Сказ о вражде и верности

Воспоминанья разворачивались пред ним вихрем красочным. Что уж дымкой подернулось, вновь ясно как день виднелось – и то, что забылось уж, влагой будоражащей в сознанье его плеснулось. 1157 – 1250 Первые годы жизни своей смутной дымкой в сознанье его запечатлелись. Леса хвойные да озера нескончаемые, облик небес хмурых в своей глади ловившие, песни на языке, словно из земли вышедшем, его самого породившей, – всё в полотне лоскутном памяти сплелось, его обернувшем ласково – словно колыбельной отзвуки, из уст женщины, лицо чьё в забытье навсегда осталось. Спокойствие сна сего мечом разящим было разрублено, кровью да ужасом обагренным. Завоеватели из-за моря, с запада, что столетья назад христиан Европы в страхе держали, теперь сами крест несли с собой, для бога – милосердного да любви полного – души новые покоряя. Милосердие то всецело Тино познал, когда деревни сжигали – да когда падали на траву тела тех, кто лучше бы в землю ушел, чем с капищами да рощами ради креста распрощался. Сопротивленье, сколь бы ни было упорным, всё ж сломить удалось – так обмакнули в купель его, обмякшего, да цепочку с крестом на шею повесили. Так под властью королей шведских оказался он. Мальчик, чуть старше него, подле королей тех был – дух земли, покорившей его, воплощая. С высоты роста своего взором суровым да льдистым он на Тино взирал, ничего хорошего не сулившим. Но как только вышли из церкви они на паперть, снегом припорошенную, оглядел мальчик фигуру его, лишь одеяньем тонким прикрытую, – да с себя разом плащ, мехом подбитый, стянул, на плечи Тино его водрузив. Взгляд изумленный ответом был ему – не смущаясь взгляда того, зашнуровывал плащ он у Тино под горлом. – Теперь господин я твой, а ты подданый. Слушаться ты меня должен да приказы мои выполнять – а я о тебе заботиться. Вот оно как. Заботиться. Облегченье на сердце его снизошло – и от смущенья лицо порозовело. Не так плох господин был его, как внушил он себе. Именем Бервальд мальчик представился – и вскоре узнал Тино, что не один он севером владеет. Духи королевств Норвежского и Датского, дух земли Исландской, далёкой, где огонь из-под земли прорывался – братьями Бервальду были. Вовсе не безмятежностью связь их братская им приходилась – союзы борьбою жестокой сменялись, затем мир наступал, и повторялось всё в краю их далёком северном. В воронку событий тех Тино втянулся, за Бервальдом неотступно следуя, – что не просто владыкою, а другом сумел ему стать. Другом; такой же, как он, земли воплощенье, – что он и вовсе найти не рассчитывал. К изломам судьбы своей не раз мысленно он возвращался – изумленный, что горе великое удачей столь большой обернуться могло. 1397 – ЗА УНИЮ!!! В шторме веселья разудалого, что в зале чрез края переливалось, словно вино хмельное в чашах, рыком вопль Маттиаса разнёсся – упоенье горячее овладело им: бился он кубками с прочими пирующими, да так, что напитки из тех кубков едва ль не на нём оказывались; танцевал да горланил средь музыки да смеха. Ни одна душа в зале восторгом тем не осталась незатронутой – Тино тоже веселье заразило, выпитым подстёгнутое – кураж в крови пузырился, и вплеснул он в себя эля остаток, кружкой по столу шарахнуть не забыв. (Желанье – в танце кружиться, песни горланить, да морду кому-то начистить – искрами в сознании мерцало). – Полегче – а то к ночи придется тебе ползком до покоев ваших добираться. Крутанул Тино головой, к Лукасу, напротив него от него сидящему – у того лишь румянец легкий по скулам разливался – но поклясться он был готов, что не меньше него кружек дух королевства Норвежского выпил. Нахмурился он от замешательства, двоих Лукасов в своём взоре в одного соединить пытаясь. – А т-ты сам-то сколько выпил?.. (Вперился Тино в соседа своего – нет-нет да ловил он себя на том, что на лице его, почти девичьем, порой взгляд он задерживал, и в том, что теперь беззастенчиво пялился он, – одного лишь хмеля вина). – Достаточно. Надеюсь, мы ещё много побед отпразднуем над зарвавшейся Ганзой. – И я надеюсь – что поводы для радости огорченья всё ж перевесят. Голос Бервальд подал – дернулся Тино, направо глядя: как был товарищ его до праздника задумчив, как и сейчас сидел он, серьезный, до сих пор лишь полкружки осушив. – О чём это ты? – если б не знал Тино Лукаса, то подумал бы из-за тона, будто скучно ему. – Возможно, невовремя речь я о сём завожу, но сомненья давно меня гложут – о том, будут ли датчане, в союзе нашем сильнейшие, - лишь внимательный взгляд морщину меж бровей бы уловил. – Интересы