Заветное желание

Сознание возвращалось мучительно. Сначала появился звук. Глухой, словно пробивающийся сквозь толщу воды. Потом пришёл запах. Лаванда. Тёплое молоко. Дерево, нагретое солнцем. Незнакомый запах дома. И только потом — тело. Оно казалось тяжёлым, непослушным, будто каждая мышца вдруг стала чужой. Ричард с трудом приоткрыл глаза. Белый незнакомый потолок. Тонкие занавески, лениво колышущиеся от ветра. Солнечный свет, льющийся в комнату. На мгновение он просто смотрел вверх, не понимая, что именно кажется неправильным. А потом память ударила разом. Он отчётливо помнил холодную октябрьскую ночь, мокрый асфальт. Визг тормозов. Фары. Мари. — Мари... Имя сорвалось с губ прежде, чем он успел открыть глаза шире. Парень резко дёрнулся, пытаясь подняться, но не получилось. Тело едва послушалось. Руки предательски дрожали, грудь сдавило такой слабостью, будто он несколько недель пролежал без движения. Нет. Нет, нельзя. Нужно встать. Где она? Он снова рванулся вперёд. Перед глазами вспыхнули чёрные точки и мир качнулся. — Мари... Голос прозвучал неожиданно тонко. Высоко. По-детски. Ричард застыл. Нет... Он сглотнул и попробовал снова. — Ма... Звук оказался точно таким же. Чужим. Совершенно чужим. По спине пробежал ледяной холод. Он медленно поднял перед собой руки. Маленькие. Слишком маленькие. Тонкие пальцы с короткими ногтями и гладкой кожей. Ни шрама возле большого пальца, который он получил ещё подростком, когда они с Мари решили самостоятельно сварить карамель. Ни следов старых порезов от холстов и канцелярских ножей. Ни-че-го. Он смотрел на ладони так, будто они принадлежали кому-то другому. Потому что именно так оно и было. Это были не его руки. Он снова попытался заговорить. — М... Ма... Нет. Нет. Нет. Это был не его голос. Сердце заколотилось где-то в самом горле. — Нет... Он судорожно оглядел комнату. Кровать. Комод. Детские рисунки на стене. Окно. Игрушечная лошадка в углу. Что... Где он? Почему... Почему всё это здесь? Это сон. Конечно. После аварии. Он сейчас в больнице. Или... Мысль, мелькнувшая в голове, оказалась настолько страшной, что он даже не позволил себе закончить её. Дверь распахнулась. — Рен! Женщина лет тридцати почти вбежала в комнату. Рыжие волосы растрепались. Глаза были красными от слез. Она опустилась рядом с кроватью так быстро, будто боялась, что он снова исчезнет. — Господи... Рен... ты очнулся... Она осторожно обняла его. И на одно короткое мгновение мир будто треснул. Совсем как... Мама. Сердце болезненно сжалось. Нет. Его мама погибла тринадцать лет назад. Эта женщина не могла быть ею. Она что-то говорила. Очень быстро, едва не захлёбываясь словами. Но он слышал лишь собственное дыхание. Ему нужно было узнать только одно. — Где... Женщина тут же наклонилась ближе. — Что, милый? — Где... Мари? Она растерянно нахмурилась. — Кто? Словно кто-то резко выдернул землю из-под ног. — Мари... Он говорил уже быстрее. Почти задыхаясь. — Она была со мной... Мы вместе... Машина... Где она? Женщина медленно покачала головой. — Рен... я не понимаю, о ком ты говоришь. Нет. Она просто не поняла. — Девушка... — он цеплялся за слова, будто от них зависела жизнь. — Тёмные волосы... Она была рядом... Она... Где она?! Последние слова прозвучали почти криком. Женщина испуганно отшатнулась. В этот момент в комнату вошёл высокий светловолосый мужчина. — Что происходит? — Он говорит о какой-то Мари... — Где она?! Ричард попытался вскочить. Ноги подкосились мгновенно, комната качнулась, пол резко бросился навстречу. Кто-то успел подхватить его. — Осторожно! — Позови врача! — Держите его! Он бился в чужих руках, пытаясь вырваться. — Мне нужно к ней! — Отпустите! — Мари! Он уже не понимал, плачет или кричит. Только снова и снова повторял одно и то же имя. Будто если произнести его достаточно много раз, она обязательно ответит. Но ответа не было. Только чужие руки, чужие голоса, чужие лица. Последнее, что он успел увидеть — перепуганные глаза рыжеволосой женщины. Последнее, что почувствовал — чья-то ладонь крепко сжимает его пальцы. Совсем не так руку всегда держала Мари. А потом тьма снова сомкнулась над ним.

