянно жуя дальше, переспросил он, — да, хорофо. Флер сопроводила это представление едва заметным высокомерным взглядом и снова обратилась к Гермионе: — Жду тебя в отделении через пятнадцать минут. После того как ординатор удалилась, а Рон, наконец, прожевал всё содержимое набитого рта, он тут же уставился на свою девушку. — И как давно вы с ней на «ты»? — казалось, что этот факт задевал его личной обидой. — Не мы, а она, — уточнила Гермиона, пытаясь получать наслаждение от сладкой жижи с привкусом кофе. — Не знаю даже, наверное, с первой операции. — Как ты вообще это делаешь? Она смотрит на меня как на ребенка, а не коллегу, — продолжил гнуть своё Рон. — Начни с банального приличия, научись сначала жевать, а потом отвечать людям. Твоя мама говорит тебе об этом с момента, как ты научился есть. Гарри прыснул. Они и правда несколько раз стали свидетелями того, как миссис Уизли отчитывала за это сына на семейном празднике. По личному опыту, Гермиона успела заметить, что это не принесло видимых плодов. Обход с Флер не приносил особого дискомфорта. Она неплохо относилась к Гермионе, если не считать того, что порой разговаривала с ней, как с ребенком. Всё-таки когда ты провел шесть лет в университете и уже ближе к своим тридцати, нежели к восемнадцати, хочется отношения чуточку по профессиональнее, но минусы есть у всех, и у Делакур они куда менее заметны, чем у… — Миссис Вэнс, как вы себя чувствуете? — спросила Флер. Пожилая женщина медленно открыла глаза. Её взгляд был туманным, не фокусировался. Гермиона отметила спутанность сознания. Флер посмотрела на Гермиону и та сразу положила руку на запястье пациентки. — Нитевидный пульс, — констатировала она, отмечая холодную и липкую от пота кожу. Периферическая вазоконстрикция — организм, жертвуя конечностями, пытается снабдить кровью мозг и сердце. Пациентка молчала, не реагируя на обращения Флер. Гермиона достаточно резко сорвала одеяло. Послеоперационный дренаж был практически пуст. При пальпации живот был мягким, однако в области под грудиной отмечалась легкая ригидность — защитное мышечное напряжение. Флер не медля больше ни секунды вызвала медсестру. — Периферический катетер 14G во вторую вену! Болюс 500 мл физраствора! Кровь на лактат и С-реактивный белок¹² — статус «срочно»! — четко отдала распоряжение ординатор. Пока медсестра бросилась выполнять распоряжения, Гермиона включила портативный аппарат УЗИ. Датчик скользнул по правому верхнему квадранту живота. На экране в пространстве между печенью и правой почкой она увидел то, что боялась увидеть — анэхогенную полоску. — Свободная жидкость, — подойдя со спины, кивнула Флер. В этот момент в палату вошел консультант, привлеченный суетой, и по всей видимости уже закончивший с операцией. — Доктор Снейп, — первая заметила его Гермиона, — у пациентки признаки шока, — она не отрывала взгляда от экрана. — Тахикардия, холодные конечности, нарушение сознания. На УЗИ — свободная жидкость в брюшной полости. Подозреваю несостоятельность культи пузырного протока. — Доктор Делакур? — обратился Снейп к своему ординатору. — Согласна с версией доктора Грейнджер, — строго кивнула блондинка. — Готовьте ее к ревизии. Сейчас же, — его приказ прозвучал как приговор, — операционная номер три. Гермиона не верила своим ушам. Она снова ассистирует. На долю секунды ей даже захотелось подлететь к хмурому Снейпу и обнять его от счастья. Порыв был благоразумно сдержан и отогнан в сторону, опустошая мозг перед предстоящей операцией. Потрясающее чувство. В операционной под увеличением лапароскопа картина была ясна. Вокруг ложа желчного пузыря мутный выпот. Консультант аккуратно манипулировал инструментом. — Видите? — он указал на культю пузырного протока. — Протекает. Микроскопически, но достаточно для катастрофы. Лигатура соскользнула. Гермиона ассистировала, подавая инструменты и держа камеру. Её мир снова сузился до экрана монитора. Наложение дополнительных клипс, санация брюшной полости антисептиками, установка нового дренажа. Время летело абсолютно незаметно, вокруг не существовало ничего, только четкие задачи и действия, наблюдения за профессиональными движениями доктора Снейпа и предугадывание наперед всего, что её могут попросить сделать. Гермиона привыкала к работе с этими двумя, понимала Флер чуть ли не по взгляду, что ещё ярче ощущалось на молчаливом Снейпе. Спустя часы все трое уже стояли в послеоперационной палате, вокруг койки миссис Вэнс. Пациентка, уже под действием седативных препаратов, дышала ровно. Мониторы показывали стабильные показатели. Зайдя в ординаторскую после проделанной работы, Гермиона почувствовала смесь гордости с глубочайшим физическим облегчением, как будто её собственное тело избежало смертельной опасности. К ней неспешно подошел доктор Снейп. — Лактат был 4.5 ммоль/л, — произнес он, делая глоток кофе. — Лактат-ацидоз на фоне тканевой гипоперфузии. Еще пара часов — и мы бы имели необратимые изменения. Вы спасли ей жизнь, доктор Грейнджер. Не данные КТ, и не блестящая операция, а внимание к тихим сигналам организма — вот что отличает хорошего хирурга. Он развернулся и ушел. Гермиона осталась одна с осознанием простой истины — самая громкая тревога иногда звучит шепотом. Сходив в буфет за очередной порцией кофе, Гермиона вернулась в ординаторскую, и опустившись за стол, сосредоточилась на бумагах, пытаясь завершить эпикриз. За 30 с лишним часов дежурства она успела провести три первичных осмотра, помочь с дренированием гематомы, пройти два обхода пациентов и ассистировать на операции. Её руки чуть подрагивали от усталости и кофеиновой интоксикации. Внезапно дверь распахнулась. Дежурная медсестра отделения реанимации, Ромильда, стояла на пороге с расширенными от адреналина глазами. — Доктор Грейнджер, срочно в первую операционную! Лестрейндж оперирует расслаивающую аневризму! У них второй ассистент из сосудистых с гипертоническим кризом