других королевств блюсти. Словно мыслям его вторя, раскат смеха по залу разнёсся – Маттиас в поединке на руках кого-то из дворян датских завалил, уж третьего оппонента на бой вызывая. Бросили все трое взгляды на него – Тино шатающийся, Бервальд настороженный, а Лукас – обычный свой, что и прочесть было нельзя. Насмотревшись, повернулся Лукас к Бервальду, вперед наклоняясь. – Не скажу, что сам о таком не задумывался. Но поверь мне, Маргрете – королева достойная. Ни один из нас ущемленным под рукой её не останется. Взоры их на женщину пали, что в центре длинного стола у стены зала сидела, в окружении знати благороднейшей. Подле неё мужчина сидел, родственник её да король их общий, однако ж даже взору неискушенному ясно было, кто настоящим главой унии им приходился, – из-за осанки её царственной, взгляда умных глаз пронзительного, того, как держалась она, с герцогом подле неё беседу ведя… – В сём не сомневаюсь я. Хотел бы я, чтобы и после кончины её равновесье не нарушилось – да только нет у меня уверенности. Бервальд эля хлебнул, слова свои следующие обдумывая, да на Лукаса глядя, – и отголосок неприятного чего-то у Тино в груди шевельнулся: что вниманье товарища его не на него направлено было. Ладонь он на плечо положил ему (едва не промахнувшись) да рот открыл, что-то умное вымолвить силясь, – Как вдруг рука на другом плече Бервальда чуть к столу его не пригвоздила – подавился он элем да закашлялся под Маттиаса смех раскатистый, прямо над ухом его. – Даже на пиру насупленным сидеть – в этом весь ты, братец! – локоть он вокруг шеи Бервальда обернул, в объятье (надежное, да удушливое) Бервальда заключил. – Но не бойся! Все треволненья твои я улажу, что тебе и думать ни о чём не придётся! Скулы Бервальда побагровели – оттого, что в который раз Маттиас в могущество своё лицом его ткнул – да уж выкрикнуть что-то хотел, как вдруг – Что-то, при виде Бервальда возмущенного, в груди ярким пламенем взметнулось – и Тино сам себе удивился, как со скамьи подскочил (коленом об стол шарахнувшись), да как Маттиаса за грудки схватил, лицо его к своему подтягивая: – Слышь – а ну п-пшли, я в поединке тебя завалю. С мгновенье Маттиас лишь глазами удивленно хлопал – а затем расхохотался в манере своей, выпрямляясь, – да Тино за собой утягивая, так, что едва с ног он не сбился. – Смотри, Бервальд, какой защитник у тебя нашелся! Что ж, пойдем, Тино! И, духа земли Финской за руку схватив, устремился он к тому месту за столом, где уж пятеро дворян жертвой мускулов его пали. Только обернуться Тино успел, на Бервальда взгляд бросая, – брови товарища его ошарашенного линии волос достигли, ярчайшую эмоцию за вечер выражая, – как перемахнул Маттиас через стол, под улюлюканье да вой задорный, да локоть на него поставил, ладонь выставив да Тино с ухмылкой надменной ожидая. От ухмылки той огонь в крови лишь сильнее вспыхнул – рванулся Тино к нему, ладонью за ладонь хватаясь, – и налегая со всей силы, лишь до трех досчитали. …Сколь ни пыжился он, не двигалась Маттиаса рука – и хоть двоилось пред глазами у него, все силы свои приложил он – как вдруг рухнул кулак их сжатый на дуб столешный, ладонью Маттиаса вниз, под его ладонью погребенной, - и взревел зал торжествующе, пока Маттиас, ничуть не погрустневший, по плечу хлопал его поздравительно – и продолжался гул, пока Тино, ликованьем распираемый, чашу эля новую в себя заливал… Сердце пело его – показал он Маттиасу, что нечего Бервальда донимать. Пока не свалился он прямо на стол, в сон крепкий да в темноту погружаясь. Наутро, вместе со светом солнечным, и боль колотящая пришла – поморщился Тино, на другой бок повернуться пытаясь, - и всё бы получилось у него, если б не тело, свинцом налитое, – да не полотенце со льдом внутри, ко лбу вдруг заботливо приложенное. Тот, кто лёд ему на лоб опустил, Бервальдом оказался, – сидел он на стуле у кровати, на Тино внимательно глядя. Хоть и был взор его пронзителен, всё ж веселость в лице его читалась – да в губ уголках, вверх едва-едва приподнятых. – Как спалось? Помнишь, как вчера на пиру ты геройствовал? Поморщился Тино, осколки мозаики в памяти собирая. И радость в сердце его распустилась, стоило лишь картину смазанную воссоздать. – Поверить не могу, - выдохнул он, в каменный потолок палаты взор направив. – Что Маттиаса я завалил, - Маттиаса, что десяток воинов на поле боя разил, несмотря на внешность свою юную… – К сожаленью, поверить и впрямь не получится – поддался тебе Маттиас, - Бервальд головой покачал. – Заходил он сюда, полчаса назад. В