***

Когда сознание вернулось снова, оно уже не обрушилось на него ледяной волной. Скорее медленно всплыло со дна. Тело казалось почти невесомым. Голова была наполнена густым вязким туманом, сквозь который мысли пробивались с большим трудом. Паника, ещё недавно сжимавшая грудь железными пальцами, никуда не исчезла — просто теперь словно утонула под слоем чего-то тёплого и тяжёлого. Наверное, ему что-то вкололи. Он медленно открыл глаза, прислушиваясь к ощущениям. На этот раз комната не кружилась. Белые стены, высокие окна, потемневшие от времени деревянные рамы. Широкие подоконники, металлическая кровать с высокими спинками. На противоположной стене висели большие круглые часы с пожелтевшим циферблатом. Под ними стоял шкафчик из тёмного дерева, местами облупившийся по углам. Больница. Но какая-то... Старая. Словно он оказался не в современной палате, а на съёмочной площадке исторического фильма. Из-за полуоткрытой двери доносились приглушённые голоса, а рядом с окном стояла та самая рыжеволосая женщина. Она нервно теребила в руках носовой платок, а напротив неё пожилой мужчина в белом халате что-то негромко объяснял, иногда заглядывая в папку с бумагами. — ...сотрясение оказалось серьёзнее, чем мы рассчитывали, — донёсся до Ричарда обрывок фразы. — Первые сутки всегда самые тяжёлые... Женщина устало потерла переносицу. — Он никого не узнавал... — Такое случается. — Но он говорил о какой-то девушке... — Это тоже неудивительно после удара головой. Ричард попытался сосредоточиться. Не узнавал... Говорил... Обо мне? Или... О Мари? При одной только мысли о ней внутри что-то болезненно сжалось. Где она? Всё ли с ней в порядке? Почему никто ничего не говорит? Он хотел спросить. Хотел хотя бы попробовать подняться. Но язык казался ватным, а собственное тело слушалось так неохотно, будто принадлежало кому-то другому. Именно в этот момент дверь палаты распахнулась. — Лили! Не бегай по больнице! Раздражённый мужской голос донёсся из коридора, но было уже поздно. Маленький рыжий вихрь буквально влетел внутрь. Девочке было лет пять или шесть. Огненно-рыжие волосы растрепались, словно она неслась по коридору со всех ног. Огромные зелёные глаза опухли от слёз, а нижняя губа была искусана почти до крови. Она даже не посмотрела ни на врача, ни на женщину. Всё её внимание было приковано только к кровати. — Рен! Она почти запрыгнула на матрас и крепко обняла его обеими руками. — Я так испугалась... — голос дрожал. — Ты... ты так упал... По её щекам снова покатились слёзы. — Там было столько крови... Она ещё сильнее вцепилась в него, будто боялась, что стоит отпустить — и он снова исчезнет. Ричард застыл. Ребёнок. Совсем маленький. Горячий. Настоящий. Её волосы пахли солнцем и ромашковым шампунем. Он машинально посмотрел ей в лицо. Рыжие волосы, зелёные глаза, веснушки на переносице. Что-то болезненно кольнуло внутри. Нет... Не может быть... Женщина уже спешила к кровати. — Лили, осторожнее, милая... Следом подошёл врач. — Давайте-ка немного освободим нашего пациента. Он мягко, но настойчиво помог девочке слезть с кровати. Та послушалась далеко не сразу, всё ещё цепляясь за руку мальчика. В дверях показался высокий светловолосый мужчина — тот самый, которого Ричард видел во время своего первого пробуждения. Он устало выдохнул. — Я ведь просил не бегать. — Прости, пап... Но взгляд малышки всё равно не отрывался от Ричарда. Женщина присела рядом с кроватью. В её глазах одновременно читались надежда и страх. — Сынок... — она осторожно коснулась его щеки. Прикосновение мягкое, почти невесомое. — Ты очнулся, — её голос дрогнул. — Как ты себя чувствуешь? Не успел Ричард ответить, как врач уже оказался рядом. — Давайте проверим кое-что. — он доброжелательно улыбнулся. — Ты помнишь, как тебя зовут? — Ричард... — автоматически отвечает он. На миг в палате стало слишком тихо. Незнакомая женщина прикрыла губы дрожащими ладонями, а её глаза задрожали. — Нет, мальчик. Как тебя зовут?

