Цитадель желаний

Гермиона вернулась домой поздней ночью. Ещё до Живоглота, к ней подскочил с дивана Рон. — Ты считаешь это нормальным?! — вскипал он, становясь вровень с цветом своих волос. Гермиона начала разуваться, поставив сумку на комод. — Где ты была? Ты отключила телефон и просто сбежала с раздевалки! Всё-таки пошла с этим придурком на свидание? Гермиона выпрямилась, всё ещё пребывая в полном спокойствии и прошла в ванную, начав мыть руки. В зеркале за спиной она видела негодующего парня. — Ты же сказал, что он не мог меня позвать, — спокойно припомнила она. — Я сказал это из ревности, и ты это знаешь, — сознался, наконец, Рон. — Из ревности можно говорить что-то более адекватное, чем то, что ты считаешь свою девушку никому ненужной и неинтересной, — всё также ровно ответила она, вытирая руки и смотря в лицо парня, — я выпила кофе и вернулась в больницу, можешь успокоить свою беспочвенную ревность. Лицо Рона приобрело менее напряженное выражение, и он проследовал за Гермионой на кухню, совмещенную со спальней. — Но если и дальше ты продолжишь вести себя так, заставляя меня чувствовать себя некомфортно, она станет не такой уж и беспочвенной, — она залезла на кровать, зарываясь в одеяло. — Я — спать. Вопреки своему собственному утверждению и многочисленной накопленной усталости, она ещё долго не могла сомкнуть глаз, лежа в кровати и обнимая руками саму себя. Она слышала, что несмотря на погашенный в комнате свет, по-настоящему спит здесь только Живоглот. — Спишь? — подал голос Рон. Он не услышал ответа, но наверняка слышал её неровное дыхание, а потому продолжил. — Я был идиотом, что не встрял в разговор с Блейзом и Ноттом. И до сих пор чувствую себя паршиво из-за этого, — сознался он. — Но что я мог сказать им? Я даже сейчас не знаю, ведь ты и правда защищала Блэк, а они просто… — А ты мог просто защищать меня, — перебила его Гермиона, — именно это сделал Гарри, если ты не заметил. Он просто встал между мной и Малфоем, просто сказал ему заткнуться. Он был абсолютно не обязан, но это было красиво и человечно. Кажется, так поступают друзья. — Если ты не заметила, я почти накинулся на Малфоя после в кабинете МакГонагалл, когда меня остановил Билл. — За то, что он почти обозвал Джинни, а не за меня, — напомнила Гермиона. — За всё вместе. И если уж на то пошло, за обычные споры с коллегами не бьют лицо, Гермиона. А вот за то, что он едва не сказал о моей сестре — очень даже. — Я и не говорю, что мне нужно, чтобы кто-то кого-то избивал. Достаточно просто слов. Любых, в такой ситуации. — Это Малфой, он не понимает словами. Все стычки с ним заканчивались плохо. И не думай, что я струсил, нет. Просто устраивать драку прямо там было бы безрассудно. — Да, однако верхом безрассудства стало то, что ты начал знакомиться с медсестрой вместо того, чтобы заступиться за меня. — Мы уже обсуждали это, — выдохнул он, — я просто стараюсь влиться в коллектив. Признаю, я выбрал не лучшее время и место. — Ладно, — хотела было закончить разговор Гермиона, но не выдержала, — буквально всё последнее время у меня ощущение, что мы не вместе. Что ты в любой ситуации настроен против меня. — Но ты ведь не всегда права. И сама говоришь, что никто не может быть всегда правым. — Нет, Рон, речь не об этом. А о том, что мы — пара. И если ты хочешь, чтобы так и оставалось, мы должны быть не против друг друга, а за. В ту ночь она уснула с ноющим от напряжения телом и тяжелым сердцем.

────⊰ 𖤍 ⊱────

Опухоль мистера Бейтса подтвердилась, как и сказала Блэк, и теперь Гермиона чувствовала свои сомнения ещё более неуместными. Она сидела в коридоре, выйдя из смотровой. Вскоре из операционной вышел Билл. — Все хорошо? — спросил он, опускаясь рядом на холодный стул. — С вашей операцией — прекрасно, — честно ответила Гермиона, которая наблюдала за тем, как Билл вновь ассистировал Блэк. Только на этот раз она уступила ему роль ведущего хирурга, и большинство времени лишь наблюдала, позволив ему самом удалить глиобластому. — А я чувствую себя полной идиоткой, из-за того, что сказала ей о своих сомнениях в диагнозе. — В нашей профессии никуда без сомнений. Иногда они спасают жизнь. Так что тебе не стоит переставать рассуждать самостоятельно и полагаться лишь на других. Все ошибаются, но когда ошибки не смертельны, это хороший опыт. В этот момент из операционной вышла Беллатрикс Блэк. Подойдя к сидящим, она протянула Биллу стопку бумаг. — Он твой до конца, будешь следить за состоянием и выпишешь когда посчитаешь нужным. — Благодарю, доктор Блэк, — кивнул Билл. Она кинула мимолетный взгляд на Гермиону и вскоре ушла. — Как? Как ты это делаешь? — не выдержала она, смотря вслед нейрохирургу. — Делаю что? — заглянул в бумаги Билл. — Нравишься ей. Заслуживаешь её доверие и такое отношение, — Гермионе едва ли удалось скрыть в голосе зависть. Билл усмехнулся, качнув головой. — Так было не всегда. Полагаю, сейчас она видит во мне перспективу, но не забывай, Гермиона, я здесь пять лет. И раньше было совсем иначе. Гермиона тяжело вздохнула. — Это не быстрый процесс. Ты стремишься к нейрохирургии, не так ли? — Последние пятнадцать лет, — прикусила она губу, всё ещё смотря на давно простывший след Блэк. — Тогда ты тем более должна знать, что это игра в долгую. Практикуйся в том, что тебе доступно, показывай себя с лучшей стороны, набирайся как можно больше опыта. Ты умна и трудолюбива, видно, что ты любишь это дело, а потому тебе можно пророчить хорошее будущее. Блэк заметит тебя сильно позже, но к тому времени у тебя должен быть хороший путь за плечами. Укрепляйся в больнице, становись опытнее и увереннее, остальное подтянется, — он встал, не многозначительно кивнув на бумаги в своих руках, — а сейчас, извини, но мне пора. Гермиона кивнула с пониманием. — Спасибо, что уделяешь мне столько внимания, Билл. Это очень ценно. — Я узнаю в тебе себя, — вдруг признался он. — А ещё, мы ведь, возможно, будущая семья, — он едва заметно улыбнулся, и оставил девушку наедине с