голову себе вбил, что пред следующим пиром искусству питья непременно тебя научит. От неожиданности сей даже дернулся Тино, сесть попытавшись, – и лишь боль в висках тело его обратно на перину уложила. Так скоро с небес на землю ещё не опускали его. – Что ж, - поджав губы, грустно он произнёс. – Ожидаемо это. Он на две головы меня выше всё-таки… Непонятно, что сильнее – боль телесная иль боль душевная от новости сей огорчающей – словно грузом на сердце легла. – И правда. Ты прости, с королём нашим совет держать мне пора – я вернусь очень скоро, - встал Бервальд со стула, к двери тяжелой подойдя. Но всё же, - остановился вдруг он, взглядом восхищенным Тино, на кровати с похмельем лежащего, окидывая. – В запале своём боевом неподражаем ты был. Для битв сохрани его – и на поле брани равных тебе не найдется. Дверь закрылась за ним со скрипом легким, что в голове пульсом мучительным мог отдаться – если бы не стало Тино всё равно в тот миг. Оттого, что чувство, что от гордости готов лопнуть он, в теле его разлилось – да боль облегчило. 1521 Помнил ярость Тино, горем разбуженную, да коварством, что всю Швецию воспалило. Король датский, от владычества чьего уж полвека освободиться стремились они, цвет дворянства в столице обезглавил да реками крови весь Стокгольм обагрил, силу свою утвердить пытаясь. Но не думал он, что гнев народный по стране разольется, да что дворянин, чья семья на плахе да в тюрьме сгинула, голову поднять осмелится. К северу от Стокгольма, в Даларне, собирал Густав Васа армию – дабы свободу заветную им завоевать. Лишь понаслышке знал Тино об ужасе кровавом, что Маттиас с королём в столице устроили. Сердце сжалось его, успей он лишь Бервальда завидеть, – под грузом страданья плечи его были согнуты, а лицо призраку белому подобно. Войны против Маттиаса уж десятилетия шли, так что не в диковину лютость датчан им была – но всё ж холодело внутри у Тино, стоило о Маттиасе вспомнить из тех времён далёких, когда старшим братом он им всем приходился – а затем кровь, с клинка его текущую, представить, да глаза, жаждой власти окрашенные. А уж как Бервальд увечье сие перенесет – и вообразить он не мог. Но и года с того побоища не прошло, как воспрял Бервальд – и лишь жажда мщенья да воли долгожданной в глазах его льдистых сверкала. Ревело пред ним войско, в бой выступить готовясь. Бервальда голос громогласный над рыцарями раздавался: половину тех рыцарей сам он собрал. Объезжал он их, клятву принося, – правленье Кристиана Тирана и злодеев-датчан на земле их навсегда прервать. Сумрачный обычно, с лицом хмурым, теперь ревел он, будто лев, – и Тино взгляда оторвать не мог господина своего, кого за давностью лет, вместе проведенных, уж впору товарищем звать было. Кричали рыцари, на зов откликаясь его, в сраженье духом Родины своей гонимые – и мечи их, к небесам направленные, в лучах солнца сверкали. С речью громовой закончив, на Густава бросил он взгляд, а затем к Тино проскакал – зардевшийся да всклокоченный, да взглядом, стремленья непреклонного полным, пронзил его. – Отомстим мы Маттиасу, Тино. Прогоним войска его – и никогда более достать нас он не сможет – обещаю тебе! Чувствовал Тино, как сердце его в восхищенье зашлось – да как кровь горячая к щекам вдруг прилила, дрожью тело наполнив. В первый раз тогда ощутил он то, что вновь и вновь возвращаться будет, душу его бередя. 1551 О том, как впервые Вера Христова на землю его пришла, – под грохот мечей да свист стрел захватнических, – остались в памяти обрывки, смутой подернутые. Туманом, что был ещё гуще, эпоху другую закрыло, – эпоху далёкую, ещё до того, как оказался он к ученью истинному стараньями королей да рыцарей шведских приобщён; эпоху, когда леса да озёра домом для духов с богами служили. О тоске, едва слышной, но щемящей, что питал он к старине той незапамятной, едва ли кому бы Тино поведать сумел – да и самому прикасаться к ней было опасливо: увещеванья епископов о грешной сущности времен тех знать о себе давали. Несмотря на противленье его изначальное, воспринял он ученье церкви католической, проповедям внимая и даже красоту в мессах находя. Мессы те да проповеди столетьями единственным источником знаний о вере новой служили – ибо Писание лишь на языке древнем, что когда-то в стенах великого Рима звучал, передавалось. Сам он язык тот освоил, под надзором епископа в Або часы бесконечные проводя; но для всего прочего народа его, охотничьего да крестьянского, тексты сии доступными лишь в пересказе священника оставались. С верой Лютера, что по Европе