соскочил! Беги! Больше слов не понадобилось. Гермиона подскочила с кресла, направляясь в указанном направлении. Здесь не было радости или восторга. Ледяная волна страха ударила Гермиону куда-то в живот. Рабастан Лестрейндж. Легенда кардиохирургии, известный своей четкостью и профессионализмом. Расслаивающая аневризма — хирургическая катастрофа с летальностью 1% в час без операции. Мысль о том, чтобы встать за стол к Лестрейнджу в такой ситуации, была сродни кошмару. Это совсем не то, что ходить с ним на обходы и высказывать свои подозрения на диагноз, нет. Это реальность, суровая и требующая полной собранности. Буквально добежав до предоперационной, Гермиона судорожно приводила в норму дыхание, выполняя все процедуры, прежде чем оказаться в стерильном помещении. Воздух был густым, как сироп, от запаха озона, антисептика и крови — металлического, сладковатого запаха, который невозможно спутать ни с чем. Гул аппарата искусственного кровообращения заполнял пространство, заменяя собой биение сердца. На столе — мужчина лет пятидесяти. Его грудная клетка была раскрыта, обнажая гигантский, пульсирующий багровый мешок — аорту, готовую разорваться. Вокруг стола несколько человек в масках. В одном сразу мгновенно узнавался ведущий хирург, рядом с ним его ординатор — Анджелина Джонсон. Анестезиолог следил за показателями на своем месте, вокруг суетились медсестры. Лестрейндж, стоявший у стола, был воплощением сфокусированной четкости. Его голос, искаженный маской, разрубил тишину: — На место второго ассистента, мисс Грейнджер, — он говорил совсем не столь спокойно и мягко, как в жизни. Здесь была другая реальность, другие правила. — Ваша задача — обеспечить экспозицию и подавление. Первое — сосудистый зажим Дебейки на дистальный отдел восходящей аорты. Подавите проксимально. Сейчас же. Гермиона подошла и сердце её заколотилось, заглушая гул АИКа. Это была не простая манипуляция. Нужно было провести бранши за аортой, не задев уязвимую заднюю стенку и блуждающий нерв, не говоря уже о верхней полой вене. Одно неверное движениe — и сосуд мог рухнуть, вызвав фатальное кровотечение. Её пальцы в стерильных перчатках скользнули в горячую, пульсирующую рану. Она чувствовала размах аневризмы, ее ненормальные, угрожающие размеры. В висках застучало. Сначала кончики пальцев задрожали едва заметно. Затем началось самое страшное. Это был тремор. Он усилился и перешел на кисти, становясь грубым, неконтролируемым. Гермиона старалась дышать ровнее, но было поздно. Контроль над моторикой был частично и невозвратно утерян. Зажим в её руке затанцевал у края аорты, металл жутким звоном застучал по металлу. — Доктор Грейнджер, — тихо, но четко произнесла медсестра, но было уже поздно. — Стоп, — резкий, словно выстрел, голос Лестрейнджа прогремел по ушам Гермионы. Нет, он не кричал, но для неё это было смертным приговором, прозвучавшим слишком громко. — Уберите руки от операционного поля, немедленно, — его голос был холоден и абсолютно ровен. — Вы только что создали неприемлемый ятрогенный риск. Ваша моторная дисфункция в данный момент представляет прямую угрозу жизни пациента. Вы неспособны обеспечить базовую безопасность. Покиньте операционную. Судорожно сглотнув подступающий к горлу ком, Гермиона всё теми же дрожащими руками положила инструмент и резко развернулась, двинувшись к выходу. За спиной она услышала уже менее грубые слова Лестрейнджа, адресованные, скорее всего, Анджелине: — Мне сегодня не везет с ассистентами. Ты в норме? Аккуратно. Продолжаем. Время ишемии миокарда пошло. Гермиона понимала всю медицинскую правоту Лестрейнджа. В кардиохирургии, где ошибка в миллиметр стоит жизни, нет места человеческой слабости. Её не просто отстранили от операции, её признали непригодным в самый критический момент. И это знание жгло сильнее любого стыда. К глазам, вопреки здравому смыслу, подкатывали слезы. И остановить их смогло только одно обстоятельство — в предоперационной переодевалась Пэнси Паркинсон — интерн Анджелины Джонсон, и по совместительству, ненавистный Гермионой с самого порога университета человек. — Ты что, уходишь? — приподняла брови Паркинсон, оглядывая Гермиону, которая как можно быстрее старалась сделать всё, чтобы покинуть неприятную собеседницу и это место в целом. — Подожди, тебя что, выгнали? — начало доходить до Пэнси. Лицо её исказилось в противной гримасе прежде, чем она закрыла его маской. Гермиона не ответила. Она хотела бы сказать что-то с огромной долей сарказма, но побоялась, что попросту не сможет совладать с голосом, и он дрогнет. Пэнси скрылась за дверью желанной операционной, где после она узнает подробности и обязательно расскажет их своей шайке не менее неприятных ребят. А Гермиона наконец толкнула дверь, оказавшись в коридоре. Легче не стало, ведь в это время здесь было слишком много людей, а осознание произошедшего накатывало с новой силой. Её выгнали из операционной. Шанс операции на сердце ускользнул от неё также быстро, как появился. Она предоставила угрозу жизни пациента. Она врач. Человек, который пришел сюда помогать людям, лечить их, а не предоставлять угрозу для жизни. Она снова не справилась. И всё из-за чертового тремора. Самый страшный сон хирурга воплотился наяву. Каждый шаг по коридору давил только сильнее. Она снова пыталась побороть эмоции, и снова не справлялась. Ком в горле становился всё больше, перекрывая дыхание, а люди вокруг начинали оборачиваться на неё. Не хватало ещё встретить множество знакомых и рассказывать сейчас о произошедшем. Нет. Мне нужно всего пару минут. Прийти в себя и собраться с мыслями. Она шла вглубь коридора, думая спуститься по лестнице вниз до беседки или попросту зайти в туалет. Перспектива оказаться на свежем воздухе была очень заманчивой, вплоть до момента, пока за углом не послышался знакомый и прорезающий по нервам смех Блейза Забини, который не спутаешь ни с чем. Нет. Черт. Гермиона огляделась, и