мыслями. Впрочем, долго в них утопать было не суждено. Вот он — неотъемлемый плюс медицины. Всегда случается то, что на всю тысячу процентов завладевает твоим мозгом, не давая ему шансов на скитания в собственных мыслях и переживаниях. Особенно, когда ты — интерн в одной из главных больниц Британской столицы. Обеденное затишье было перебито вечерним ажиотажем в отделении неотложной помощи, куда Гермиону и Гарри послал их ординатор. Друзья назначали и брали анализы, иногда ощущая себя медсестрами, зашивали пострадавших от кухонной и рабочей рутины, и даже успевали переговариваться иногда. — С какого года человечество использует в быту ножи? — спросил Гарри у подруги, тоже только что закончившей с очередным пациентом. — С каменного века, — отозвалась она, — более двух с половиной миллионов лет. И да, я не знаю, сколько должно пройти ещё, чтобы они научились ими пользоваться. Гарри закивал головой, давая понять, что его вопрос был истолкован как нельзя точно. — Я дико голодный, а от этого мужика ещё так разило чипсами, ты вообще не хочешь есть? — Не-а, — отозвалась Гермиона, записывая данные в карту пациента, которого направила на ЭКГ после осмотра. — Мы тут всего-то шесть часов. — Всего-то, — усмехнулся Гарри, — да. Как у тебя с Роном? Он сам не свой последнее время. — Правда? — с ноткой сарказма спросила Гермиона. — А мне казалось у него всё прекрасно. Неужели он не рассказывал тебе? Я в это не поверю. — Возможно, — уклонился от прямого ответа друг, — но я бы хотел услышать твою версию, если мы всё ещё друзья. Гермиона объяснила ему что именно произошло, хотя Гарри и сам был свидетелем большинства событий в последнее время, а затем рассказала о разговоре прошлой ночью. — И мне кажется, ему абсолютно всё равно. Извинился ради приличия, — закончила она. — Тебе кажется, — немного помолчав, сказал Гарри. — Он нервничает и искренне сожалеет обо всём. Просто не всегда знает, как сказать и выразить это правильно. Это же Рон. Мне и самому-то непросто говорить подобное, а ему и подавно. Что делать тебе, это конечно, твоё дело, но я вижу его и то, что он действительно переживает. От этих слов на душе Гермионе стало сильно легче, пусть и показывать она этого не собиралась. — Может быть. И всё же, с начала работы в больнице он сильно изменился, хотя больше, скажу честно, я ожидала этого от тебя, по вполне понятным причинам. Ты выяснил что-нибудь о родителях? — ещё тише спросила она. — Нет. Абсолютно не было времени, я по-настоящему погряз в работе. И, я знаю, что ты не одобряешь, но я всё же думаю пойти к Лестрейнджу с этим вопросом. Из всех, у кого есть доступ к архиву, он выглядит самым доброжелательным. — Не то, что бы не одобряю, просто не жди, что он тебе поможет. Помимо доброжелательности, он выглядит самым законопослушным. В ту ночь Гермионе даже удалось поспать на дежурстве, а с утра, за кружкой растворимого кофе со сливками в буфете и овсяной кашей, встретиться с Гарри и Роном, жадно поглощающими завтрак. Накануне она всё же поговорила с Роном, и они даже пришли к единому мнению, а потому, взаимодействие уже не портило настроение, а лишь прибавляло его. — Какой план на день? — поинтересовался Рон у неё. — Через десять минут утренний обход пациентов с доктором Снейпом. А там дальше, как пойдет по ходу дела. — О, — отреагировал Рон, — мы ведь говорили тебе о том, что он кошмарный? — Я с ним почти не пересекалась, но не думаю, что всё настолько плохо, — отпила Гермиона свой остывающий кофе. — Она всех тиранов тут защищает, — хихикнул Рон, обращаясь к Гарри, а затем, поймав на себе гневный взгляд, добавил, — я шучу, Гермиона. Просто он очень… — Своеобразный, — закончил за друга Гарри, — а ещё он меня ненавидит. — Хм, — задумалась Гермиона, — с чего бы это? Ты уже успел что-то натворить, или вы были знакомы раньше? — Нет конечно. Ни то, ни то. — Тогда это очень странно, возможно, тебе просто показалось и он был не в духе, — поймав на себе взгляд Рона она продолжила, — и нет, я не защищаю, просто согласись, Рон, это странно, что кого-то может вот так сразу возненавидеть незнакомый человек. — Ну, это да. Ты бы видела, как Снейп общался с Гарри, — подтвердил Рон. — В любом случае, Гарри же не собирается в торако-абдоминальную хирургию, значит, всё не так плохо. — Да, определенно, — кивнул Гарри, прожевав сендвич. — Так, пожалуй я тогда пойду, чтобы прийти на пару минут раньше, — встала из-за стола Гермиона, не желая портить этот день негативом опозданий. — Хорошего дня, ребята. Она направилась на утренний обход, по пути встретив доктора Снейпа. Пока что он просто выглядит сдержанным профессионалом. — Первый пациент на осмотр — Аластер Кемпбелл, 65 лет, — обозначил Снейп. — Вчерашняя резекция сигмовидной кишки по поводу перфоративного дивертикулита. Операция прошла без осложнений. Проводите осмотр вы, я буду лишь наблюдать, — пояснил доктор. Они вошли в палату и Гермиона увидела седовласого и довольно крупного мужчину, выглядящего вполне себе неплохо. — Доброе утро, мистер Кемпбелл, — поздоровалась она, подходя к койке. — Как ваше самочувствие? — Как в старые добрые, доктор. Немного тянет, но терпеть можно. В ходе непринужденного разговора Гермиона подмечала небольшую испарину на лбу пациента, хотя в палате довольно прохладно. А ещё мистер Кемпбелл оказывается приятным человеком с чувством юмора, и мельком пропускает шутку о ненормальном цвете губ. Гермиона проверяет дренажную систему. — По дренажу отделяется небольшое количество серозно-геморрагической жидкости. Ничего критичного, — озвучивает девушка доктору Снейпу и пациенту. В ходе дальнейшего осмотра понимает, что пульс превышает норму состояния покоя. — Тахикардия, пульс 110. Затем быстро просматривает почасовой лист диуреза. — За последние 4 часа — всего 50 мл. Олигурия, — озвучивает Гермиона. — Вполне приемлемые показатели для постоперационного периода, — делает вывод доктор Снейп, собираясь выходить из палаты. — Я бы хотела осмотреть рану, — останавливает его Гермиона, снова