***

Несколько месяцев спустя. Облака медленно плыли по летнему небу. Ричард уже давно заметил, что наблюдать за ними куда легче, чем думать. Облака никуда не торопились. Не задавали вопросов. Не смотрели с жалостью. Не пытались убедить его в том, что он — кто-то другой. Поэтому большую часть времени он просто лежал, молча глядя в окно. Комната, в которой он находился, уже перестала казаться чужой. Небольшая деревянная кровать. Шкаф с потёртыми дверцами. Стол у окна, заваленный карандашами, детскими рисунками и книжками с крупными буквами. На подоконнике стояла маленькая жестяная лейка, в которой Лили выращивала какой-то цветок, искренне считая, что разговорами помогает ему расти. Это была комната Рена Эванса. Не его. Рена. За прошедшие месяцы он так и не смог назвать её своей. Да и самого мальчика — тоже. Всё это время прошло в бесконечных попытках доказать окружающим очевидное. Что произошла чудовищная ошибка. Что он — не их сын. Не брат маленькой рыжей девочки. Что его зовут Ричард. Что ему девятнадцать. Что ещё вчера был две тысячи девятнадцатый год. Что где-то сейчас его должна искать Мари. Первые недели он говорил об этом постоянно. Потом — всё реже. Потом перестал. Не потому, что поверил. Потому что понял: никто не поверит ему. Чета Эвансов лишь обменивалась встревоженными взглядами и водила его по врачам. Те внимательно слушали, задавали вопросы, проверяли память, светили фонариком в глаза, просили показать пальцем на нос и каждый раз неизменно приходили к одному и тому же выводу. Тяжёлая травма головы. Спутанность сознания. Последствия падения. Иногда ему казалось, что они начинают сомневаться. Но стоило Ричарду снова заговорить о другом мире, о машине, о девушке по имени Мари — как врач лишь делал очередную пометку в карте. Лили слушала иначе. Сначала плакала. Потом пыталась объяснить ему, что он всё перепутал. Затем начала каждый день приносить свои игрушки, книги, рисунки, надеясь, что брат наконец всё вспомнит. Она так искренне старалась вернуть ему память, что злиться на неё было невозможно. От этого становилось только хуже. Самое страшное было даже не в том, что ему не верили. Самое страшное заключалось в другом. С каждым новым утром мир вокруг становился чуть более привычным. Он уже не вздрагивал, услышав, как миссис Эванс зовёт его к завтраку. Не удивлялся старомодной мебели. Не спотыкался о непривычные выражения. Не путался в датах. Это пугало сильнее всего. Словно чужая жизнь медленно обволакивала его собственной паутиной. Словно настоящий Ричард растворялся день за днём. Он устало провёл ладонью по лицу и перевернулся на бок. В пояснице неприятно заныло. Детское тело удивительно быстро уставало даже от безделья. За окном лениво проплывало очередное облако. Интересно... Если закрыть глаза достаточно крепко... Можно ли проснуться дома? В своей больничной палате. Увидеть белый потолок. Запах антисептика. И Мари. Она, конечно, первым делом обозвала бы его идиотом. Сказала бы, что рыцарство давно вышло из моды. А он бы обязательно ответил, что всегда питал слабость к старомодным вещам. Она закатила бы глаза. Потом рассмеялась. И он тоже... Улыбка исчезла так же быстро, как появилась. Ричард медленно потер поясницу, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый ком. Он поспешно сморгнул выступившие слёзы. Больше всего на свете ему сейчас хотелось услышать её голос. Не увидеть волшебство. Не понять, как вернуться назад. Не найти объяснение происходящему. Просто услышать, как Мари снова без стука распахивает дверь его комнаты и с порога заявляет: — Рики-Тики, хватит изображать умирающего лебедя. Пошли, у меня есть гениальный план. От этой мысли стало почти физически больно. Он зажмурился. — Я скучаю по тебе... — едва слышно прошептал он пустой комнате. За окном всё так же безмятежно плыли облака. Им, как всегда, было совершенно всё равно.