победно шагала, мощь Престола Римского сокрушая, изменилось всё враз – и читал теперь Тино Псалтирь, на языке его писаную. Сие был не первый труд Микаэля Агриколы, епископа, что в руках ему держать довелось. Столь необычно буквы было созерцать, коими раньше лишь шведский да латынь обозначались, да понимать, что теперь речь его родная на страницах запечатлена – та речь, что к сожаленью своему забывал он порой, при дворе стокгольмском годы долгие проводя. Каждую страницу отрадно пролистывая, понял Тино, что и не подозревал прежде, сколь радости ему сие принесет – часть сути своей в измеренье вещественном обрести. Но не только псалмы ветхозаветные книгу новую наполняли. В самом начале – перечень богов его древних, что сам Агрикола в форме стихотворной изложил. Сочинение сие веру в лжебогов с насмешкою бранило, всех, от Ильмаринена до Укко мифом глупым нарекая, коим люди Тавастии до пришествия ученья Христова поклонялись слепо. И хоть не впервой Тино слышать было проповеди гневные в адрес идолов языческих, всё ж не мог не чувствовать он – осмеянье столь злое душу кольнуло ему. Будто осталось место укромное в сердце его, из коего столетья проповедей память вытравить не сумели. Вздохнул Тино, книгу на стол опуская. Что христианин скверный из него – о том он давно догадывался. Изо всех сил дух веры новой постигал он, глядя на окруженье своё, догматы под сомненье никогда не ставившее, всегда столь искренно мольбы к небу обращавшее. Изгоем безбожным меньше всего хотелось прослыть ему – а потому молчал он о смятении своём, то и дело в сердце шевелившемся; да расправу жестокую помнил, что настигла три века назад тех, кто наступленью вере апостольской противился да верным богам предков своих до конца оставался. Не только лишь память о духах озёрных смуту внушала в сердце его. «Для раздора верность твоя слишком крепка – гораздо крепче той, что к господам да к товарищам своим обычно испытывают» Слова мерзавца с востока (от одной лишь мысли о нём Тино морщился неосознанно) нет-нет, да приходили на ум, всякий раз, когда чувства тревожные душу ему снедали. На идею гнусную мерзавец тот намекал – но давно бы в забытье воспоминанье то кануло, если бы не ударило стрелой в страх Тино, что подозренья те, отвращенье внушающие, к нему отношенье прямое имели. Дружба их с Бервальдом укрепилась за три столетья, неразрывной частью мира его становясь. Сколько дней и ночей вместе провели они, в походах военных, при дворе, да сколько превратностей вместе прошли, ярмо Маттиаса скинуть пытаясь, – и не счесть. И привязанность, что он к другу своему ощущал… порой в страх его ввергала. Чудилось ему временами, будто при взгляде долгом на Бервальда лицо (с чертами жесткими, но красивыми – будто изо льда горного вытесанными) тепло в груди разливалось. Когда обнимались они на прощанье, иль после разлуки долгой, жар по щекам его растекался, – и желанья разные боролись в нём: не отпускать как можно дольше – и отпрянуть, будто делал он нечто постыдное. Присутствию его всегда рад Тино был, но особо от вниманья сердце пело – от слова доброго да взора благосклонного. И гнев глухой переполнял его, когда вниманье то на других было направлено – и бесполезно было пытаться чувство сие заглушить. С друзьями иными ничего подобного и близко Тино не чувствовал. Ни от одной девицы сердце так его не билось. Могло ли быть так, что… Тино вздрогнул, стыдом разъедающим тронутый. Нечто столь больное, грязное – и ему присуще? От одной мысли мутило его, от наказанья жестокого, что грозило, сознайся кому он в чувствах своих, да ещё больше – от лиц, в презрении сморщенных каждый раз, лишь звучало греха содомского упоминанье. Сам Бервальд в его сторону и головы не повернет, расскажи он честно о том, что в душе его происходит; боль пронзала всякий раз, как он взор брезгливый его представлял. Да и сам он отраженье возненавидит своё, если подозренья худшие истиной обернутся. Лишь одна мысль средь кошмара сего спасала. О мужеложцах слышал Тино, что всё существо их – больное да мерзкое – лишь блудом и помышляло, без совращенья душ невинных (особенно юных!) жить не способное. Чувства высокие, чистые, вроде любви да верности, недоступны им были, во грехе погрязшим, да ничего, кроме зова плоти своей, не слышащим. Но не таков был Тино, друга своего искренне любящий. Отрадно было видеть ему Бервальда ликование после битвы победной, или счастье тихое, что год мирный да урожайный приносил. Улыбка его сквозь лёд суровый пробивалась, мягкостью лицо его заостренное скрашивая, – и не было