на свой страх и риск. — Утро не резиновое, мисс Грейнджер, — сдержанно, но с оттенком раздражения отвечает Снейп, всё же остановившись. — Что вы хотите обнаружить? — тон его неприятный, холодный. Так и хочется пойти за ним, не настаивая на своём и не вызывая конфликта, особенно в свете её ложных предположений в прошлый раз. Но Гермиона решилась: — Я бы хотела исключить возможность ранней фазы сепсиса или внутреннего кровотечения. Прошу разрешения снять повязку и провести УЗИ у постели больного. Учитывая недавний рассказ Гарри и Рона о докторе Снейпе, Гермионе показалось, что сейчас он пошлет её куда подальше, вовсе отстранив от обхода. Снейп смотрел на неё непроницаемым взглядом долгие несколько мгновений, но в итоге согласился. Скорее всего он сделал это под давлением, так как пациент уже услышал подозрения Гермионы, и уйти вот так было бы чревато возможными проблемами в будущем, если бы сам пациент начал жаловаться на недостаточное внимание персонала. Теперь доктор выглядел куда более раздраженным, и Гермиона даже не знала, чего она хочет больше: чтобы у пациента всё было в порядке или оказаться правой и найти хоть что-то, чтобы этот выпад не был напрасным. Стерильными ножницами она сняла послеоперационную повязку. — Что вы видите? — сдержанно спросил Снейп, подойдя ближе. — Рана выглядит интактной, немного отечной, но без признаков воспаления, — вынесла она вердикт. Браво. Ещё одни идиотские подозрения. Можно ведь было просто промолчать. Так. Рано делать выводы. Гермиона, спокойно, и настолько, насколько это возможно, уверенно, начала проводить УЗИ. Ещё немного и… вот оно! — Свободная жидкость. Много. Нужны анализы крови, вторая периферическая линия. Доктор Снейп зашёл к ней за спину и бросил взгляд на монитор, а затем сразу же вызвал медсестер. — Командуйте, доктор Грейнджер, — кивнул он ей. — Кровь на общий анализ, электролиты, лактат и коагулограмму. Катетер 14G. Инфузию гидроксиэтилкрахмала 500 миллилитров болюсно. Готовьте его к КТ-ангиографии брюшной полости. Отделение сразу приходит в движение. Медсестры ставят катетер, бегут за пробирками. По пути на КТ доктор Снейп не произносит ни слова. Он вообще не сказал ей ничего с тех пор, как выяснилась правда. Лишь велел Анджелине Джонсон назначить другого интерна для обхода и отправиться с ним. А Гермиона всё это время ходила хвостом, не понимая, как себя вести, ведь только что она оказалась права перед хирургом-консультантом, выше её на голову, но с его скверным характером, едва ли это было плюсом. Возможно, он больше никогда не возьмет меня на обход. Отгоняя лишние мешающие мысли, Гермиона сосредоточилась на работе. И вот, она уже рядом с радиологом, глядя на монитор. Контраст яркой белой рекой разливается из места кишечного анастомоза в брюшную полость. — Что вы видите? — также сдержанно и без эмоций спросил хирург. — Экстравазация контраста. Это несостоятельность анастомоза. Активное кровотечение, — едва сдерживая интонацию своей правоты, отвечает Гермиона. — Верно, — тем же тоном заключает Снейп, а затем обращается к медперсоналу, — готовьте операционную. — Вызвать доктора Делакур? — уточняет медсестра прежде чем уйти. — Да, — соглашаетя он, а затем говорит то, чего Гермиона никак не могла ожидать, — вторым ассистентом будет доктор Грейнджер. Гермиона едва поверила в услышанное, стараясь устоять на ногах ровно и не выдать восторга ни одним мускулом лица. Однако, когда доктор Снейп вышел, веля ей идти следом, за его спиной она всё же широко улыбнулась, не веря в происходящее и глубоко выдыхая. Первая операция. Настоящая. Не строки учебников, не представление себя около стола, не сон и не фантазия. Самая настоящая реальность, обрушившаяся на неё так внезапно и дарившая больше эмоций, чем любой праздник, чем все дни рождения, если собрать их воедино. Сердце колотилось от радости, угрожая вот-вот выпрыгнуть из груди. Боже, так мне самой понадобится операция, если я не успокоюсь, — пыталась привести себя в чувство Гермиона. В предоперационной она прокручивала в голове ход операции, полностью сосредоточившись на действиях, которые они будут делать и том, что из этого могут поручить ей. Она не надеялась на многое, ведь это первая в жизни операция, но даже сделать один надрез — уже означало старт карьеры хирурга. Спустя столько лет теории и манекенов. В комнате появилась Флер Делакур. Стерильный воздух операционной пах озоном и холодным металлом. Гермиона вошла внутрь, стараясь откинуть все эмоции. Впереди уже виднелась спина мистера Кемпбелла, обработанная коричневым раствором Бетадина. Доктор Снейп спокоен и расчетлив, он посмотрел на анестезиолога и тот кивнул. — Мисс Грейнджер, стоите рядом с доктором Делакур и действуете с ней сообща. Никаких резких движений, действий наперекор мне и прочего беспредела. Гермиона с готовностью кивнула. У неё имелось прекрасное понимание, что операционная — это не место блеснуть умом и выделиться, к чему она привыкла в университете. Тут всё ровно наоборот — обязанность действовать в команде и слушать старшего хирурга, не мешаясь и четко выполняя только свои задачи. — Начинаем. Скальпель, — сказал доктор Снейп, и с этого момента весь мир вокруг перестал существовать. Гермиона забыла абсолютно обо всём, что было в её жизни, помимо операционного стола и хода самой операции. Потрясающее чувство, однако даже его она сейчас не могла осознать, мозг был сосредоточен на другом. Медсестра вложила в руку хирурга рукоять скальпеля и тот не медля, уверенным движением провел по послеоперационному рубцу, делая первый разрез. Гермиона словно в замедленной съемке наблюдает за тем, как расходится кожа, затем подкожно-жировая клетчатка. Крови почти нет. Он использует электрокоагулятор, чтобы остановить мелкие кровотечения. Треск и запах паленого мяса странным образом знакомы, но сейчас они кажутся оглушительными. Девушка вдыхает сквозь маску, чувствуя себя до невозможного живой. — Ретракторы, — командует доктор Снейп. — Мой старший