Система S.T.R

Вода в ванной оказалась обжигающе горячей — именно так, как я любила. Милисса, как всегда, постаралась: лепестки роз плавали на поверхности, ароматные масла наполняли комнату густым, расслабляющим запахом. Я опустилась в воду с блаженным стоном, закрыла глаза и позволила теплу растопить напряжение, скопившееся за этот бесконечный день. Аудиенция у королевы. Прогулка с Лицом. Котёнок. Себастьян с его улыбкой, от которой у меня до сих пор поджилки трясутся. «Лучший подарок за сотни лет». Я фыркнула, пуская пузыри в воду. Демон, который коллекционирует кошачьи нежности. Кто бы мог подумать? Ванна творила чудеса. Где-то через полчаса я выползла из воды распаренная, расслабленная и почти счастливая. Завернулась в пушистый халат, намотала на голову тюрбан из полотенца и поплелась в спальню, мечтая только об одном — упасть лицом в подушку и провалиться в сон без сновидений. Я толкнула дверь, сделала шаг внутрь и замерла. На прикроватном столике, рядом с лампой, стояла тарелка с печеньем. Аккуратно, горкой — то самое, которое я просила в день прихода принца и которое этот гад демон тогда не принёс. Рядом с тарелкой — изящная чашка с ещё тёплым, судя по тонкому аромату, чаем. И записка. Маленький клочок бумаги, сложенный пополам, с единственной фразой, выведенной каллиграфическим почерком: «Приятных снов, госпожа». Я стояла посреди комнаты, таращилась на это великолепие и чувствовала, как где-то в груди разворачивается тёплый, пушистый комок, очень похожий на того котёнка, которого я только что вручила демону. — Ну надо же, — выдохнула я вслух. — Вспомнил. А потом до меня дошло. Этот хитрый, невыносимый, безупречный демон запомнил. Запомнил, как тем утром я расстроилась из-за печенья. Запомнил и... исправился. Не по просьбе, не по приказу. Просто потому, что захотел сделать приятно. Я расхохоталась. Стоя посреди спальни, в халате и полотенце на голове, я хохотала в голос, и в этом смехе не было ни капли истерики — только чистая, искренняя радость от того, что меня... услышали. Заметили. Поняли. — Ах ты ж... демон, — прошептала я, вытирая выступившие слёзы. Печенье было божественным. Чай — идеальной температуры. И в каждой крошке, в каждом глотке чувствовалась его забота — тонкая, почти незаметная, но от этого ещё более ценная. Я доела, допила, привела себя в порядок и вышла на балкон. Ночной воздух обжёг прохладой, пробираясь под халат, заставляя кожу покрыться мурашками. Но я не стала возвращаться — распахнула створки шире и оперлась на перила, глядя в небо. Луна висела низко, огромная, почти неестественно яркая. Звёзды рассыпались по чёрному бархату горстями бриллиантов, и где-то в саду перекликались ночные птицы. Тишина стояла такая, что слышно было, как внизу, в кабинете, всё ещё потрескивает огонь. Я вздохнула, вдыхая прохладный воздух, и улыбнулась своим мыслям. — Не спится, госпожа? Я даже не вздрогнула. Уже привыкла. — А ты как думаешь? — не оборачиваясь, ответила я. Себастьян возник рядом бесшумно — просто материализовался из темноты. Встал у перил, опёрся локтем о каменную балюстраду и посмотрел на меня сбоку. В лунном свете его профиль казался высеченным из мрамора — точеный, холодный, нереально красивый. — Печенье было вкусным? — поинтересовался он тоном, в котором не было обычной насмешки. — Очень, — честно ответила я. — Спасибо. — Не за что, госпожа. Это моя работа. — Работа? — я повернулась к нему, приподняв бровь. — Следить, что я ем по утрам? Запоминать, что я люблю? Подкладывать печенье на тумбочку посреди ночи? Он чуть склонил голову, и в его глазах мелькнул тот самый тёплый свет, который я уже видела сегодня в кабинете. — Ваше счастье — моя работа, госпожа. Разве не так? Я открыла рот, чтобы съязвить, и закрыла. Потому что вдруг поняла — он не шутит. Не играет. Говорит серьёзно. — Себастьян... — Литина. Он произнёс моё имя так, будто пробовал на вкус — осторожно, бережно, с какой-то пугающей нежностью. Я сглотнула. — Ты чего? Он шагнул ближе. Теперь между нами было не больше полуметра. — Я сегодня много думал, — тихо сказал он. — О вас. О нас. О том, что произошло. — И к каким выводам пришёл? Он усмехнулся уголками губ. — К выводу, что я совершенно не понимаю, что со мной происходит. За сотни лет существования я впервые... — он запнулся, — растерян. — Демон в растерянности? — я не смогла сдержать улыбку. — Мир перевернулся. — Перевернулся, — согласился он. — С той самой минуты, как вы вошли в мою жизнь. Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, коснулся пряди моих волос, выбившейся из-под полотенца. Намотал на палец, погладил — и это простое движение отозвалось где-то глубоко внутри сладкой, тягучей дрожью. — Вы не представляете, что делаете со мной, Литина, — прошептал он. — Представляю, — ответила я так же тихо. — Потому что со мной происходит то же самое. Он замер. — Что вы чувствуете ко мне? — спросил он тихо, почти неслышно. Я смотрела в его глаза — алые, горящие в темноте, — и понимала, что больше не могу врать. Ни ему. Ни себе. — Я не знаю, как это назвать, — выдохнула я. — Это... слишком сложно. Слишком много всего. Контракт брата, мои обязательства, эта дурацкая помолвка... — Я запнулась. — Я боялась, что если позволю себе чувствовать, то потеряю контроль. — А сейчас? — Сейчас... — я подняла на него взгляд, — сейчас мне кажется, что я его уже потеряла. Он выдохнул — почти беззвучно, но в этом выдохе мне послышалось облегчение. — Литина... — Не надо, — прошептала я, прижимая палец к его губам. — Не надо слов. Просто... Я не договорила. Потому что он наклонился и поцеловал меня — нежно, бережно, будто я была сделана из тончайшего стекла. Я ответила. Его губы были прохладными, но в этом холоде чувствовался жар, спрятанный глубоко внутри. Его руки скользнули по моей спине, прижимая ближе, и я почувствовала, как под тонкой тканью халата его пальцы вычерчивают узоры. — Литина, — выдохнул он мне в губы. — Я... — Тсс, — я коснулась его щеки, провела большим пальцем по скуле. — Просто будь здесь. Со мной. Он кивнул и снова поцеловал — на этот раз требовательнее, глубже. Я запустила пальцы в его волосы, такие мягкие, такие неожиданно человеческие. Он тихо зарычал — довольно, почти по-кошачьи, — и я не сдержала улыбку. — Сир одобряет, — прошептала я. — Сир спит, — усмехнулся он в ответ. — А я... я не могу спать. Не могу думать ни о чём, кроме вас. — Комплиментщик. — Правдолюбец. Я рассмеялась — и этот смех растворился в поцелуе. Мы стояли на балконе, обнявшись, глядя на луну, и молчали. Слова были не нужны — только дыхание, только тепло, только присутствие друг друга. — Себастьян, — тихо позвала я... — М-м? — Ты останешься? Он чуть отстранился, заглянул мне в глаза. — Вы уверены, госпожа? — Литина, — поправила я. — И да. Уверена. Он смотрел на меня долго, изучающе, будто искал в моём взгляде хоть тень сомнения. Не нашёл. — Хорошо, — просто ответил он и взял меня за руку. Мы вернулись в спальню. Луна светила в окно, заливая комнату серебристым сиянием, и в этом свете всё казалось нереальным — сказочным, призрачным, невозможным. Себастьян остановился посреди комнаты, повернулся ко мне. В его глазах горел алый огонь — но сейчас в нём не было угрозы. Только желание. Только нежность. Только обещание. — Литина, — выдохнул он, касаясь пальцами моего лица. — Если вы хотите остановиться — скажите сейчас. Вместо ответа я привстала на цыпочки и поцеловала его сама. Халат скользнул с плеч и упал на пол лужей мягкой ткани. Его руки — прохладные, бережные — скользнули по моей спине, по талии, по бёдрам. Я чувствовала, как под моими пальцами пуговицы его фрака одна за другой поддаются, как ткань скользит, открывая жёсткие мышцы груди. Он подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила, — и опустил на кровать. Навис сверху, опираясь на локти, и смотрел так, что у меня перехватывало дыхание. — Красивая, — выдохнул он. — Самая красивая. — Себастьян... Он поцеловал меня — долго, глубоко, заставляя забыть обо всём на свете. Его губы скользили по моей шее, по ключицам, ниже, оставляя за собой дорожку из мурашек. Я выгнулась, вцепившись пальцами в его плечи, и тихо застонала. — Тише, — прошептал он, касаясь губами моего уха. — Всё будет хорошо. Я обещаю. — Я знаю, — выдохнула я. — Я тебе верю. Он замер на мгновение, глядя мне в глаза. А потом улыбнулся — светло, почти беззащитно. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. Я не ответила. Только притянула его ближе, утопая в поцелуе, в его руках, в этом моменте, который хотелось растянуть на вечность. Луна светила в окно, звёзды мерцали в вышине, и где-то в кабинете мирно посапывал маленький Сир. А мы были вдвоём. Наконец-то вдвоём. Без игр, без масок, без необходимости притворяться. Ночь тянулась бесконечной, сладкой вечностью. Я лежала на смятых простынях, утопая в пуховой перине, и смотрела, как лунный свет скользит по лицу Себастьяна. Он лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и рассматривал меня с таким выражением, будто я была самым ценным экспонатом в его коллекции. Только в этом взгляде не было хищной жадности коллекционера — только тепло, только нежность, только что-то такое, от чего сердце сжималось до боли. — О чём ты думаешь? — тихо спросила я, проводя пальцем по линии его скулы. — О том, — ответил он так же тихо, перехватывая мою руку и прижимаясь губами к