взгляд её упал на дверь без какой-либо таблички. Смех приближался, ровно как и шаги Блейза и всей его свиты. Понимая, что глаза её всё ещё заметно мокрые, загнанная в угол Гермиона, дернула ручку двери, и та, на удивление, поддалась. Свежий осенний воздух обдал лицо и открытые части рук, заставляя почувствовать мнимое облегчение. Улица? На… третьем этаже? Она быстро закрыла дверь и успела лишь понять, что находится на площадке крыши, прежде чем резким движением отвернуть голову вправо, уставившись в стену. Не-е-ет. Ну почему сейчас?! Почему она?! Чуть было не задохнувшись от несправедливости, Гермиона в ещё более срочном порядке постаралась взять себя в руки. Однако, чтобы вытереть слезы, предательски стоявшие в глазах, нужно было сделать несколько очевидных движений руками, что сдали бы её окончательно. Хотя и этого не потребовалось. — У тебя опять истерика? — её безразличный тон был обманчив. Ей было искренне интересно это. Чтобы снова напасть. Чтобы снова забраться под кожу, ударить побольнее. Гермиона молчала. Она не хотела, больше всего в жизни сейчас она не хотела видеть Блэк, говорить с ней и показывать то, что она снова не справилась. Не ей. Это человек, который никогда не пожалеет. Она не любит слабость, она чувствует её, как акула улавливает каплю крови раненного, и нападает, чтобы добить. Никак иначе. — Посмотри на меня, — тон нейрохирурга резко стал требовательным, приказным. Гермиона глубоко вдохнула, собирая последние силы в кучу и вынуждено повернула голову, прекрасно понимая, что глаза её заметно красные. Беллатрикс сидела облокотившись на спинку лавочки, одна нога закинута на другую, длинные волосы распущены. Пока она смотрела на девушку, оценивая ситуацию и готовясь к нападению, словно хищник, сама Гермиона, не желая пересекаться с темными ледяными глазами, скользнула взглядом по её изящным длинным пальцам, держащим сигарету. Блэк сделала затяжку и выдохнула дым, прежде чем устало спросить: — Что произошло? Пока что это не выглядело как нападение. Хотя возможно, было его началом. В любом случае, она была последним человеком, которому в таком состоянии хотелось рассказывать о произошедшем. Но какой смысл скрывать, если она всё равно узнает всё от Лестрейнджа, только ещё и уличит во лжи. — Я ассистировала доктору Лестрейнджу, — начала Гермиона, проверяя то, насколько может совладать с голосом, и на всякий случай перевела взгляд как можно дальше от Блэк, рассматривая плоскую серую крышу и здания этой части Лондона. Она безэмоционально и стараясь как можно меньше закапывать себя в глазах Блэк, рассказала о произошедшем, всё ещё не смотря на женщину. — Вот поэтому я не люблю брать интернов. От вас одни проблемы. Стоило бы изменить программу обучения, и без сотни вырезанных аппендицитов не допускать вас к серьезной хирургии. А лучше тысячи, чтобы руки наверняка не тряслись. Это было жестоко и неприятно. Гермиона промолчала, но Блэк продолжила после очередной затяжки: — Большинство опытных хирургов старается так и делать, но Рабастан слишком верит в людей, — в голосе её впервые прозвучал оттенок теплоты, и это было настолько странным, что Гермиона подумала, что ей показалось. Она посмотрела на женщину. — А вы? — вдруг спросила она, сама от себя того не ожидая, — вы не верите, верно? — В целом в человечество. Оно безнадежно, — теперь и её взгляд был устремлен вдаль, небрежно оглядывая отсвечивающие окна зданий на закате. — Почему тогда вы пошли в медицину и спасаете жизни, раз у вас такие убеждения? Гермиона увидела как её собеседница едва заметно качнула головой, выдыхая едкий дым. — Поменяй причину и следствие. Я пришла к ним из-за медицины. Слова звучали неким разочарованием, но при этом были сказаны с большой долей безразличия. Словно когда-то ей было жаль, что это так, но это время осталось где-то очень далеко позади. Гермиона глубоко вдохнула свежий воздух, а Блэк — сигаретный дым. Обе смотрели вдаль. — Ты понимаешь, что дальше будет только сложнее? — вопрос был риторическим, и Гермиона промолчала, ожидая дальнейших слов. — Проще уйти сейчас. На удивление фраза была сказана без малейшего оттенка злости, не пропитана ядом. Это звучало как обычный человеческий совет. Человеческий совет от Блэк? Ну уж нет, на такое я не поведусь. Помедлив ещё с полминуты и тоже наблюдая за красочными оттенками заката, Гермиона всё же ответила: — Я прекрасно всё понимаю, — голос её стал тверже, словно непоколебимая уверенность Блэк была чем-то заразным. — А также понимаю то, что я не хочу уходить, и не уйду до последнего. Возможно, это звучит глупо и вы не видите этого по моим действиям, но я и правда стараюсь изо всех сил. Блэк снова сделала глубокую затяжку. — Иногда стараться недостаточно. Эта фраза, произнесенная с безразличием и такой непоколебимой уверенностью в своей правоте, неприятно ударила куда-то глубоко под ребра, но не шла ни в какое сравнение со следующим вопросом. — Что думаешь о специальности? — Блэк перевела взгляд на всё ещё стоящую около двери Гермиону. Нет. Ну почему? Зачем она спросила это именно сейчас?! Гермиона повернула голову и столкнулась взглядом с глазами собеседницы, прежде чем довольно резко отвести взгляд и снова промолчать. — Нет, — с твердым отрицанием покачала головой Блэк. Но Гермиона решила идти до конца, раз уже попалась на этом вопросе своему будущему начальству и наставнику. Голос её стал ещё тверже, ведь с Блэк просто нельзя по-другому. — Вы не верите в меня, я знаю. По какой-то причине думаете, что я не справлюсь. Хотя я не глупа, обладаю достаточными знаниями и продолжаю учиться, целеустремленна и готова положить на это всю свою жизнь. Да, у меня есть весомые недостатки по эмоциональной части, но ведь не бывает идеальных людей, — она перевела дыхание под конец, понимая, что тон её граничит с допустимым. — Или, как минимум, ими не рождаются, а становятся, — уже мягче закончила интерн. Блэк выдержала значительную