ординатор Флер, и я берем металлические крючки и тянем края раны в стороны, обнажая мышцы. Снейп рассекает апоневроз — плотную белесую оболочку мышц живота. И вот он, момент истины. Он разводит мышцы пальцами, и перед нами открывается брюшная полость. Гермиона невольно глубоко вдыхает. Перед ней теперь не стерильная анатомия из учебника. Брюшина воспалена, тусклая, покрытая фибрином. Повсюду мутная, желто-зеленая жидкость с примесью темных сгустков крови. Запах сладковатый и гнилостный, запах перитонита. — Аспиратор, Грейнджер! — раздается команда. Гермиона хватает длинную пластиковую трубку и включает отсос. Шум аппарата заполняет тишину. Она проводит концом аспиратора по всем карманам брюшной полости, отсасывая инфицированное содержимое. Руки дрожат. Появляется страх задеть что-то лишнее. — Спокойнее, Грейнджер, — тихо говорит Флер. — Действуй как пылесос, плавнее. Никаких резких движений. Она спокойна и выдержана, её голос мягкий и успокаивающий, что заставляет перенять это у неё и руки становятся увереннее. После забора большей части жидкости картина проясняется. Снейп пальцами осторожно находит петли кишечника, спаянные между собой воспалением. — Вот он, — бормочет хирург. Он указывает на участок тонкой кишки, который подходит к тому месту, где должен быть анастомоз. Там виден небольшой дефект, из которого сочится мутное содержимое. Это и есть несостоятельность анастомоза — источник катастрофы. — Готовимся к резекции, — объявляет Снейп. Он мобилизует петлю кишки, пережимает её специальными зажимами, чтобы содержимое не вытекало. Затем иссекает нежизнеспособный участок с несостоятельным анастомозом. — Сшивающий аппарат, — командует он. Сестра подает ему странный на вид инструмент, похожий на степлер. Снейп аккуратно вставляет в оба конца кишки «челноки» аппарата, щелкает… и извлекает инструмент. На месте соединения теперь аккуратный двойной ряд титановых скобок. Анастомоз сформирован. Это выглядит как настоящая магия. — Тест на герметичность, Делакур. Флер зажимает кишку выше и ниже шва и вводит в неё физраствор шприцем. Ни одной капли не просочилось. Шов герметичен. Самое страшное позади. Начинается долгий и методичный этап санации. Гермиона с Флер литрами промывают брюшную полость физраствором под наблюдением Снейпа, пока отсасываемая жидкость не станет прозрачной. После устанавливают дренажи — силиконовые трубки, которые будут выводить остатки жидкости наружу. И наконец — послойное ушивание раны. Сначала мышцы и апоневроз прочными нитями. Потом — подкожная клетчатка. И наконец — кожа. Гермионе доверяют наложить внутрикожный шов. Её пальцы мгновенно вспоминают тренировки на силиконовых манекенах. Игла входит и выходит, нить аккуратно стягивает края кожи. Получается ровно, почти идеально. Когда Флер накладывает последнюю повязку, Гермиона отходит от стола. Она на ногах четыре часа, но не чувствует усталости, только оглушительную пустоту и тихую, робкую гордость. Я не герой. Я всего лишь ассистент. Но сегодня я была частью команды, которая спасла человека. Я видела болезнь изнутри и помогла победить её. И я поняла одну простую вещь: хирургия — это не про героизм. Это про терпение, точность и холодную голову. И я хочу этим заниматься. Снова и снова. Бесконечно. Это словно самый сильный наркотик, попробовав который один раз — не получится слезть никогда. Потрясающе. После операции Снейп практически сразу ушёл, оставив Флер с Гермионой наедине. — Это было неплохо, — начала Делакур, — очень неплохо для первого раза. Ты первая из интернов этого года, кого взяли на операцию. Ещё и доктор Снейп, — эта фраза была сказана с особым почтением, — таким можно гордиться. — Он всегда так хмур и молчалив? — спросила Гермиона. — Это было его хорошее настроение, — мягко улыбнулась ординатор, — как я успела понять, ты почти перехватила его ошибку, — продолжила она. — Это похвально, но думаю, он лишь проверял твою внимательность. Он гений и работает безупречно, так что, скорее всего, это было специально подстроено. И ты хорошо справилась. — Да, только у меня тряслись руки в начале. — Это мелочи. Кого-то в первый раз трясет целиком, — теперь она говорила с Гермионой, словно с ребенком. В операционной этот тон успокаивал, а сейчас начал раздражать. Вот кому надо работать в педиатрии. Она достаточно добрая и терпеливая. Или, по крайней мере, может довольно долго притворяться таковой. — В любом случае, взяв тебя, доктор Снейп, пускай и молча, но показал высокий уровень доверия, это очень ценно. Думаю, ты можешь рассчитывать на продолжение работы с ним, — она явно души не чаяла в мастерстве своего начальника. — Да, — протянула Гермиона, рассматривая свои ботинки и ещё тише добавила, — вот бы заслужить такое отношения от доктора Блэк. Она подняла глаза вовремя, для того, чтобы увидеть резкую перемену в лице Флер. От доброты и восхищения не осталось и следа, светлые брови теперь были нахмурены, а общее выражение сулило лишь надменность. Она презрительно хмыкнула, явно сдерживая эмоции. — Быть может, нейрохирургия и стоит того, но я бы тебе этого не советовала. — В смысле? — не поняла Гермиона, жаждая подробностей. — Обидно будет наблюдать, как ещё один талантливый врач будет загибаться под её гнетом. Гермиона улавливала очень явное, абсолютно нескрываемое презрение в голосе. — Я не из тех людей, что разделяет ажиотаж вокруг её персоны здесь, — заявила Флер, когда они шли по коридору, и Гермиона даже обернулась на всякий случай, что не ускользнуло от внимания ординатора. — Это ни для кого не секрет, я могу сказать это любому, даже ей в лицо, если того потребуют обстоятельства. Смело. Но почему? — И вообще, — продолжала француженка, — верещат от восторга перед ней здесь только медсестры, остальные знают цену человеческому отношению. Она редко воспринимает хоть кого-то за людей, нежели бездушных оболочек, выполняющих приказы. — Мне показалось, она хорошо относится к Биллу, — сказала Гермиона, в попытках смягчить отношение Флер. Однако, это