***

В доме Эвансов давно воцарилась ночная тишина. Где-то за стеной размеренно тикали часы. Из открытого окна доносился шелест листвы, а весь дом, казалось, мирно спал. Лишь одна дверь оставалась приоткрытой. Лили Эванс стояла возле кровати брата, украдкой утирая ладошкой мокрые щёки. За последние месяцы она почти перестала его узнавать. Раньше Рен смеялся громче всех. Вечно придумывал какие-нибудь игры, строил крепости из одеял, таскал её за собой исследовать сад и умудрялся влипать в неприятности так часто, что мама уже перестала удивляться. Теперь же... Он почти не разговаривал. Часами сидел у окна. Редко улыбался. А в его глазах поселилось что-то настолько взрослое и уставшее, что иногда Лили становилось страшно. Будто однажды её брат просто... ушёл. А вместо него проснулся кто-то другой. Но даже этот чужой мальчик всё равно оставался её братом. И от этого сердце болело ещё сильнее. Она осторожно забралась на кровать, стараясь не разбудить его. Во сне Рен выглядел совсем иначе. Напряжённые морщинки между бровями никуда не исчезали даже сейчас. Иногда его пальцы судорожно сжимались, дыхание становилось прерывистым, словно он снова видел что-то очень страшное. Лили нерешительно протянула руку и осторожно убрала с его лба прядь рыжих волос. — Что тебе снится?.. — едва слышно прошептала она. Ответа, конечно, не последовало. Только лицо мальчика вновь болезненно исказилось. У Лили защипало в носу. Ей вдруг нестерпимо захотелось сделать хоть что-нибудь. Хоть самую малость. Чтобы ему больше не было больно. Чтобы он снова смеялся. Чтобы перестал смотреть на неё так, словно видел впервые. Чтобы опять стал её братом. Она осторожно легла рядом и крепко обняла его обеими руками, как делала всегда, когда ей самой становилось страшно. — Пожалуйста... — прошептала девочка, прижимаясь щекой к его плечу. — Пусть тебе больше не снятся плохие сны... Её голос дрожал. — Пожалуйста... не уходи... Слёзы одна за другой скатывались по щекам, впитываясь в ткань детской пижамы. Лили не знала, сколько пролежала так. Минуту. Час. Может быть, всю ночь. Она лишь продолжала крепко держать его ладонь, словно боялась, что стоит отпустить — и брат исчезнет окончательно. Где-то глубоко внутри неожиданно разлилось странное тепло. Совсем крошечное. Будто в груди зажглась маленькая золотая искорка. Она вспыхнула всего на мгновение. И тут же исчезла. Лили этого даже не заметила. Утомлённая слезами, девочка тихонько уснула, так и не разжав пальцев. Когда следующим утром миссис Эванс осторожно приоткрыла дверь детской, она невольно замерла на пороге. Близнецы спали на одной кровати, крепко прижавшись друг к другу. Лили всё ещё держала брата за руку. Но вовсе не это заставило женщину удивлённо прикрыть рот ладонью. Рен уже не спал. Он молча смотрел на сестру. И... улыбался. Совсем немного. Едва заметно. Но впервые за долгие месяцы эта улыбка была настоящей. Не вымученной. Не вежливой. Живой. — Милый... — выдохнула миссис Эванс, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Рен поднял взгляд. На секунду ему показалось, будто тяжёлый, бесконечный кошмар действительно стал чуть тише. И впервые с момента своего пробуждения в этом мире он не почувствовал желания немедленно проснуться где-нибудь ещё.