паузу, прежде чем негромко сказать одно единственное: — Сядь, — кивнула она на лавочку рядом с собой. — Не переношу табачный дым, — сложила руки на груди Гермиона, не двинувшись с места. Блэк снова окинула её взглядом. На этот раз он задержался на Гермионе сильно дольше, и что-то упорно выискивал в ней, словно оценивая, стоит ли игра свеч. Спустя долгие мгновение, темные глаза наконец отпустили её из поля зрения, что-то решив. Она сделала глубокую затяжку, выдыхая в другую от Гермионы сторону. Потушив сигарету на половине, Блэк небрежно выкинула её в серебристый бак рядом с лавочкой. Гермиона, старательно подавляя внутри себя эмоции по поводу этого жеста, села. — Люди могут меняться, — голос Беллатрикс был размеренным и пропитанным усталостью с привкусом хрипотцы от сигарет, — могут перестроить себя полностью, не говоря уж об изменении чего-то одного. Но чтобы построить на месте хижины небоскреб — её надо снести. Сравнять с землей, лишь после заложив новый фундамент. С людьми также. Только ломать себя сложно и больно, а строить заново — и того хуже. И помимо желания, на это нужна большая внутренняя сила, — взгляд её снова оказался на Гермионе. — Я не вижу её в тебе. Потому и не верю в положительный исход. В воздухе повисла пауза. Гермиона теперь смотрела прямо на женщину. Долго. Дольше, чем когда-либо позволяла себе. Она чувствовала в этом моменте что-то иное. Блэк говорила одно, но при этом, если бы она действительно не верила, она бы вообще не стала с ней разговаривать и тратить своё драгоценное время. Момент ощущался по-особенному интимно и буквально сулил близостью. Так, словно никто в этой больнице не получал такого внимания от Блэк, и не мог на него надеяться. Проведя внутренние дебаты за ответ, Гермиона всё же решила быть собой. Она просто не могла иначе, в столь откровенной обстановке, со столь открытой к ней женщиной напротив. В столь редком, практически бесценном моменте, который нельзя было описать логически, ведь ничего сверхъестественного не происходило. Его можно было лишь почувствовать. — Мы ведь не видим молекулы кислорода, — после долгой паузы начала Гермиона, — а они окружают нас повсюду, так ещё и летают с огромной скоростью — 480 метров в секунду, — она позволила себе дерзость, поймав перед этим взгляд Беллатрикс. — Если чего-то не видно — это вовсе не значит, что этого нет. И если Гермиона посчитала свой ответ дерзостью, то, то, что сделала Блэк после, вышло за все границы разумного. Спокойно выдерживая взгляд Гермионы, темные глаза долго и глубоко смотрели в её собственные, прежде чем скользнуть ниже по лицу, без сомнения, на несколько долгих секунд, задержавшись на губах. Гермиона чуть было не задохнулась в этот момент. Беллатрикс вернула взгляд к глазам с абсолютной наглостью, а затем дополнила это всё тонкой усмешкой на собственных губах, после чего достала пачку из кармана и подцепила пальцами новую сигарету, недвусмысленно давая понять, что разговор окончен. Гермиона и без этого жеста бы вскочила с лавочки, как сделала это сейчас. Она бы и без тонкого намека на конец, поспешила бы отвернуться и как можно сдержаннее сделать шаг к двери, скрывшись за ней в ту же секунду и глубоко выдохнув. Показалось, показалось, мне просто показалось, — упрямо твердила она себе, удаляясь вглубь коридора подальше от этого места. Что это вообще за место? — попытался переключиться мозг. — Кажется, о нём мало кто знает, ибо там не наблюдалось такой толпы как в беседке в это время. Мне просто показалось. Этого не может быть. Абсолютно точно не может. Она же не… И тут в голове отчетливо всплыл давний разговор с Биллом. Слухи о Блэк. И медсестрах. И если они правдивы, и её ориентация стыкуется с этим жестом… Нет. Нет, Гермиона, нет. Этого всего не может быть. Тебе показалось. Это ведь Блэк. Она просто решила поиздеваться, как и всегда. Тогда почему у нас впервые выдался настолько адекватный разговор? Ты хотела сказать, почему она флиртовала с тобой? Тьфу. Надо найти Рона с Гарри. Спросить как у них прошел день. И рассказать им об обеих операциях. Да. Она курит. Почему меня вообще это заботит? Один коридор сменялся другим, а мысли всё никак не хотели следовать этому примеру. Кому как не ей, будучи онкологом, знать всё о вреде курения. Ещё и сигарет. Кошмар. Именно, что кошмар, Гермиона. Это её тело и она вправе делать с ним всё, что захочет. Это вообще не твоё дело. Заглянув в ординаторскую она не обнаружила там ни Рона, на Гарри. Зато… — Мисс Грейнджер, — окликнул её всё ещё строгий голос доктора Лестрейнджа, видимо, только вернувшегося из операционной. — Доктор, — виновато склонила голову Гермиона, замедлив шаг. — Сколько часов длится ваша смена? — неожиданно спросил он. — Около тридцати пяти, — ответила Гермиона. — Анджелина сказала мне о том, что вы уже были на одной операции сегодня. Мне стоило учесть это, и то, что нагрузка превышает пределы. — Но… Нет, две операции в день, тем более не такие уж и длинные, это ведь не нагрузка для хирурга, — тут же начала Гермиона, не желая казаться слабой. — Но вы интерн, — неприятно осек её кардиохирург. Гермиона сжала зубы, прежде чем от продолжил. — Не в плохом смысле этого слова, — сказал мужчина уже снисходительнее, — вторая операция подряд, при том довольно серьёзная — это высокая нагрузка, попрошу не спорить со мной. Гермиона виновато кивнула. — Операция прошла успешно, несмотря на все происшествия во время неё. Пациент в реанимации и имеет все шансы на выздоровление, — вдруг сменил тему Лестрейндж, решивший завершить разговор на хорошей ноте. — Вытяните вперед руки. Сглотнув, и ожидая поддрагивания, Гермиона подчинилась, вытягивая обе руки вперед. Ни один палец не дрогнул. Понаблюдав за собственными конечностями ещё, дабы убедиться в их послушности, она подняла глаза на хирурга. Тот кивнул, давая понять, что она может принять нормальное положение. — У меня нет ни малейшего желания начинать хоронить вашу карьеру у самых её истоков. Тем более, что это было вызвано переутомлением и не несет глобальной угрозы. Вы рассказывали об этом кому-то из старшего персонала? Гермиона снова посмотрела на врача и робко кивнула. Тот заметно напрягся. — Доктору Блэк, так вышло… Она ещё не договорила, как на лице Лестрейнджа после услышанной фамилии отразилось облегчение, он кивнул. — Тогда всё в порядке. Можете идти, я не стану докладывать никому о происшествии, но посоветовал бы вам следить за количеством кофеина, употребляемого в сутки, даже на дежурстве. Гермиона не верила своим ушам и своему везению, а также человечности кардиохирурга. …но Рабастан слишком верит в людей… — пронеслись в голове недавние слова Блэк. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы оправдать эту веру на дистанции, — заключила для себя Гермиона, заходя в буфет. Она взяла стакан воды вместо кофе, которого и правда выпила кружек десять за прошедшие сутки, и направилась к столику, за которым друзья увлеченно уплетали ужин. На душе заместо хаоса воцарилось приятное облегчение. Теперь всё казалось мелочью. И кажется, это началось ещё до разговора с доктором Лестрейнджем. Я что, успокоилась после разговора с ней?!

────⊰ 𖤍 ⊱────

Гермиона давно ожидала, что как только Блэк узнает о её стремлении в нейрохирургию — она устроит ей на работе самый настоящий ад. А потому не собиралась рассказывать, если бы не этот случайный разговор. Вот только, кажется, она ошиблась. Вместо того, чтобы получить в свою сторону умноженное на сотню количество издевок и негативного внимания, она, ровно наоборот, начала замечать, как Блэк стала лучше к ней относиться. Не сказать, что это было чем-то теплым, точно нет, но если брать в расчёт все аспекты, такие как рассказы Билла и в целом всем известный характер нейрохирурга, это было заметно. А ещё это заметно облегчало жизнь, не говоря уж о том, насколько приятным стало нахождение в больнице — уходить домой со смены теперь вовсе не хотелось. Гермиона и сама не понимала, почему Блэк и её расположение так сильно влияло на её состояние, списывая это на то, что видит в ней будущего наставника. Но не признавать того, что это происходило — было бы верхом слепоты к самой себе. Сентябрь за окнами Эмертона сменился дождливым, но не менее красочным октябрем. В больнице от этого стало даже уютнее. Гермиона продолжала работать, продолжала набираться опыта и, куда без этого, продолжала ошибаться, но уже порядком менее серьезно, и даже поменьше остальных интернов. Она быстро схватывала на лету всё, чего не знала раньше, исправляясь раз за разом, и всё ещё продолжала надеяться попасть в операционную к Блэк. Несмотря на относительное снисхождение последней, она не спешила нарушать своих же принципов, и настоятельно не подпускала интернов к своим операциям. Что касалось в общем операционной, то там уже побывали все без исключение интерны. Все, кроме Рона, который продолжал слоняться по коридорам, собирая истории болезней и с каждым днём становясь всё мрачнее. Несмотря на своё состояние, он, вопреки первым месяцам работы, стал мягче к Гермионе, снова уделял ей много внимания, и у них снова всё наладилось. Всё, кроме её беспокойства о состоянии парня. А потому, встретить его радостного в коридоре больницы для девушки стало большой неожиданностью. — Гермиона, я тебя везде ищу! Ты не поверишь, что сейчас было! — запыхавшись, но светясь от восторга, протороторил Рон, подлетая к Гермионе. — Ты как после марафона, Рон, — отметила она его внешний вид. — Что случилось? — Только что… в коридоре у радиологии. Я просто шел мимо с анализами. И тут везут пациента, мужика лет шестидесяти. Плановая компьютерная томография с контрастом. Иду за ними, просто так, по пути. И вижу… он просто закатывает глаза и обмякает. Санитары даже не сразу поняли. — Обморок? — логично предположила Гермиона, хотя уже догадывалась об обратном. — Нет! Я кинулся к нему, пульса нет на сонной, дыхания нет. Я кричу: «Код синий, здесь!» Они все мешкают, я сам уже рубашку на нем рву, начинаю компрессии. Гермиона удивилась сразу двум вещам, тому, что её парень чем-то настолько воодушевлен, что едва переводит дыхание и тому, что… — Ты сам начал сердечно-легочную реанимацию? — Именно! Пока они орали в рации. Я считал вслух. Раз-два-три-четыре… Глубину давал, по учебнику, пять-шесть сантиметров. Чувствую, как хрустнуло ребро. Этот звук… он на всю жизнь в мозгу. Но я не остановился. Потом примчалась сестра с дефибриллятором. Мы его оголили, наклеили электроды. На мониторе — фибрилляция желудочков. — Первичный шок? — Да! Сестра заряжает, я кричу: «Всем отойти!» Бах! Его всего дернуло. Смотрю на экран — все та же фибрилляция. Продолжаю компрессии. Пока заряжают второй раз, я ему амбу-мешком дышу. Руки уже ватные, спина мокрая. Второй раз — бах! И… тишина. На мониторе — синусовый ритм. Сначала слабый, потом все увереннее. Он… он сделал вдох. Сам. Он едва перевел дыхание, чтобы продолжить. Гермиона слушала внимательно, не перебивая и искренне радуясь такому оживлению в глазах парня. — В этот момент подваливает реанимобиль. Они его уже на каталку, подключают, увозят, набегают врачи в коридор, среди них Флер. А я остаюсь стоять в коридоре, весь в поту, с трясущимися руками. И Флер оборачивается и просто говорит: «Хорошая работа, доктор. Он бы не дождался». — О, — выдохнула Гермиона, когда он закончил рассказ, — это звучит и правда впечатляюще… — Представляешь? Я никогда в жизни этого не делал раньше. И получилось! Он сделал шаг вперед и воодушевленный своей личной победой, притянул Гермиону в отнюдь нескромный поцелуй. Она, в свою очередь, не привыкшая к столь бурному проявлению чувств в местах, где могли оказаться другие люди, чуть было не отпрянула, но всё же сдержала этот порыв, разделяя эмоции с парнем. И лишь когда Гермиона отчетливо услышала шаги по коридору, она прервала акт данного безобразия, отступая