стало ошибкой. Ординатор вздернула подбородок и остановилась около одной из дверей. — Пожалуй, даже слишком, — выдавила она из себя, прежде чем скрыться за дверью. Гермиона продолжила путь к ординаторской в одиночестве. Вот уж кто оказался полной противоречивых качеств и совсем не такой, какой показалась Гермионе в первый день, в общении с Биллом. «Верещат от восторга перед ней здесь только медсестры.» Я бы поверила в это, Флер, не обладай я хоть малейшей способностью анализировать. Беллатрикс Блэк в больнице уважают. Кто-то побаивается, кто-то недолюбливает, кто-то восторгается, но уважение присутствует во всех трех случаях. Опустив дверную ручку ординаторской, Гермиона не успела понять, как на неё тут же налетела толпа интернов. — Ты была в операционной? — подскочил к ней Гарри. — Ты что, оперировала со Снейпом?! — это был Рон. — Ты жива? — с беспокойством и ноткой юмора спросила Сьюзен. — Как прошло? — поинтересовался Невилл. — Расскажи, расскажи каково это! — доносилось гулом со всех сторон. Восторг и осознание произошедшего вновь захватили её, вытесняя мысли о Блэк и Флер, а также том, какие мотивы неприязни могли быть у последней, для такой резкой перемены настроения. В ординаторской только и делали, что обсуждали прошедшую операцию. Заинтересованы были все без исключения, только если те, кто относился к Гермионе хорошо, сидели рядом и спрашивали открыто, то, Панси, Блейз, Теодор и Драко лишь бросали гневные взгляды из угла, собравшись своей компанией. Настало время обеда. Настроение было хорошим, и Гермионе казалось, что сегодня точно ничто не сможет его испортить. Сидели как обычно за столиком у окна втроём. Гермиона едва успела съесть половину тарелки супа, как её пейджер запищал в кармане. Она посмотрела на друзей, что сидели не шелохнувшись и сделала логичный вывод, что вызывают её одну. — Это Билл, — встала из-за стола Гермиона, — увидимся. Она быстро достигла пункта назначения, но ничего серьезного и страшного там не увидела, выдохнув с облегчением. — Мистер Роббинс, добрый день, — кивнула она пациенту, заходя в палату. — Доктор Уизли. — Слышал, ты была на операции, — начал Билл. Даже не знаю от кого, — усмехнулась про себя Гермиона. — Да, — с плохо скрываемой ноткой гордости отозвалась девушка, подходя к постели пациента. — Мои поздравления, — искренне кивнул Билл. — Проводишь мистера Роббинса на постоперационное УЗИ? Я думал заняться этим сам, но меня вызывает доктор Блэк. — Да, с удовольствием, — согласилась Гермиона. Этот пациент показался ей на редкость приятным, когда они раньше пересекались с ним, а потому, помочь и правда искренне хотелось. «Проводить» в данном контексте обозначало передвижение на каталке, так как пациент недавно перенес плановую аорто-бедренную пластику. С помощью младшего персонала переместили мистера Роббинса на его новое средство передвижения, и Гермиона отправилась в путь. Место назначения было тремя этажами выше, а потому Гермиона отправилась к лифту. — Как самочувствие сегодня? — поинтересовалась она, когда они оказались в лифте. — Всё хорошо, деточка, — тепло отозвался пациент, — а я помню тебя. — Правда? — Гермиона нажала на кнопку с цифрой шесть и лифт сомкнул массивные двери. — Да, ты помогла мне перед операцией, — тепло улыбнулся он. — Это была мелочь, я всего лишь набрала сообщение, — отмахнулась Гермиона. — Но это было сообщение моей внучке, и это было так важно для меня. Он говорил согревающе и мягко, но Гермионе почему-то стало некомфортно. — Вы с ней очень похожи, — продолжал дедушка, с теплом в глазах вспоминая свою родню, — она у меня тоже ответственная умница, и мечтает стать врачом, учится в медицинском… что происходит? — ещё прежде чем он просил это, прежде чем его тон стал обеспокоенным, Гермиона почувствовала, что что-то не так. Лифт дернулся с глухим стуком, заставив Гермиону пошатнуться, а затем замер. Этого ещё не хватало, — подумала Гермиона, однако вслух ничего не сказала, дабы не нагнетать панику. — Спокойно, первый раз, но нет поводов для беспокойства, сейчас почи… Тишину и поток её мыслей прервал хриплый вздох. Гермиона повернулась, сразу подмечая перемену в лице старика, что ещё минуту назад расплывался в теплой улыбке. Теперь его лицо становилось пепельно-серым, на лбу выступали капли пота. Он судорожно схватился за грудь. — Мистер Роббинс?! — обеспокоенно начала Гермиона, — что с вами? Что вы чувствуете? — Дитя… мне… тяжело… дышать… — его слова выходили с усилием, губы приобретали синюшный оттенок. Мозг Гермионы переключился с режима «интерн» на режим «единственный врач на месте ЧП». Она наклонила голову пациента, проверяя, не запал ли язык. Дыхательные пути свободны. Дыхание поверхностное, хриплое, частое. Кожа холодная и липкая на ощупь. Признаки периферической вазоконстрикции — организм, чувствуя катастрофу, бросает всю кровь к сердцу и мозгу. Отек легких? Тромбоэмболия лёгочной артерии? Инфаркт? Неважно. Сейчас ему не хватает кислорода. Надо компенсировать. Гермиона вызвала помощь. Одной рукой резко приподняла изголовье каталки, переводя пациента в положение полусидя. Это не панацея, но помогает немного разгрузить малый круг кровообращения и облегчить работу дыхательным мышцам. Быстро сорвала с стены лифта портативный кислородный баллон, накладывая маску на лицо пациента и открывает клапан на максимальный поток. Шипение кислорода становилось самым громким звуком в лифте. Состояние только ухудшалось. Изо рта пациента начала выделяться розоватая пенистая мокрота. Это классический признак отека легких. Жидкость из-за отказа левых отделов сердца пропотевала в альвеолы. Сердце не справлялось с нагрузкой. Простой призыв помощи теперь не то, что нужно. — Код синий! Лифт B, между третьим и четвертым этажами! — её голос срывается на крик. — У пациента острая сердечно-легочная недостаточность! Подозрение на кардиогенный шок! Нужен дефибриллятор, реанимационная бригада, фуросемид и нитроглицерин! Немедленно! Она договаривает твердо и уверенно, а