для Тино радости большей, чем причиной улыбки той быть. Счастье его умножать, цветенью да благу дома их содействуя, – не это ль цель достойнейшая? Не это ль свидетельство помыслов его чистейших? Не это ль отблеск той любви Божьей к ближнему своему, о коей в проповедях вещали? Вот и ответ. Всё, что чувствует он – не что иное как верность сердечная. Нет в нём порывов плотских (ведь нет же, нет!), нет желаний, пороком пропитанных. Но что же было тогда, если… Нет. Подавил Тино мысли опасные. Вздох нервный с уст его сошел. Не было никакой нужды страшиться. Отличался Тино от грешников, как день от ночи (так и есть!), – а посему мысли об уродстве собственном – ни что иное, как тревоги пустые. (Ведь сужденья обратного он бы не вынес). Открыл он книгу рывком – да за чтенье псалмов принялся. 1631-1721 Никогда не считал себя Тино человеком тщеславным. Не горела в нём страсть к превосходству да самоутвержденью военному – лишь на ноги встать он успел, как объектом чужих притязаний стал, новгородцев с юга да шведов с запада – тут уж не до самоутвержденья, лишь бы от завоевателей отбиться. Но величие до кончиков волос опьянило его – стоило лишь величья того частью стать. Армия, вышколенная да маневренная, опорой могущества их стала – лавиной на Германию оно с гор северных покатилось, в схватке кровавой войска католические под собой погребая. И не нашлось им вскоре во всей Европе равных, ни в искусстве военном, ни в страх наводить уменье. Артиллерии залпы, кавалерия, от какой земля дрожала, да слава гремящая – всё кружило голову, боль от смертей необозримых перекрыв. Словно тень, он за Бервальдом следовал, словно тень, врагов бок о бок с ним разил. Сколь друг друга спасали они, и не счесть, из пучины битв еле живых друг друга вынося. Чем дольше война религиозная шла, всю Германию да пол-Европы на куски разодравшая, тем медленней раны его заживали, но одного взгляда изумлённого за то, что Тино стрельбой своей натиск отряда вражеского отразил, уж готового к Бервальду да к генералам прорваться – его одного достаточно было, чтобы с силами воспрять – да в битвы новые кинуться. Опьяненье от славы померкло рядом с счастьем сиим. Не успел дым от пороха на землю осесть после договора мирного, что державу Шведскую повелительницей Севера сделал, как затопили они Польшу армией своей, врага давнего сокрушая. И вновь не победы вкус остался ему всего дороже, а тот день, когда Бервальд его на спине своей из битвы вынес, весь вечер в чувство его приводя да раны штопая. И ночью от Тино не отходил он, в мешке спальном рядом пристроившись. Чудилось Тино, будто обняли его, от боли укрывая, – в бреду сонном сие почудилось, не иначе. Пускай нападенье на Польшу не дало им исхода желаемого, всё ж России тогда натиск сдержать удалось, – России, что, от разоренья страшного оправившись, к Балтике когтями орлиными вновь тянуться начала. Хоть и досадно было Тино то признавать, но уж не вспыхивал он гневом к духу царства бескрайнего, что к востоку лежало, после встречи их, сорок с лишним лет назад состоявшейся, – упорство в борьбе за царство своё узрев, не мог уваженьем он не проникнуться – хоть даже и против воли своей. Уваженье то ненавистью жгучей обратилось, когда на восемь лет землю его в ад ввергли. Боль, безвестность, мученья нескончаемые, – когда помутился рассудком он, когда надежду потерял из плена выбраться да дом родной увидеть, вдруг разомкнулись когти орлиные, – и впервые за более чем десяток лет узрел он Бервальда лицо, да через весь зал переговорный к нему устремился, в объятия заключив. Когда сжал его Бервальд, от мира всего укрывая, облегченье великое позабыть всё заставило – даже обиду палящую, что все годы последние в душе его тлела, – за то, что на растерзанье его оставили. Близость пьянила, душу измученную мёдом залив. Но вкус славы отныне не суждено было вспомнить ему. 1752 – Потерянное колено израилево? Свет солнца сквозь зеленую крону дуба лучился, пятнами на страницы книги ложась. Шуршанье рядом послышалось – это Бервальд голову повернул, на Тино брови приподняв. Летний день зноем разморил их, в тени дуба во дворцовом парке скрывшихся. Бервальд полулежал, руки за голову закинув да на ствол дерева облокотившись, а Тино подле него сидел, в книгу погруженный. Внезапный возглас товарища из полудрёмы Бервальда вывел. – О, прости, - Тино книгу повернул, чтобы на заголовок взгляд опустить можно было. – Это труд Рудбека исторический, сына того Рудбека, что ректором университета был. И пишет он, что… – замолк дух земли Финской на мгновение; будет ли вообще интересно Бервальду сие? Но на полуслове обрываться ещё более неловко было, так что продолжил он, строки вновь к глазам поднеся. – …Язык финский да саамский за все века прошедшие не изменились почти, а посему финны с саамами – потомки одного из колен израилевых, царём Вавилона Салманасаром в плен уведенных.   