на шаг назад. Шаги уже затихали где-то вдали. — Ты чего? — не понял парень. — Это общественное место, тут люди ходят вообще-то. — В университете тебя это не волновало, — приподнял бровь Рон. — Да, но здесь мы всё-таки на работе, — уже мягче закончила девушка, — нужно вести себя подобающе. С того дня, все два выходных Рон словно летал на крыльях своего успеха. Он не лежал перед телевизором сутками, не отсыпался всё свободное время, а даже позвал Гермиону гулять по осеннему Лондону, чему та несказанно обрадовалась, и вёл себя просто потрясающе, прямо как в самом начале их общения, когда общие затеи, не всегда идущие вровень с правилами университета, связали их крепкой дружбой. А потом и не только дружбой. Отдохнувшая, выспавшаяся и полностью довольная своими выходными, через два дня Гермиона, тоже словно окрыленная всем произошедшим накануне, вошла с ординаторскую с прекрасным настроением, которое, как ей казалось, ничего не может испортить. — Доброе утро, доктор Блэк, — просияла она, но в ответ получила лишь мрачный взгляд. Или, почти ничего. В ординаторской они были вдвоем, и тишина, повисшая натянутой грозной тучей, не добавляла уюта. Гермиона чувствовала — что-то было не так. Она подошла к столу за рабочими документами, у которого стояла Блэк, что-то выискивая в бумагах. — Грейнджер, скажи мне, — протянула Беллатрикс, перекладывая бумаги из одной стопки в другую и некоторые забирая себе, — как это получилось? — Что? — не поняла Гермиона. — Доктор Блэк, я только зашла в больницу, и даже при всём желании ещё не успела бы накосячить, — снова пытаясь перевести разговор в позитивное русло, отшутилась Гермиона. — Ты и мальчик с мозгами парамедика, — тон её был снова уставшим, и в нём не слышалось ни намёка на веселье. В этот момент Гермиона поняла, что её необоснованные ранее переживания подтвердились. Она видела. — А… — протянула она всё ещё с легкостью в голосе, — Рон вовсе не глупый. Помимо прочего, он очень хороший человек, — с теплотой отозвалась Гермиона, но в ответ получила лишь ледяной взгляд. — Что ж, — Блэк сложила собранные бумаги в стопку и подняла их, с характерным стуком выровняв об стол, — видимо, я перестала разбираться в людях, — с этими словами она вышла, оставив Гермиону в большом недоумении. Это был первый раз в жизни, когда Блэк задала ей личный вопрос, никак не касающийся медицины. Помимо прочего, Гермиона уже успела забыть, что женщина может быть настолько холодной. В последнее время всё было несказанно хорошо, и они часто общались в шутливом тоне, многое сводили к её извечному сарказму. Но не в этот раз. Сейчас от неё повеяло тем самым изначальным холодом, и он казался ещё пуще прежнего. Быть может, просто не в духе. С кем не бывает. С ней, так точно, ещё как бывает. Отогнав эти мысли куда подальше, Гермиона взяла нужные документы и направилась вниз к регистратуре. Ещё до того, как увидеть за стойкой улыбчивое лицо Ли Джордана, она снова наткнулась на фигуру Блэк. Вместо привычной изумрудной хирургички, на ней было черное роскошное пальто, идеально сидящее по фигуре, и сапоги на высоком каблуке. Рядом стоял Билл. Подойдя к регистратуре, Гермиона оказалась в непосредственной близости от обоих, и пока Ли искал нужные ей документы, стала невольным свидетелем разговора, уже подходящего к концу. — …и веди себя хорошо, — Блэк похлопала по плечу своего ординатора в очевидно издевательской манере, словно родитель, оставляющий ребенка в детском саду. А с ним она шутит, и настроение отличное… Ничего не понимаю. — Я буду скучать по выговорам, — не остался в долгу Билл. Что значит скучать? Она же не уволилась? — Гермиона и сама не поняла, почему эта мысль вызвала у неё столько паники внутри. Ведь по идее, так было бы в разы легче. — Не придется. Гораций обеспечит их вам предостаточно, — ответила ему Беллатрикс. — Ох, доктор Блэк, мне уже это всё не нравится, — выдохнул Билл. — Ничего. Поработаете вместе, — она сделала многозначительную паузу, перед тем как добавить, — и тебе ещё больше не понравится. — Гермиона знала, хоть Блэк и стояла спиной, но на её губах сейчас промелькнула уже знакомая усмешка. — В любом случае, он профессионал, он учил меня в своё время. Может, и в твоей полупустой голове что осядет. Закончив на такой ноте, что было в очень даже в её стиле, Блэк направилась к выходу из больницы. — Хорошей дороги, — добродушно кинул ей вслед Билл, прежде чем тоже подойти к регистратуре. — Что происходит? — не смогла сдержать любопытство Гермиона, — и кто такой Гораций? — Мой новый начальник, другой нейрохирург, — просто ответил Билл. — Что? — внутри у неё неожиданно что-то упало. — а…? — Гермиона перевела взгляд туда, где ещё в воздухе наверняка стоял шлейф духов Беллатрикс. — Она улетает в Нью-Йорк на месяц, командировка. Так что выдохни, — пошутил он. — Вся больница выдохнет, — поддержал его Ли, по-доброму шутя. Это поведение, показавшееся со стороны Блэк возвращением в самое начало их взаимоотношений, а то и дальше, стало первой странностью с того разговора о Роне. С того дня прошла неделя, прежде чем Рон обратился к Гермионе, рассказав о своих планах связать жизнь со скорой помощью. — Ты хочешь что? — опешила Гермиона. — Но, Рон… — она едва могла подобрать слова от шока. Да, она знала и замечала его склонности к работе парамедиков, но чтобы всерьёз уйти из хирургии… — Ты не шутишь? — решила уточнить она, сразу отмечая, что шутка вовсе не смешная. — Нет, серьёзно, — к её ужасу подтвердил парень, облокачиваясь на перила лестницы. — Я никогда ещё не чувствовал себя так хорошо, как после той реанимации. — Но… а как же шесть лет института? Как же все наши планы, цели, ожидания? — всё ещё не верила Гермиона. — Вот именно, Гермиона, шесть лет сидения на шее родителей, подработок, и мы продолжаем делать это по сей день, только уже без возможности второй работы. Я устал бездействовать и зашивать руки за зарплату медсестры в крыле для