***

Я так и не смог вспомнить, в какой именно момент перестал быть Ричардом. Не было никакого озарения. Никакого внутреннего щелчка. Никакого трагичного: «Вот теперь всё кончено». Прошлая жизнь уходила иначе. Очень медленно. Почти незаметно. Словно утренний туман, который ещё минуту назад скрывал весь мир, а потом вдруг оказывается, что солнце уже давно светит вовсю, и ты совершенно не можешь сказать, когда именно исчезла последняя дымка. Так было и со мной. Сначала я перестал просыпаться среди ночи в поисках телефона. Потом перестал ждать, что в комнату войдёт Мари. Потом всё реже вспоминал её лицо. А однажды поймал себя на мысли, что уже несколько дней подряд вообще не думал о своей прошлой жизни. И именно тогда по-настоящему испугался. Не потому, что забыл, а потому что начал забывать. Иногда я специально пытался восстановить в памяти голос лучшей подруги. Представлял, как она закатывает глаза, называет меня идиотом или смеётся над какой-нибудь моей неудачной шуткой. Получалось плохо. Я всё ещё помнил, что этот голос существовал. Но сам звук словно растворялся. Как старая мелодия, которую когда-то знал наизусть, а теперь можешь лишь беспомощно напевать себе под нос, не попадая ни в одну ноту. Какие-то воспоминания исчезали навсегда. Какие-то, наоборот, намертво въедались в память. Стоило мне закрыть глаза — и я снова видел аварию. Чувствовал запах бензина.Слышал скрежет металла. Но чем счастливее было воспоминание, тем быстрее оно расплывалось. Будто кто-то очень аккуратно стирал боль вместе со всем хорошим, что когда-то её окружало. Иногда мне казалось, что в памяти существует запертая дверь. Я знал — за ней находится что-то невероятно важное. Пытался открыть её. Каждый раз заканчивалось одинаково. Невыносимая головная боль и потемнение в глазах. Ощущение, будто мозг отчаянно сопротивляется собственному хозяину. Со временем я перестал ломиться в эту дверь. Наверное, некоторые вещи действительно лучше оставить закрытыми. А потом... Потом я просто начал жить. Не потому что смирился. Не потому что забыл. Просто невозможно бесконечно воевать с собственной жизнью. В какой-то момент борьба перестала иметь смысл. И именно тогда произошло нечто действительно ужасающее. Я начал становиться ребёнком. Если вам когда-нибудь скажут, что детство — самая беззаботная пора жизни, можете смело плюнуть этому человеку в лицо. Желательно мысленно. Потому что родители не одобряют плевки. Это катастрофа. Настоящая. Первый раз, когда мама заявила, что пора купаться, я испытал такой уровень экзистенциального ужаса, какого не испытывал даже под колёсами автомобиля. Я честно пытался объяснить, что вполне способен справиться самостоятельно. Мне ласково улыбнулись. — Конечно способен, солнышко. После чего всё равно вымыли. В тот день умерла последняя крупица моего взрослого достоинства. Но если выбирать между этим и перспективой родиться младенцем, который не умеет даже держать голову, то, пожалуй, мне ещё повезло. По крайней мере я уже умел ходить. Разговаривать. И, что особенно важно, самостоятельно пользоваться туалетом. Спасибо и на этом. Но главным испытанием оказалось вовсе не тело. А мозг. Мне приходилось постоянно следить за каждым словом. В двадцать лет ты не особо задумываешься, что знаешь слишком много. Пятилетний ребёнок, рассуждающий о политике, истории или устройстве двигателя внутреннего сгорания, выглядит... подозрительно. Ладно. Если честно, про двигатель я тоже ничего не понимал. Но общую мысль вы уловили. Поначалу я настолько боялся проговориться, что каждую свою фразу мысленно редактировал по три раза. Однако довольно быстро выяснилось, что опасаться следовало совсем другого. Однажды я прорыдал почти полчаса. Причина? Лили съела мои летающие тарелки. Конфеты. Те самые, которые я зачем-то спрятал под матрасом. Самое ужасное заключалось даже не в слезах, а в том, что в тот момент мне действительно казалось, будто произошла величайшая трагедия моей жизни. Лишь вечером я сидел на кровати, вспоминая собственную истерику, и испытывал такое количество испанского стыда, что хотелось эмигрировать. В другой мир. Хотя... С этим я уже немного опоздал. А ведь это был далеко не единственный случай. Как-то раз я минут двадцать носился вокруг дивана, потому что мне внезапно захотелось бегать кругами. Потом ещё десять минут смеялся над фасолиной странной формы, найденной под этим самым диваном. Я лепил бесконечных пластилиновых кошек и