Взгляд Бервальда, за очками крывшийся (к коим Тино всё никак привыкнуть не мог), чуть осмысленней стал, а уголки губ его кверху приподнялись. – Он не первый, кто народу твоему древность ветхозаветную приписывает. Один ученый мой ещё век назад писал, будто самым первым на полуостров наш некий финский король с народом своим прибыл. Как думаешь, прав Рудбек о колене израилевом? – Да как сказать, - задумался Тино, взгляд сосредоточенный в синее небо направив. С людьми из племени иудейского, что, со слов ученых, самым древним из народов было, никогда он родства особого не чувствовал, – а в воспоминаньях о начале жизни своей ничего, кроме сосен да озёр, не видел, никаких пустынь, из коих племя иудейское вышло. – Ежели и прав он, то проблема сия такой стариной покрыта, что вряд ли я ответить смогу. Но если честно… – он поморщился слегка. – Не чувствую я сего. Помимо замешательства, ощущенье приятное в груди его поселилось – отрадно видеть было, что ученые мужи шведские столь почтительно о нём и народе его отзываются. Перемена то была лестная – в отличие от обыкновения дворян, от коих Тино о варварстве своём уж сколько веков слышать не переставал. Приподнялся Бервальд, да к нему вполоборота сел. Улыбка всё ещё на устах его играла, отблеск луча солнечного в стеклянных линзах сверкнул. – Стало быть, не поверил ты сочинению тому, что землю твою колыбелью цивилизации назвало, куда Магог библейский прежде земли шведской пришел? – Что? – фыркнул Тино, труд тот вспоминая, что сам он слишком сумасбродным счёл, но порой позволял себе мечтаньям горделивым предаться; как вдруг мысль, не менее поразительная, пронзила сознанье его. – Т-ты читал Юслениуса?! Того епископа из Борго, что финский народ на все лады восхвалял?.. – Отчего ж не читать мне его? Он об истоках пишет твоих, а значит, и о моих тоже. Что-то в голосе его, во взгляде изменившемся, пропустить удар сердца Тино заставило. Улыбка с губ Бервальда исчезла, но взгляд его – пронзительный, твердый – в лицо Тино направлен был. – Ты ведь… Столь важная королевства часть, что без тебя я и собой-то бы не был. Изменилось в воздухе нечто. Подвинул Бервальд к Тино руку свою, в кулак сжатую, на которую опирался он, – так, что с ладонью Тино на траве та едва не соприкоснулась. Засмущался дух королевства шведского вдруг – то ли от ответа отсутствия, то ли от ещё чего – да глаза отвел, речь свою продолжая. – Не говорил тебе я раньше, но знаю, что подвёл я тебя. Слишком много раз за последние полвека. Так что немудрено, что держишь ты обиду на меня. – Я… – хотел было Тино начать, да замолк, стальным взглядом Бервальда прерванный. – Я знаю, держишь, хоть и в открытую не говоришь. И мне самому порой осознавать тошно, во что из-за сумасбродства Карла превратился я. Я уж не помню, когда столько стыда я испытывал – за то, что от могущества тень лишь осталась, за риксдага продажность, - отвращенье на лице его прорезалось; сердце Тино сжалось, сочувствием к товарищу немедленно вспыхивая, – и тотчас же обомлел дух земли Финской, когда осознал: никогда Бервальд о делах королевства ему не сетовал. По-властному закрытый, держал он все тревоги при себе, лишь в уже принятые решенья Тино посвящая, да приказы отдавая сверху вниз. И никогда уязвимостью не делился, как бы глубоко она корни ни пускала. Значит ли это, что… доверяет он ему больше теперь? Ладонь Бервальда на плечо легла ему порывисто – сердца удар пропустить заставив. – Но я обещаю тебе, что бы ни случилось, я исправлю всё. И будет всё, как прежде: я восстановлю королевства мощь, и никто больше не силах будет поссорить нас. Я… я хочу, чтоб трещина меж нами пропала, Тино. Не мог Тино пошевелиться, взором прожигаемый. Бервальд правду говорил: из-за войны последней много мыслей в голове его роилось, обидных да язвительных, хоть и в глубине души похоронить он их стремился – и последний разговор с Иваном его, у реки на границе, ничуть легче не делал. Не мог не заметить он, что будто бы сам себя убеждать приходилось ему, что дружба их как прежде стать всё ещё может. Да что Бервальд поистине им дорожит. Но взгляд его, обещанье, вниманье к историкам его, да тот миг краткий, когда сердце ему он открыл – всё это злость жгучую растопило в момент, теплом душу заполнив. Как же кто-то, настолько льдистый и северный, как Бервальд, тепло такое вызвать способен? – Я верю тебе, - ни капли лжи в словах сиих не было. Улыбнулся Тино, ладонь на руку его опустил – на ту, что на плече лежала. Облегченье в глазах Бервальда заплескалось – и сжал он плечо его чуть сильнее, чтобы затем в объятие заключить. – Спасибо. Я правда… спасибо. Летний воздух пропитан был золотом. 