Морок.

Метель рвет и мечет, игриво завывая свою жестокую песнь. Хвосты ее ветров запутались друг в друге и теперь мечут по сугробам порошу, засыпая ею глаза, нос и уши, перетягивая клубок собственных тел из стороны в сторону. – Р’Унбора! Крик далеко не уходит, тонет в снегу чужих краев, как в холодном, жестоком тумане. Навряд ли его слышно даже у опушки леса, что чернеет где-то в сизых сумерках, приближающихся к ночи. Мужчина с красными тату от души бьет в плечо другого, с похожим узором на лице, который только что панически-злобно горланил, срывая связки. – Как ты так, старая скотина, за ребенком не уследил! Знамо дело, что он тебе не то чтобы родной, но Боги так решили! Значит, жизнь его на тебе! – Ты это не мне объясняй, а ему, как вернется, да как выживет после того, как я с него три шкуры спущу! Я за него духом своим перед предками отвечаю! Где-то совсем рядом две женщины как-то злобно посмотрели на мужчин, а потом жалостливо — на лес. У них лица тоже расписаны витиеватыми алыми лозами, слишком теплыми для белой, жестокой зимы. – Проклято это место, проклято, — бормочет одна из них, кутаясь в явно чужую шубу, большую и ветхую. – Чем старейшина думал, когда соглашался на условия Князя? Звери чумные, лес дремучий, не пройти, не проехать, духи незнакомые, жестокие. Тут еще чадо потерялось. Сожрут же его волки в такую-то метель, иль нечисть какая. – Тише ты, а то услышат тебя Там, и всё ровно так и сбудется, – ответила ей другая, пытаясь спрятать нос в неловко завязанный платок. – Лучше верить, что мальчишка сам выберется. Мы ему не помощники. Края чужие, с такой зимой мы не знакомы, так и заблудимся следом. И снова в воздухе воцаряется господство песни лишь метели, нарушаемое только редкими окриками одного и того же имени. Крик звучит всё чаще с кашлем с холода. Кто-то из сострадательных старушек заревела, горюя по потерявшемуся в морозном чужом лесу шестилетке. А пурга всё воет, всё метет, рвет и гонит по домам, закручивая вокруг людей хомуты и удавки. Солнце за тучами неумолимо катится глубоко за горизонт, и хоть какой-то синий свет уходит, оставляя кромешную темноту. И тут от леса показалась черная точка. Напряжение повисло в воздухе, как острие отравленной иглы. Все, кто был при оружии, взялись за него, готовясь к чему угодно. Кроме звонкого детского крика. – Дядько! Дядько, это ты? Мужчина, что получил не один тычок за этот жуткий синеватый вечер, бросился вперед, увязая по колено в сугробе. За ним — вся ксонская община. – Дядько! Представляешь, а меня!.. – договорить малец не успел. Его, крошечного, замерзшего, но какого-то странно счастливого, сгребли за грудки мужские руки и со всей дури тряхнули, как тряпичную куклу. Лицо мальчишки в темноте из бледного и краснощекого стало почти серым. В глазах с громким звоном лопнул задор и сказка. – Ты! Оборванец проклятый! Всю общину на уши поставил! – заорал на него мужчина и тряхнул еще раз. Голова у мальчишки мотнулась вверх-вниз. Ледяные пальцы схватились за широкие взрослые запястья, укрытые вязаной верховицей. – Небось прятался! Думал, что это игра такая веселая! – Мерген, не на людях, – тихо сказал ему подошедший рядом. – Не правда! – из синих, огромных глаз вдруг полились мелкие, жгучие слезы. Мерген потянул мальчишку вверх, чтобы снова тряхнуть, но тот вдруг затараторил. – Я правда потерялся! По-настоящему! Меня лиса вывела! Повисла тишина. – Какая? – осторожно спросил кто-то из столпившейся общины. – Лиса! Большая! Белая! Она вывела меня прямо сюда! – в попытке разглядеть в пурге хотя бы какие-нибудь глаза, кроме обозленных дядькиных, мальчишка крутил головой так, будто она у него сейчас окончательно отвалится. – Бедный… – от женщин, всё это время стоявших лишь сострадательными наблюдателями, отделилась одна фигура, затем другая. Они окружили мальчишку, как-то слишком бережно укрывая колючими шерстяными платками. – Местные духи его кружат. Морок закрутил. А я говорила, что водится тут нежить такая. Молитвы наши его вытащили... – Никто меня не кружит! Она правда была! – мальчик зарыдал, кутаясь в колючий шарф, но вдруг резко повернулся в сторону, замер на мгновение и начал тыкать в темноту с хриплым визгом. – Вот она! Вон! Стоит у леса! Смотрит! В метели уже не было видно ни леса, ни опушки, ни даже следов Р’Унборы. Их за считанные минуты начисто замело снегом. – Довольно! – рявкнул Мерген, обрывая струны натянутого пучка нервов, схватил рыдающего ребенка за руку и мешком поволок по сугробам. Их проводили только взглядами в кромешной тишине. И только когда фигуры скрылись между изб, раздался мужской голос кого-то из стоящих, сбрасывая наваждение: – По домам. И молитесь. Как можно усиленней молитесь. Мы одолеем наваждение духов, кем бы они ни были, нашей верой, убережем и детей, и наш народ.