тайком прятал их по всему дому. Напевал собственное имя на разные мотивы. Корчил рожицы за обеденным столом. Мог неожиданно расхохотаться из-за совершенно незначительной ерунды. И самое обидное... В тот момент всё это казалось невероятно весёлым. Только вечером возвращался здравый смысл. Я ложился в кровать, вспоминал прошедший день и мысленно спрашивал себя: — Ричард... что, чёрт возьми, с тобой происходит? Ответа не было. Постепенно я начал понимать, что дело было не только в теле. Менялся я сам. Детство медленно, но неотвратимо брало своё. Детские гормоны? Развитие мозга? Магия? Без понятия. Но однажды я поймал себя на том, что больше не разделяю себя на «Ричарда» и «Рена». Это был уже один человек. Со странной памятью. Со странной судьбой. Но один. И, как ни удивительно, я больше не чувствовал вины за то, что занял чужое место. Потому что не занял. Это место всегда принадлежало мне. Просто когда-то очень давно моя жизнь почему-то свернула совсем не туда. Воспоминания о прошлом окончательно превратились в нечто похожее на историю, прочитанную много лет назад. Я помнил, что когда-то меня звали Ричард. Что родился в Манчестере. Что потерял родителей в автомобильной аварии, когда мне было пять. Что несколько месяцев прожил в приюте. Что потом обрёл новую семью. Помнил девушку по имени Мари. Но всё это уже не отзывалось прежней болью. Словно рассказывало не обо мне. А о персонаже старой книги. Забавно. Особенно если учесть, что теперь я действительно жил внутри одной из них. Зато настоящая жизнь постепенно становилась всё ярче. Наверное, самым сложным оказалось привыкнуть к мысли, что у меня снова есть родители. Я долго не мог заставить себя назвать Джулию мамой. Каждый раз это короткое слово застревало где-то в горле. Казалось, стоит произнести его вслух — и я предам женщину, которая когда-то подарила мне жизнь в другом мире. Но однажды вечером Джулия, как обычно, поправила на мне одеяло, поцеловала в лоб и уже собиралась выйти из комнаты. — Спокойной ночи, мам. Слова сорвались сами собой. Она замерла всего на одно короткое мгновение. Потом улыбнулась той самой тёплой, почти незаметной улыбкой, от которой почему-то всегда становилось спокойно. — Спокойной ночи, милый. Мы оба сделали вид, что ничего особенного не произошло. Хотя прекрасно понимали — произошло. С того вечера это слово перестало казаться чужим. Дом Эвансов оказался именно таким, каким и должен быть настоящий дом. Тёплым, шумным, живым. Патрик Эванс был из тех людей, рядом с которыми невозможно долго оставаться серьёзным. Он умудрялся превращать в приключение всё что угодно: починку забора, поход за покупками или воскресную рыбалку. А вечерами часто брал в руки старенькую гитару, и весь дом постепенно наполнялся музыкой. Лили была настоящим стихийным бедствием в человеческом обличье. Смеялась так громко, будто хотела заразить хорошим настроением весь мир, постоянно тащила меня в какие-нибудь игры и искренне не понимала, почему брату вдруг может захотеться побыть одному. Иногда мне казалось, что именно она не позволила мне окончательно утонуть в собственных мыслях. А ещё была Петуния. Пожалуй, именно с ней всё оказалось сложнее всего. После моей «потери памяти» она словно боялась сделать что-нибудь неправильно. Держалась чуть в стороне, внимательно наблюдала за мной, а когда думала, что никто не видит, украдкой вздыхала. Но заботилась по-своему. Иногда незаметно оставляла мне лишний кусок пирога. Или молча пододвигала свою порцию орехового пудинга. А ведь это был её любимый десерт. Я тогда ещё подумал, что люди редко жертвуют любимыми сладостями ради тех, кто им безразличен. И, наверное, именно тогда впервые решил сделать шаг навстречу сам. Случай подвернулся довольно быстро. Мы с Лили играли в прятки. Вернее, играла она. Я же уже минут десять безуспешно пытался придумать место, где эта маленькая ищейка не найдёт меня быстрее, чем успеет досчитать до двадцати. Дом был изучен ею вдоль и поперёк, оставался только сад. Я уже присмотрел особенно густой куст сирени и мысленно прикинул, смогу ли в него незаметно забраться, как меня остановил спокойный голос: — Не советую. Я обернулся. Петуния стояла возле клумбы, вооружившись маленькой лейкой и секатором. — Если полезешь туда, обязательно переломаешь ветки. Она произнесла это без раздражения. Скорее... устало. Так, словно подобные вещи приходилось объяснять мне далеко не впервые. Я перевёл взгляд на куст. На