пенсионеров. Устал сидеть тут по множеству суток напролет и всё ради шанса попасть в операционную, а в ней трястись от страха перед кучей старших, чтобы не дай бог не ошибиться. Я хочу ясности, хочу свободы, хочу зарабатывать больше, сейчас. Хочу адреналина и воя сирен, а не засыпать по тридцать часов в коридорах на каталках, маясь от безделья или нудных заданий по сбору историй болезни. Я хочу уйти. У нас сейчас идёт набор в штаб. — Но… нет, я не верю свои ушам. Мы столько всего планировали, столько хотели… — Мы? — вдруг с сарказмом переспросил парень. — Планировала всегда ты. И хотела ты. Ты редко слушала меня, когда я сомневался в выбранной специальности тысячу раз, когда думал, что это не моё. — Сомнения — это нормально… — И даже сейчас ты не слышишь меня! — всплеснул руками парень. — Не относишься ко мне, как к человеку, которому тоже может что-то нравиться. Который тоже может чего-то хотеть. Ты видишь во мне того, кто пойдёт по твоим следам на край света, ты видишь во мне приложение к себе. А у меня тоже это — единственная жизнь, и я хочу прожить её так, как хочется мне. — Рон… — сглотнула Гермиона, желая сказать хоть что-то, пока его слова оседали глухим осознанием. Он развернулся и ушёл. Они не разговаривали всю смену, и что ещё хуже, Гермиона прокручивала в голове моменты их учёбы, с ужасом понимая, что он прав. Это она всегда мечтала быть нейрохирургом, она затянула его именно в хирургическое отделение. Это были её планы, её цели, её мечты. А Рон ведь и правда отдельный человек, отдельная личность. И это правда его единственная жизнь, которую он хочет прожить своими желаниями и исполнением собственных мечт. И даже если она хочет быть с ним рядом, она не имеет никакого права указывать ему путь, указывать, что он должен делать, и чего хотеть. Пусть он был груб в последнее время, но ведь так было не всегда. Тем более, Гермиона никогда не была из тех людей, кто бросит человека в трудную минуту из-за грубости. У Рона всегда так выражался сильный стресс, она знала это. И она всегда уважала свой выбор, всегда продолжала выбирать его и дальше, оставаясь верной, в первую очередь, самой себе. Найдя Гарри на ночном дежурстве, она окликнула его, и оба они пронаблюдали за тем, как рядом безмолвно прошёл Рон. — Он рассказал тебе? — спросил друг Гермиону, предложив спуститься в буфет. — Да. Ты знал давно, правда? — они шли по полупустым коридорам больницы. — Догадывался, а потом и он сам сказал, — подтвердил её догадку Гарри, — думаю, ты замечала, что с началом интернатуры он стал не очень-то веселым. Я видел, что ему не по душе это всё, просто ждал. И тут Гермиону вновь уколола совесть. Она настолько была увлечена хирургией, обучением, работой и самой собой, что если и замечала это, то не придавала особого значения, считая, что у парня просто плохое настроение. Четыре месяца подряд. Мириться она решила первой. Дежурства сегодня стояли неровно и дежурство Рона заканчивалось на двенадцать часов позже её собственного. Она уходила в восемь утра, а он лишь в восемь вечера. На следующий день был выходной, а потому, план в голове созрел моментально. Перед уходом со смены она нашла Рона и сказав ему о том, что сегодня у них будет домашний ужин, поспешила удалиться, как только он успел кивнуть. Выйдя на своей станции метро, она зашла в магазин под домом, набрав огромную корзину продуктов и несколько новых моющих средств, а затем направилась прямиком домой. Слава богу, что до этого она была в больнице всего лишь сутки, перед которыми, а также во время которых, неплохо выспалась, ведь в больнице всё прошло без происшествий, что было редкостью. Благодаря этому сил было много. — Привет, моя рыжая любовь, — улыбнулась девушка, когда радостный Живоглот подскочил к стоящей на пороге хозяйке. Включив на колонке музыку, Гермиона с радостью принялась за уборку. Сначала закинула огромную партию стирки, застелив свежее постельное и поменяв все полотенца. Пропылесосила квартиру, протерла всю пыль, вымыла полы, которые теперь блистали и издавали приятный аромат чистоты. Развесив первую партию белья, она закинула их с Роном вещи, а сама, тем временем натерла до блеска все зеркала и блестящие поверхности в квартире, и даже помыла окна. Одним словом, к обеду квартира сияла. Так как времени оставалось достаточно, Гермиона открыла окно на проветривание, предварительно заперев Живоглота в ванной, и легла на застеленную кровать, приятно потягиваясь и сама напомнив себе кошку. Провалявшись так какое-то время и давая спине блаженный отдых, Гермиона вычесала Живоглота, разложила оставшиеся вещи по местам и развесила вторую партию белья. День пролетел незаметно и настало время готовить ужин. Сделав себе кружку кофе, Гермиона замариновала куриные ножки, нарезала овощи на гарнир, располагая их с рисом во второй форме для запекания и заливая водой. Всё поставила в духовку, нарезала свежий салат и быстро привела кухню в идеальный вид. Она выбрала такой способ примирения, потому что Рон очень любит домашнюю еду и всегда скучает по ней в больнице. А сама она любит готовить, так что здесь звезды сошлись. Пока ужин запекался в духовке, Гермиона решила поискать фильм на вечер, из разряда тех, что любит Рон. Пожалуй, это была её нелюбимая часть, но ведь и на уступки надо идти. Снова с удовольствием упав на кровать и взяв в руки пульт, Гермиона приступила к поискам. Расслабленно листая вкладки на телевизоре, она вдруг резко приподнялась и вгляделась в одну из заставок видео. Фигура в черном платье-пиджаке, идеально сидящем и подчеркивающем все достоинства, в перечень которых входили открытые в данный момент изящные длинные ноги, была до боли знакома. Канал, на котором вышло видео, принадлежал самому крупному англоязычному научно-популярному блогеру, а надпись под подкастом гласила: «Ведущий нейрохирург Великобритании о настоящем, прошлом и будущем важнейшей области | Беллатрикс Блэк» Гермиона