затем голос её смягчается, изо всех сил сохраняя мнимое спокойствие. — Мистер Роббинс. Сэр, держитесь, помощь уже в пути, слышите? Всё будет в порядке, главное держитесь. Её взгляд падает на экран монитора жизненных знаков, прикрепленного к каталке. Сатурация — 75% и продолжает падать. Норма — выше 95%. Мозг и органы начинают умирать от гипоксии. Гермиона чувствует запах смерти. Этот сладковатый, тяжелый запах. Она смотрит на широко раскрытые, полные ужаса глаза мистера Роббинса, который уже не может говорить, и её охватывает не страх, а холодная, всепоглощающая ярость. Ярость на сломанный лифт, на медлительность системы, на собственную беспомощность. Она судорожно перебирает варианты действий в голове, между успокоением пациента, чтобы хоть как-то выдержать это мучительное время. Морфин? Нет, его со мной нет. Наложить жгуты на конечности? Чтобы уменьшить приток крови к сердцу? Возможно, но времени нет. Она продолжает держать маску, пытаясь хоть как-то протолкнуть кислород в заполненные жидкостью легкие. Боже, ну пожалуйста, скорее. Умоляю. Ей кажется что проходит вечность, прежде чем лифт ещё раз дергается и сдвинувшись с места, медленно открывает двери, из которых Гермиона сразу же выкатывает каталку. Реанимобиль, реанимационная бригада с тележкой, уставленной аппаратурой, во главе Рабастан Лестрейндж. — Сатурация 65! Давление не определяется! — отчеканивает Гермиона, отскакивая в сторону, чтобы дать им место. Реаниматологи быстро берут ситуацию под контроль. Они одним движением вскрывают упаковку с ларингеальной маской, устанавливают её. Один врач начинает вентиляцию, другой накладывает электроды ЭКГ. Гермиона, стоя в сторонке, тяжело дышит, наблюдая. И вот, на маленьком экране портативного монитора она видит это. Не хаотичную фибрилляцию желудочков, а прямую, зловеще ровную линию. — Асистолия! Лестрейндж отгоняет реаниматолога и сам начинает непрямой массаж сердца. — Куб адреналина, — командует он. В этот момент раздается ожидаемый, глухой, но от того не менее кошмарный хруст — это ломаются ребра. У Гермионы подкашиваются ноги. — Ещё дозу, — спустя прошедшую минуту. Проходит минута. Две. Монитор упрямо показывает прямую линию. Несмотря на то, что пациента обступила бригада, Гермиона видит его серо-зеленое лицо. И спустя ещё минуту происходит то, что навсегда врежется на её память. Тело сэра Майкла, лежащее на каталке, внезапно вздрагивает. Из его открытого рта вырывается короткий, хриплый, совсем нечеловеческий звук — атональное дыхание. Последний, рефлекторный выдох умирающего мозга. Это не признак жизни. Это предвестник конца. Доктор Лестрейндж, проводящий массаж, останавливается, бросая последний, бессмысленный по своей сущности, взгляд на монитор. И убирает руки от тела мистера Роббинса. — Время смерти, — оглядывается он с вопросом, по всей видимости не имея часов. — 17:42, — без секунды промедления произносит Блэк, уже посмотрев на свои часы. Так, словно она предугадала это ещё раньше. Гермиона даже не заметила, когда она вообще появилась в коридоре. — Спасибо за работу, — Лестрейндж кивает бригаде без единой эмоции, после чего все удаляются, оставляя его с телом мистера Роббинса прямо около лифта. Доктор Блэк подходит ближе к нему, в то время как Гермиона продолжает неподвижно стоять у стены. — Как там планы уйти пораньше? Невероятно, — поражается Гермиона, — в её тоне чуть ли не веселье, а губы трогает издевательская усмешка. Как можно разговаривать с такой легкостью и сводить что-то к юмору после всего произошедшего, стоя рядом с трупом, что ещё несколько минут назад был беззаботным дедушкой, говорящим о любимой внучке?! Лестрейндж поднимает глаза на коллегу. — Иди ты знаешь куда, Белла. В этот момент пейджер Блэк издает характерный звук, и вытаскивая его из кармана, она меняется в лице. — В отделение скорой, к примеру, — ядовито отвечает она кардиохирургу, прежде чем повернуться к Гермионе. — А ты чего стоишь? Заняться нечем? — голос куда более груб и небрежен, нежели прежде в общении с Рабастаном. Гермиона открывает было рот, но Блэк перебивает, не дав издать больше пары звуков. — За мной. — Эй, — возразил Лестрейндж, — мисс Грейнджер нужна мне для документации, — и Гермиона, отошедшая от стены, почувствовала себя натянутым канатом, который сейчас тянут в обе стороны, не особо заботясь о его сохранности. А ведь это была её первая потеря пациента. Пусть даже и не её пациента. — Он уже мертвый, Рабас, подождёт, — отмахивается Блэк и уже без лишних слов заставляет Гермиону следовать за собой. В ушах у неё всё ещё стоит эхо кошмарного хруста ребер и последний вдох мистера Роббинса. Они быстро оказываются около входа, к которому с сиреной подъезжает реанимация, будоража и без того расшатанные нервы Гермионы. Парамедики распахивают задние двери, выгружая каталку. Гермиона видит на ней маленькое, неподвижное тело, закутанное в термоодеяло, окруженное мешками Амбу и проводами. — Мальчик, примерно 7 лет. Имя неизвестно. Сбит фурой на трассе. Свидетелей мало, водитель в шоке. Время травмы — около 40 минут назад, — голос парамедика быстрый, сжатый, без эмоций. — Найден без сознания, в коме с момента травмы. Агональное дыхание на месте. Все движения отточены, быстры, но без обычной для спасения жизни суеты. Уже есть обреченная четкость. — Подключен к АМБУ, ИВЛ в режиме 100% кислорода. Два периферических катетера. Струйно физраствор, коллоиды. Воротник, щит. Но это уже… — он делает едва заметный жест рукой, означающий «бесполезно». — Норадреналин, на минимальной дозе едва тянет. Давление 60/40, пульс 40 и замедляется. Сатурация не детектируется. Зрачки широкие, на свет не реагируют. Рефлексов нет. Мальчика по указаниям Блэк подключают к аппаратам, которые не несут ничего утешительного. Парамедик продолжает: — Диагноз по дороге — несовместимая с жизнью черепно-мозговая травма. Травматическая ампутация правой ноги. Массивная кровопотеря. Доктор Блэк сосредоточенно кивает ему, молча соглашаясь с диагнозом. — С