молодых побегах действительно уже появились нежные зелёные почки. И вдруг перед глазами на мгновение вспыхнуло воспоминание. Высокие кусты роз. Тёплый июньский вечер. Старый розарий. Я стою на коленях с маленькими садовыми ножницами, а рядом строгая женщина с серебристыми волосами терпеливо объясняет, почему нельзя срезать побег слишком близко к почке. "Растения очень похожи на людей, Рики. Если обращаться с ними бережно, они обязательно ответят тем же." Я даже почувствовал знакомый запах влажной земли. Ледяная леди.. Воспоминание исчезло так же быстро, как появилось, но вслед за ним пришло странное спокойствие. Я снова посмотрел на Петунию. Она уже успела отвернуться и продолжала возиться с клумбой, решив, что разговор окончен. — Слушай... Она подняла голову. — А можно... я помогу? Петуния замерла. Казалось, удивить её было почти невозможно, но сейчас у меня получилось. — Ты? — Ну... если, конечно, помощь нужна. Она ещё несколько секунд внимательно изучала моё лицо, будто пыталась понять, не шучу ли я. Потом молча протянула мне вторую лейку. — Тогда сначала полей левую клумбу. Я послушно взял её. — Только не слишком много. — Хорошо. — И не наступай на бархатцы. — Постараюсь. — Нет, — она серьёзно посмотрела на меня. — Не постараешься. Сделаешь. Я невольно улыбнулся. — Есть, командир. Петуния закатила глаза, но уголок её губ всё-таки дрогнул. Совсем немного, однако этого оказалось достаточно. Так всё и началось. Сначала мы просто поливали цветы, потом вместе пропалывали клумбы, дальше пересаживали кусты. Через пару недель родители уже перестали удивляться тому, что каждое утро мы с Петунией исчезали в саду на несколько часов. Лили, конечно, первое время пыталась вернуть меня обратно в свои бесконечные игры. Ходила за нами хвостиком, возмущалась, что цветы — это скучно, а потом неожиданно решила, что поливать растения из лейки ничуть не хуже, чем играть в прятки. Так у нашего маленького садоводческого клуба появился третий участник. И, что удивительно, мне действительно нравилось проводить там время. Возможно, всё дело было не в цветах, а в воспоминаниях. Земля под ногами, запах листвы, аккуратно подрезанные кусты — всё это удивительно сильно напоминало мне вечера, проведённые рядом с Ледяной леди. Именно она когда-то научила меня ухаживать за растениями и терпеливо повторяла, что хороший садовник отличается не силой рук, а умением ждать. Наверное, поэтому среди клумб мне впервые стало казаться, что прошлое не исчезло окончательно. Оно просто пустило корни где-то очень глубоко внутри меня. И, возможно, именно благодаря этому я смог по-настоящему полюбить настоящее. Петуния, как и положено старшей сестре, считала себя самой умной в нашей семье и просто обожала всё объяснять. Стоило мне однажды спросить, почему нас с сёстрами зовут именно так, как её было уже невозможно остановить. — Лили — это лилия, — с важным видом начала она, аккуратно присыпая землёй луковицу тюльпана. — Петуния — петуния. Тут всё понятно. Она бросила на меня короткий взгляд. — А вот твоё имя особенное. Я заинтересованно поднял голову. — Особенное? — Я нашла в библиотеке книгу с именами. В её голосе прозвучала такая гордость, будто она лично написала эту книгу. — Рен — это ирландское имя. Оно означает водяную лилию. Хотя... — Петуния ненадолго задумалась, вспоминая прочитанное. — Кажется, ещё так называют лотос. По-японски. Лотос. Это слово неожиданно отозвалось внутри странным теплом. Я несколько раз мысленно повторил его, словно пробуя на вкус. — А знаешь, что самое интересное? — продолжала сестра, явно наслаждаясь ролью учёного. — У древних египтян лотос считался символом... Она нахмурилась. — Сейчас... Перерождения! Именно. — Перерождения. На несколько секунд мир словно застыл. Я молча смотрел на неё, не в силах произнести ни слова, а потом вдруг расхохотался. Так искренне, так неожиданно для самого себя, что Петуния даже вздрогнула. — Ты чего? Я лишь покачал головой, пытаясь справиться со смехом. — Ничего... — еле выдохнул, вытирая выступившие на глазах слёзы. — Просто... очень удачная шутка получилась. — Какая ещё шутка? — Судьбы. Она подозрительно прищурилась. — Иногда мне кажется, что после падения ты всё-таки стал немного странным. — Возможно. Петуния недовольно фыркнула и вернулась к цветам, а я ещё долго сидел на тёплой земле, машинально перебирая пальцами траву. Перерождение... Если и существовал символ, способный лучше описать всё