1783 – Вид у тебя такой, словно ты целый полк положить готов. – Ты даже не представляешь, сколь близок я к этому был. Поздним вечером на пороге дома его в Або Бервальд появился, от маршрута свиты королевской отклонившись, что со встречи с императрицей Екатериной в Фридрихсгаме возвращалась. Ещё раньше облегченье Тино испытал, узнав, что не будет он сам частью делегации той: за столетья, при дворе проведенные, так и не сумел он в должной мере искусство владенья лицом своим освоить – да боялся, что рядом с королем непременно неприязнь свою выдаст. Ожидал он, что и Бервальд со встречи той выжатым, как лимон, вернется – но глухой гнев до сих пор в нём кипел. Радость его при виде Тино неподдельна была – и всё ж негодованье пробивалось сквозь радость ту да не отпускало, словно туча грозовая, над поляной летней нависшая. Когда разомкнулись объятья их счастливые, выставил Тино на стол всё, что в кладовой у него было – наверняка Бервальд с дороги голодный. Взгляд благодарный ответом ему был – но не мог Тино не видеть, как втыкал Бервальд нож в утку так, словно умертвить её следовало, будто не была та уже запеченной. Как не мог от товарища своего взгляда удивленного свести – оттого, как вина тот в бокал себе подлил да чуть ли не залпом в себя опрокинул. Что-то… должно быть, на встрече что-то не так пошло. – Неужто неделя с Густавом такими страданиями чревата? Поднял Бервальд на него взор, сбитый с толку, – пока вдруг не окрасились черты лица его осознанием, и вилкой он в воздухе не повел небрежно. – Густав вполне сносен был. Я тоже недоволен тем, что с властью риксдага он сотворил, но всё же… Зря ты мнение о нём столь низкое имеешь. – Надеюсь, что мнение моё о нём лишь сильнее не упадет, - пробормотал Тино, нахмурившись, да взгляд в столешницу направил. Не секрет был для него, что Бервальд, в отличье от него самого, хоть и раздраженье знати чуявший, всё ж готов был терпеть короля властолюбивого, могущество ему вернуть сулившего. Но не хотелось ему тему сию дальше развивать, часы драгоценные их свидания внезапного на разногласья тратя, – однако не в том настроенье Бервальд был, чтоб за комментарий сей не зацепиться. – С чего ж оно ухудшиться должно? Слова его излишне резко прозвучали – моргнул Тино в замешательстве. Оттого, как пристально Бервальд на него смотрел, неуютно вдруг стало, словно похолодело в комнате. Он, должно быть, место болезненное и так уж злого Бервальда неким образом затронул; да и вино могло его разгорячить – мысль в голове пронеслась. Что ж, если так… Выдохнул Тино, смелости набираясь. Лучше все сомненья прямо выложить, чем умолчаньями разлом меж ними пуще прежнего раздвигать. Разлом, что только-только сходиться начал. Руки он сложил на столе. – Оттого, что… Густав усиленьем армии озаботился. Значит, под восстановленьем могущества нашего он в первую очередь могущество военное разумеет. И тогда лишь два пути у нас: либо на запад войска двинуть, - чувство едкое шевельнулось в груди, стоило ему Лукаса подле Бервальда представить; но сей страх уж точно пред ним раскрывать он не хотел. – Либо на восток, и… И ты сам понимаешь, чей народ первым под раздачу… – Вот значит как. Тино замолк, громким звуком прерванный. Бервальд нож со стуком опустил, – пуще прежнего заведенный. Буравил он Тино взглядом гневным, и вновь изумился дух земли финской – обескураженный возмущеньем столь абсурдным. – Ты что же, будешь упрекать меня, что за людей своих тревожусь я? – Скорей за то, что первое опасенье твоё при армии усиленье – что это Швеция под удар подставит тебя. Не что Россия напасть вздумает, - глаза сузил он, негодованье сдерживая. – И что в случае сём армия как нельзя кстати придётся. Нет… Не от России неприятностей ты ждешь, - брови ожесточенно сдвинулись. – Не от угрозы всегдашней с востока – а от королевства собственного. «От меня» немым укором в помещенье повисло. Холодок по спине Тино прошелся. Знал он Бервальда не только как друга верного – но и как владыку, возражений не терпящего, что приказы голосом стальным раздавал. И не товарищ его, а владыка сей напротив него сидел