собой… — мужчина молча показывает окровавленный и грязный детский рюкзачок с изображением супергероя. Сердце Гермионы сжимается нестерпимой болью, и она снова переводит взгляд на крохотное тельце. А ведь где-то сейчас его родители. Возможно, ещё ничего не подозревая пьют чай и смеются, пока их сын борется за ускользающую жизнь. Глаза начинает щипать. Нет. Нельзя. Ещё не всё. Ещё есть шанс на… чудо? Давайте же, доктор Блэк. Вы ведь профессионал. Станьте для него этим чудом. Сосредоточенный взгляд Блэк скользит не по лицу мальчика, а по мониторам, по данным. Она видит не ребенка, а совокупность необратимых повреждений. Она оценивает состояние по протоколу, снимает одеяло и одежду, видя ампутированную ногу и ещё ряд видимых сразу травм. Но на лице её нет безысходности и отчаяния. Это внушает стоящей рядом Гермионе надежду. — Продолжить ИВЛ, 100%, — голос её строгий, тон нетерпящий возражений, практически приказной, — ещё два катетера гексален, стабизол! Увеличить дозу норадреналина до максимума. Куб адреналина внутривенно. Гермиона вкалывает адреналин. Дотронувшись до кожи она видит, как та остается белым пятном в месте прикосновения и не собирается возвращаться в нормальное состояние, если его хоть на долю можно назвать нормальным. — Эритроцитарная масса, свежезамороженная плазма! Быстрее! — сложно понять, действует она из веры в хороший исход или из необходимости сделать всё, что предписано. Гермиона верит в первое. Кажется, она просто не вынесет ещё одного плохого исхода. — Рентген на месте! Череп, грудь, таз. Экстренное УЗИ по FAST-протоколу. Они делают всё. Берут кровь, которую, возможно, не успеют проверить. Делают УЗИ, которое показывает пустые, спавшиеся от кровопотери органы. Рентген подтверждает страшные переломы. Сквозь суматоху вокруг и сплоченные действия, Гермиона прекрасно различает показатели на экране. Несмотря на максимальные дозы четырех прессоров и бешеную скорость инфузии, на мониторе загорается зеленая черта. Абсолютно прямая. Вторая за этот час асистолия и пронзительный сигнал, режущий не только по ушам, но и прямо по сердцу. Все вокруг замирают, отходя от крошечного тела. Блэк снова аккуратно вскидывает руку, отодвигая край рукава темно-зеленого хирургического костюма в крови с наручных часов. — Время смерти 18:17. Гермиона стояла рядом с ней и не ожидала, что хирург повернется настолько резко. Она не успела скрыть красных мокрых глаз и раскрасневшегося лица, чем вместо хоть какой-то капли сочувствия, тут же заслужила гневный взгляд. — Вышла вон, — сквозь зубы, но тише обычного сказала Блэк, тут же вернувшись к рабочим указаниям. Гермиона практически вылетела прочь, стараясь не дать волю эмоциям ещё сильнее, ибо чувствовала, что тогда их будет не остановить без сильной и долгой истерики. Она дышала глубоко и шла, стараясь не вызывать подозрений и не бежать. Издалека всё ещё слышала слова Блэк о родственниках и полиции, но едва ли вникала. В голове пульсировало от переизбытка эмоций и желания забыть всё, что произошло за последние… За полчаса. Чуть больше чем за полчаса я потеряла двух пациентов почти в своих руках. Вообще не моих пациентов. Просто стечение обстоятельств. Она не знает, куда идти, и по идее её ждёт доктор Лестрейндж, но она абсолютно не в состоянии сейчас описывать смерть первого пациента. Ноги сами приводят её туда, где совсем недавно всё было хорошо и спокойно. В буфет. Она берет стакан воды и садится за столик у окна. За окном сумерки опускаются на оживленный Лондон, за столиком уже нет ни Рона, ни Гарри. Вообще, буфет практически пуст. Гермиона сидела так целую вечность, не в состоянии сделать и пары глотков, от подступающей тошноты. Ком в горле мешался, хотелось избавиться от него, но едва ли это было возможно, после такого дня. Немного отойдя от эмоций и кое-как вернув глазам сухое состояние, она подумала о том, что через час заканчивается её смена. Сейчас она пойдет и найдёт Рона, а после вывалит им с Гарри всё, что накопилось за день. И станет легч… Знакомая фигура, уже в чистом изумрудно-зеленом хирургическом костюме, заставила забыть обо всём хорошем, да и вообще обо всём. — Не помешаю? — ледяным тоном спросила она уже после того, как заняла место напротив Гермионы, где обычно сидел Рон. Гермиона не сочла нужным отвечать на столь риторический вопрос, а потому заняла глаза ещё одним новым объектом в поле зрения — кофе в руках Блэк, который та вскоре отпила, прежде чем поставить на стол. Видимо на лице Гермионы отразился шок от этого простого на вид действия, но сделанного в таких обстоятельствах, в каких она полчаса не может выпить и глотка воды. — Ты смотришь на меня так, словно я делаю что-то незаконное. Гермиона качнула головой, но после у неё вырвался вопрос, который однозначно стоило оставить при себе. — Вы совсем не переживаете, да? И у вас нет того коктейля чувств сожаления, боли и беспомощности в таких ситуациях? Блэк снова неторопливо сделала несколько глотков кофе, и лишь после ответила: — Это не имеет смысла. Не я была за рулем фуры. — Но… — Его привезли уже трупом, просто сердце ещё билось. Ты должна была понимать это. — Я понимала, — с горечью созналась Гермиона, — но вы действовали так, словно… — Так, как предписано в протоколе Минздрава, — закончила за неё Блэк. Говорить с ней было сложно. Особенно, в таком состоянии. Каждое слово — будто шаг на минном поле, с шансом на то, что может последовать взрыв. — Мы обязаны это делать, хотя все прекрасно понимаем, что он мертв. А ты, — она понизила голос, от чего он стал ещё более ядовитым, — должна понять, что твои эмоции здесь никому не нужны. И чтобы я больше не видела этого около тел пациентов. Не выдерживаешь — пойди в морг и поплачь над каждым, или ещё лучше, смени специальность. Гермиона сглотнула. Это было больше, чем просто неприятно. Это словно вскрывало её изнутри, она едва сдерживала себя, чтобы не передернуться от этих слов. Едва сохраняла ровное лицо. Она специально, в этом нет сомнений. Обычно из Блэк