сама не заметила, как нажала на видео, как услышала знакомый до боли, но отнюдь не приказной голос начальницы, и как завороженная уставилась в экран, сидя в абсолютно неудобной позе. Во-первых, это и правда было невероятным, попасть в Эмертон именно в тот период, когда там работает она, и работать в такой близости с профессионалом мирового уровня — предел мечтаний жадной до знаний Гермионы. Во-вторых, было в Блэк что-то цепляющее до глубины души, и несмотря на весь негатив, несмотря на то, что количество неприятных моментов с ней сильно перевешивало приятные, то ли природная харизма, то ли невероятно приятная глазу внешность, то ли острый и непревзойдённый ум, попросту не давали никакой возможности оторваться от экрана, улавливая каждое слово, заставляя гореть желанием пересматривать это снова и снова. А, в-третьих… — Черт, ужин! Гермиона подскочила с кровати и подлетела к духовке, с облегчением увидев на куриных ножках заветный золотой румянец, а не любимый цвет Блэк. Накрыв на стол и разлив по бокалам белое вино, Гермиона вернулась к телевизору в ожидании парня. Пятьдесят минут подкаста, которые я попросту не заметила! Это вообще как? И я не выбрала фильм… Но ещё пять минут… Рука сама нажала на продолжение, и приятный бархатистый ровный голос пронесся по комнате. — Закончим небольшим блиц-опросом, — подводил к концу блогер, — верите в Бога? — Могла бы, будь наука в нашем мире менее развитой. Ведущий понимающе кивнул. — Реально ли совмещать работу в хирургии и отношения? — Смотря какого уровня хирургия, и какого уровня отношения, — едва заметная ухмылка, направленная на ведущего, заставила Гермиону почувствовать укол необъяснимой ревности, вспоминая их последний разговор и эмоции Блэк в нём. Гермиона частично начала понимать, что её цепляло в видео. То, как она держится, то, как красиво обходит вопросы, и то, как будучи умнейшим профессионалом своего дела, она в первую очередь остается роскошной женщиной, в данный момент стреляющей темными глазами на ведущего. Нет, пожалуй, этот момент мне как раз не нравится. — Если не медицина, то что? — MI5. — Рискованно, — улыбнулся ведущий, которого, после этого подкаста, Гермиона, кажется, стала любить немного меньше прежнего. Она закрыла видео прямо в секунду, когда в двери повернулся ключ. Всё ещё немного хмурый Рон прошел внутрь квартиры, разуваясь и запирая дверь. — Привет, — поздоровалась Гермиона, решаясь нарушить их период молчания. — Привет, чем так вкусно пахнет? Ужин прошел хорошо, Гермиона попросила прощения за ту часть, где действительно была неправа, и, скрепя сердцем, выслушала Рона о том, что на днях он планирует написать заявление об уходе из отделения. — Спасибо, Гермиона, ужин потрясающий, — на удивление, даже прожевав до конца, поблагодарил Рон, откидываясь на спинку стула. — Я ещё хотела поискать фильм, что тебе понравится, но не успела, — сказала вдруг Гермиона, заметно покраснев. Благо, Рон мог списать это на вино. — Ничего, ерунда, я как раз хотел посмотреть Дэдпул 2. Самым сложным на протяжении всего оставшегося вечера, было удерживать внимание на фильме и развитии событий. Ведь если быть честной с самой собой, то Гермионе было до ужаса скучно. Диалоги и действия казались примитивными, а тратить время на просмотр этого всего — верхом этого суждения. Но Рону было весело, а потому она молча лежала рядом, иногда кивая, и думая о своём. Как ни старайся она вернуть мозг к происходящему на экране, мысли уносились сильно дальше. Например, на час назад, вспоминая саркастичные, остроумные или просто интересные ответы Блэк. Есть же люди, настолько увлеченные своим делом. И ничего в жизни их больше не интересует. И у них как-то по-особенному горят глаза. И наблюдать за ними — отдельное удовольствие. И без них в больнице как-то слишком… просто. Черт, неужели я скучаю по ней? Однако Гермиона и не подозревала, что при следующих же пересечениях с Блэк, она резко передумает. Прошли те самые спокойные с истории Эмертона при Гермионе недели. Она знала, что Блэк должна была вернуться на днях, но не знала точной даты. Ведомая желанием подышать свежим воздухом после бесконечной по ощущениям смены, Гермиона снова дернула ту самую дверь, оказавшись на крыше. Сердце её сделало резкое и отнюдь небезопасное сальто в груди, кажется, ещё до того, как она увидела знакомую фигуру. На этот раз Блэк не сидела, а стояла, и, кажется, уже собиралась уходить. На крыше было сильно холоднее, чем в прошлую их встречу. Очевидно, Гермиона, уже ноябрь, — одернула себя она. Но нет. Дело было не в ноябре. Блэк, каким-то немысленным образом, умудрилась игнорировать её присутствие, даже с учётом того, что они стояли вдвоём на довольно маленьком клочке чертовой крыши. В ней снова не было ни искры интереса, ни капли игривости во взгляде, ничего. Ничего, кроме холода, окутывающего Гермиону с головы до ног, и подходящей к концу сигареты в руке. Она меня ненавидит, — пронеслось в голове, прежде, чем Гермиона заставила взять себя в руки и всё же выдавить из себя: — С возвращением. Мы больше не разговариваем? Ещё какую-то долгую минуту её настигала глухая тишина, словно Блэк была где-то глубоко в своих мыслях и не имела никакого желания отвлекаться от них. Но после она всё же сделала шаг навстречу Гермионе, окидывая её безразличным взглядом. Сделав глубокую последнюю затяжку, она выдохнула едкий дым прямо в сторону Гермионы, едва ли ни ей в лицо, очевидно, показывая, что теперь слова девушки о нелюбви к табачному дыму, ничего для неё не значат. Беллатрикс потушила сигарету и перед тем как покинуть крышу, сказала одно единственное: — Привыкай. Дверь захлопнулась, оставляя Гермиону на крыше наедине с нарастающими вопросами и горечью где-то внутри. Она, очевидно, меня ненавидит, — заключила девушка, провожая глазами закат. Только теперь она ещё и знает, что я хочу в нейрохирурги. И, возможно, сделает всё, чтобы этого не допустить.