запястью, — что я прожил несколько сотен лет. Видел империи, которые рождались и умирали. Наблюдал, как люди творят величайшие глупости и величайшие чудеса. — Он поцеловал моё запястье, потом ладонь, потом каждый палец по отдельности. — И ни разу за всё это время я не чувствовал ничего подобного. — Чего именно? Он поднял на меня глаза. В полумраке они горели алым — мягко, почти по-домашнему. — Этого, — он повёл рукой, указывая на нас двоих, на спутанные простыни, на лунный свет, заливающий комнату. — Покоя. Тепла. Желания просто... быть. Не охотиться, не играть, не плетать интриги. Просто быть рядом с тобой. Я улыбнулась, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Глупо, конечно, краснеть после всего, что между нами было, но этот демон умудрялся находить слова, от которых внутри всё переворачивалось. — Ты становишься сентиментальным, Себастьян. — Это ты виновата, — без тени обиды ответил он. — Развращаешь меня, госпожа. — Литина. — Литина, — послушно повторил он, и это имя в его устах снова прозвучало как признание в любви. Я потянулась и поцеловала его сама — легко, благодарно, обещающе. Он ответил. Его рука скользнула по моей талии, притягивая ближе, и я почувствовала, как его губы улыбаются в поцелуе. — Ты устала? — спросил он, отрываясь от меня ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Немного, — призналась я. — Но не настолько, чтобы спать. — Значит, есть время, — его голос понизился, стал вкрадчивым, обещающим, — для кое-чего ещё. — Для чего именно? — притворно-невинно поинтересовалась я. Вместо ответа он скользнул губами по моей шее, и я забыла, о чём спрашивала. Спустя ещё одну вечность мы лежали, переплетясь руками и ногами, и слушали тишину. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, ветер шелестел листвой за окном, и вся эта идиллия казалась такой хрупкой, такой нереальной, что я боялась дышать. — Себастьян, — позвала я шёпотом. — М-м? — А что будет завтра? Он чуть приподнялся на локте, посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах мелькнула тень — не тревоги, скорее задумчивости. — Завтра будет то же, что и сегодня, — ответил он. — Я буду подавать тебе завтрак, следить, чтобы ты ела печенье, выслушивать твои жалобы на корсет и делать вид, что меня не трогает, как ты улыбаешься Милиссе. — А ночью? Он улыбнулся — той самой тёплой, почти человеческой улыбкой. — А ночью, если позволишь, я буду приходить к тебе. Если ты захочешь. — Я захочу, — выдохнула я, не раздумывая ни секунды. Он склонился и поцеловал меня в висок. — Тогда завтра будет просто завтра. А сегодня... сегодня просто будь со мной. Я прижалась к нему, утыкаясь носом куда-то в район ключицы, и закрыла глаза. Его рука гладила меня по спине — медленно, успокаивающе, и где-то на границе сна и яви я слышала, как он тихо напевает что-то на непонятном языке. Мелодия была странная, тягучая, древняя — казалось, она текла сквозь время, сквозь века, чтобы оказаться здесь, в этой комнате, в эту ночь. — Что это? — сонно пробормотала я. — Колыбельная, — ответил он так же тихо. — Моей матери. Очень давняя. Я думал, что забыл её. Я приоткрыла один глаз. — У демонов бывают матери? Он усмехнулся. — У всего бывает начало, Литина. Даже у тьмы. Я хотела спросить ещё, но сон уже тянул меня в свои объятия, мягкий и тёплый, как одеяло. Последнее, что я почувствовала — его губы, коснувшиеся моего лба, и тихий шёпот: — Спи, моя госпожа. Я никуда не уйду. Утро ворвалось в комнату золотистыми лучами, пробившимися сквозь неплотно задёрнутые шторы. Я открыла глаза и первое, что увидела — пустую подушку рядом. На мгновение сердце пропустило удар. А потом я заметила записку, приколотую к подушке изящной булавкой. «Завтрак подан. Печенье — на столе. Жду внизу, но не тороплюсь. Целую. С.» И крошечный рисунок в уголке — смешной, корявый котёнок с бантом на шее. Я расхохоталась, прижимая записку к груди. Демон, который рисует котиков. Кто бы мог подумать? За окном щебетали птицы, новый день обещал быть тёплым и ясным, а я лежала в постели, сжимая в руках клочок бумаги, и чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой. Что бы ни ждало впереди — аукционы, интриги, королевы и древние существа, — сейчас, в это утро, был только этот момент. Только эта тишина. Только это тепло. Я встала, накинула халат и подошла к окну. Раздвинула шторы — и зажмурилась от яркого солнца. Внизу, в саду, мелькнула чёрная фигура. Себастьян кормил с руки птиц, а на плече у него сидел Сир — белый комочек с сиреневым бантом, который деловито умывался лапкой. Словно почувствовав мой взгляд, демон поднял голову. Улыбнулся — и эта улыбка была ярче любого солнца. Я улыбнулась в ответ....