слова не вытянешь, но сейчас… Сейчас она чувствовала и знала, что Гермионе плохо, и специально пришла добивать. Она словно змея, которая знает, что жертва умрёт и от первого укуса, но продолжала жалить в свое удовольствие. Отвратительно. — У нас медсестры менее эмоциональны, а ты метишь на звание хирурга. Нейрохирурга. Но вам об этом лучше не знать. На фразе о медсестрах из её уст, Гермиона, плохо подверженная самоконтролю, не смогла сдержать смешок. Скорее, нервный, но выглядело это почти усмешкой в лицо Блэк. И такой наглости она простить не могла. — Что смешного в моих словах? Гермиона тут же прикусила губу, немного склонив голову и помотав ей. — Ничего, извините, — быстро выпалила она, но это вышло слишком, для простого совпадения, и что-то во взгляде Блэк поменялось. Темные глаза стрельнули опасной искрой, прежде чем снова стать беспристрастными. — Ничего не хочешь мне сказать? — тон её сменился с угрозы на что-то более загадочное для Гермионы. Но в голове её уже был план. — Я услышала вас и буду держать эмоции при себе, — достаточно холодно сказала она, явно сбив Блэк с настроя, на который она перешла. Женщина хмыкнула и допила свой кофе одним глотком, поднимаясь с места. — Посмотрим, — Гермиона уже было обрадовалась, что наконец останется одна и выдохнет с облегчением, как её надежды обрушили, наверное, уже в сотый раз за этот бесконечный день, — идём. Ничего не оставалось, как подчиниться старшей коллеге и покорно выйти за ней из буфета, даже не желая гадать, что подготовили ей в этот раз. Они спустились вниз. Блэк подошла к регистратуре и что-то уточнила у Ли Джордана, а затем вернулась к Гермионе, молча указывая взглядом на супружескую пару на диване. — Любишь кидаться обещаниями? Тогда иди и скажи его родителям. Нет. Она издевается?! Боже, Флер Делакур абсолютно права. Она. Чертов. Монстр. Она специально нашла Гермиону в самом ужасном состоянии и решила добивать до последнего. Развлечения ради? Рон прав. Чертовски прав. Я больше никогда не буду её защищать. Гермиона стояла в ступоре и смотрела на переживающих родителей с потерянным взглядом. Родителей, чья жизнь уже никогда не будет прежней, но они ещё об этом не знают. Сейчас в их душах тлеют надежды, которые ей предлагают обрушить, разделив их жизнь на «до» и «после». Я не смогу. Мои нервы истощены до предела, сдерживанием всего, что творится внутри. Я подойду туда и разревусь быстрее них. Или просто не смогу выдавить и слова. Она повернула голову на Блэк, чтобы сказать ей, что она не сможет, но женщина уже знала это. И уголок её губ был тронут изгибом усмешки, заметной только Гермионе. — Будешь стоять рядом со мной. Хоть один мускул на твоём лице дрогнет — следующий месяц работаешь в реанимации, и каждый день 95% твоих пациентов будут умирать. Они подошли к дивану, с которого мгновенно вскочила супружеская пара. Слава Богу, на лице Блэк больше не было усмешки. Оно вновь было нечитаемым. Абсолютно непроницаемым. — Д…доктор? Где наш мальчик? Нам позвонили из полиции и сказали, что он здесь, мы сразу примчались. Сердце Гермионы больше не сжималось от боли. Теперь его словно вспарывали сотней скальпелей, когда она смотрела в полные надежды глаза матери, при этом сохраняя лицо неизменным. — Мы сделали всё возможное, — сказала Блэк, и Гермиона знала, что в этой фразе не было лжи. Теперь она понимала, что тогда Беллатрикс действовала не ради веры в чудо, и не ради протокола Минздрава, нет. Ради того, чтобы эта фраза сейчас была правдой. — Его травмы были не совместимы с жизнью. Пронзительный крик, вырвавшийся из груди матери, Гермиона запомнит на всю жизнь также четко, как последний вдох мистера Роббинса и хруст его ребер. Её супруг тут же начал успокаивать её, прижимая к себе, пока ту накрывало истерикой, с полным отсутствием осознания. Его глаза постепенно застилали тяжесть и пустота. — В регистратуре вам сообщат, когда вы сможете его увидеть. Мужчина кивнул, а его жена уже и вовсе ничего не слышала. Беллатрикс отошла в сторону, и Гермиона молча следовала за ней, не меняясь в лице. — Пока что реанимация отменяется, — кивнула она, видимо удовлетворившись выдержкой Гермионы. — А теперь расскажи мне, что ты сделала со стариком в лифте. Кажется, Гермиона ещё никогда в жизни так сильно не хотела послать кого-то, как сейчас. Она хочет выжечь из меня все чувства к медицине. Или просто выжечь меня. Но Блэк не выглядела как человек, решивший издеваться дальше. Быть может, ей уже стало скучно? — Действия, кратко и без эмоций. Собрав, на этот раз точно, последние силы в кулак, Гермиона описала всё четко и кратко, ведь много чего она и не могла сделать в застрявшем лифте. И после получила самый неожиданный в этом контексте вопрос. — Ты куришь? Моргнув ровно дважды, для осознания все абсурдности ситуации, она покачала головой. — Нет. — Молодец. Значит иди подыши свежим воздухом. Я заполню документы у Лестрейнджа. Твоя смена окончена. Она ушла прежде, чем уставший мозг Гермионы переварил её слова. Меня только что пощадили? Свежий воздух в беседке и правда стал спасением. Гермиона просидела там вплоть до окончания смены Гарри и Рона, после чего поднялась в раздевалку за друзьями. Когда на улицу вышли все вместе, из неё полился поток всего произошедшего. И рассказывать это друзьям было куда проще и приятнее, чем Блэк. Кстати о ней. Гермиона в подробностях рассказывала о пациентах, обо всём вокруг, о собственных чувствах, но как в разговоре с обоими друзьями, так и позже дома, когда её слушателем остался один Рон, она промолчала о важной, неотъемлемой и невыносимой части это дня — о Беллатрикс Блэк. Она сама не знала почему. Но видимо, последний жест женщины, снова поменял мнение Гермионы о ней и снова заставлял задуматься о многом. О том, чего лучше не знать мальчикам. Едва ли они смогут понять хоть часть. В ту ночь она заснула в объятиях Рона. В ту ночь ей приснилась Блэк. Она протянула Гермионе закуренную сигарету, а рядом, за спиной, надменно фыркнула Флер Делакур.