произошедшее со мной, то я его пока не встречал. В мире, где люди способны превращать палки в змей, шкафы — в исчезательные порталы, а поезда отправляются с платформы девять и три четверти, поневоле начинаешь иначе относиться даже к самым странным совпадениям. Возможно, магия никогда не ограничивалась одними лишь заклинаниями. Возможно, она жила в вещах куда более тонких — в судьбах, случайностях и желаниях, которые почему-то находят отклик у самой Вселенной. Ответ на этот вопрос я получил гораздо раньше, чем мог предположить. Несколько дней спустя мы с Лили снова играли в саду. Хотя, если быть честным, играла в основном она. Я же устроился в тени старой яблони с детской книжкой, которую безуспешно пытался читать, потому что одна неугомонная рыжая девочка считала своим священным долгом отвлекать меня каждые две минуты. — Рен! — М? — Посмотри! Перед самым носом возник огромный жук. Потом необычный камешек. Следом — облако, которое, по мнению Лили, было удивительно похоже на дракона. Белка. Гусеница. Жёлтый лист, который был «совсем не такой, как остальные». Через пять минут я уже почти перестал понимать, где заканчивается её поток открытий и начинается окружающий мир. — Рен! Я тяжело вздохнул и закрыл книгу. — Что теперь? Сестра сияла так, будто только что совершила величайшее открытие в истории человечества. В руках она держала длинную тонкую веточку и размахивала ею с таким видом, словно это был древний артефакт невероятной силы. — Представь, что это волшебная палочка. — Представил. — Нет! По-настоящему! — она торжественно вытянула руку вперёд. — Бабах! Ничего. Лили растерянно нахмурилась. — Не получилось... — Наверное, магию дома забыла. Она недовольно насупилась. — Тогда покажи, как надо! Я невольно рассмеялся. — Хорошо. Оглянувшись по сторонам, я поднял с земли самую ровную ветку, какую смог найти. Машинально покрутил её между пальцами, примеряясь к весу, а затем повторил движение, которое несколькими секундами ранее показывала сестра. Никаких ожиданий у меня не было, я лишь желание поддержать игру. Я уже собирался произнести какое-нибудь бессмысленное "абракадабра", но неожиданно понял, что не помню ни одного настоящего заклинания. Совсем. Поэтому сказал первое, что пришло в голову. — Пусть... расцветёт. Слова сорвались почти шёпотом. И мир вдруг замер. Не произошло ни вспышки, ни громкого хлопка, ни ослепительного сияния. Напротив. Всё вокруг стало удивительно тихим. Словно сам сад на одно короткое мгновение задержал дыхание. Я почувствовал, как веточка в ладони становится тёплой. Не горячей — живой. Тепло медленно разливалось по пальцам, поднималось к запястью и отдавалось лёгким покалыванием где-то под сердцем. В следующий миг земля у моих ног едва заметно дрогнула. Совсем чуть-чуть. Так дрожит поверхность воды, когда на неё падает первая капля дождя. Из рыхлой почвы показался крошечный зелёный росток. За ним — второй. Третий. Десяток. Они тянулись вверх прямо на глазах, раскрывая тонкие стебли, расправляя листья, будто просыпались после долгого сна. Через несколько ударов сердца маленькая поляна уже покрылась десятками белоснежных цветов, которые медленно покачивались под лёгким ветром, словно ничего необычного сейчас не произошло. Мы с Лили одновременно уставились вниз. Потом друг на друга. Она широко распахнула глаза. — Рен... Я медленно перевёл взгляд на собственные руки. На веточку. На цветы. И вдруг почувствовал, как внутри что-то ломается. Нет. Скорее... Освобождается. Словно тяжёлый камень, который всё это время лежал где-то глубоко в груди, наконец исчез. Я улыбнулся. Сначала совсем немного. Потом шире. А через секунду уже смеялся — громко, совершенно по-детски, запрокинув голову к небу. Так искренне я, кажется, не смеялся очень давно. Лили, ничего не понимая, тут же рассмеялась вместе со мной. И в этот момент мне вдруг захотелось рассказать всему миру о том, что произошло. Я действительно был здесь. Не в горячечном сне, не в предсмертной галлюцинации, не в каком-то странном чистилище между жизнью и смертью. Это был настоящий мир. Мир, где существовала магия. И самое невероятное заключалось вовсе не в том, что на моих глазах выросли цветы. Самое невероятное было в том, что эта магия... ...откликнулась именно мне. Я крепче сжал веточку, чувствуя, как сердце колотится где-то под самым горлом, и впервые с момента своего появления в этом мире понял одну простую вещь. Я дома. Потому что... Я был волшебником!