теперь – и тень, что свечи в канделябре на стену отбрасывали, не человеческой чудилась – а львиной, властной да грозной. Не мог свыкнуться он с частью Бервальда сей, сколько бы времени ни прошло. Уж особенно когда взор очей львиных в лицо ему молнии метал. Сердце чаще забилось – почудилось Тино, будто ребенок он, за проделкой возмутительной за руку схваченный. Почему подумал он, что… Но упрямство природное дух потерять не позволило – и слова нашел он, что сквозь тревогу господину бросить сумел. – Думал я так, потому что рассудил, что сейчас нет русским причины войну начинать! На море Черном всё их вниманье, и как положенье на Балтике сложилось, полностью устраивает их. Ты же сам это знаешь, - мольба в его голос закралась, к разуму Бервальда взывая. – И лишь… – слово «Швеция» с языка его чуть не сорвалось. – …И лишь Густав баланс сей поколебать может. И хоть не разрывает он «союза» нашего с Россией, всё же станется с него… – С тех пор, как Екатерина на трон взошла, все земли к северу от моря Черного российскими стали, да Речи Посполитой восточная часть. Аппетиты их безмерны – придут за тобой, и тогда… – За мной? – едва не рассмеялся Тино. – Да за две войны последние им от меня избавиться не терпелось! Как средство на тебя надавить – только так я теперь им и нужен! И если в вражду с ними не пробуждать… – Только так и нужен?! Другое я на встрече узнал! – Бервальд вверх рванулся, бокал на столе едва не опрокинув. – Да что ты там такое… Замер Тино, озареньем охваченный – да картиной, в памяти внезапно всплывшей. Дух империи Российской, что на гряде каменной улыбался, – вдохновенно, открыто – да вещал, что рад был его подданным своим иметь. Тот же дух, что почти год в Або к нему наведывался, пока идея – призрачная да нелепая – королевством независимым стать реальной ощущалась. Да что ошарашенней всех выглядел, когда новости настигли его – что не суждено тому сбыться. Если не Густав Бервальда до белого каления довел, значит… – Это Иван, - медленно Тино проговорил, во все глаза на духа Швеции глядя. – Он сказал тебе что-то и ты… – Много что он сказал мне! Так что поверь, не перехотел он до тебя добраться! И если от меня большей угрозы ты ждешь, чем от него, то… Вскочил Тино на ноги – стул, опрокинутый, на пол полетел. – Да он же наплел тебе лжи с три короба! Ты понимаешь, что он что угодно скажет, лишь бы рассорить нас?! Он отстать от меня черт знает отчего не может, оттого что на приманки его я не ведусь, вот он и бесится! А ты взял, да и поверил ему?! Бервальд в изумленье на него уставился – и что-то поменялось во взгляде его. Что-то, отчего мороз в комнате исчез, – а сталь в глазах его растерянностью сменилась. Несколько секунд прошло тягучих, прежде чем тихое… – Прости. …Из уст его раздалось. Выдохнул Тино тяжко, – нервозность мрачную выпуская. Как хорошо, что всё же можно Бервальда вразумить. – Ничего. Ты же знаешь Ивана – как он словами своими под кожу залезть умеет да разум смутить. Не стоит… – Нет, правда… Прости меня. Двинулся вдруг с места Бервальд – да к Тино подошел, ладони на плечи ему опустив. – На меня нашло вдруг что-то… Помутненье какое-то, - смущенье черты лица его окрасило – казалось, с собой он боролся, чтобы взгляд виноватый вниз не опустить. – И впрямь задеть за живое ему меня удалось. Да и сам я себя довожу – мыслями о бессилии моем, о том, как позволил я ему себе условия ставить… – мука на лице столь горькая отразилась, что забилось сердце Тино в сочувствии жарком. – …О том, что год от года могущество его растет – и лишь дурак отрицать сие будет, да что тебя он отнимет когда-нибудь – я… – Скривился он. – Показалось мне… что из-за всего, что было, ты теперь к нему лучше, чем ко мне, относишься, и… – Да что говоришь ты такое. Опустил Тино свою ладонь на ладонь Бервальда, плечо его сжимающего – да в глаза прямо взглянул. – Скажешь тоже. Разве хоть кем-то Иван мне приходится? Чужой он мне. Как я могу его на тебя променять? Взор Бервальда теплом был окрашен. Улыбнулся он сквозь мучение затухающее. – И впрямь, как забыть я мог. Нет верней тебя у меня никого. Со словами этими ладонь он на скулу Тино опустил. Как дышать, забылось на мгновенье. Глаза Тино распахнул, чувствуя, как алым щёки загораются. Будто воздух сам в комнате поменялся вдруг – а может, казалось ему так, трепетом изнутри охваченному. Ещё на шаг Бервальд приблизился. Уж не только тепло, а нежность из взора его просачивалась. Ещё немного – и ничто их лица не разделяло бы. Сердце в биении зашлось – и в такт биения того взгляд Тино метался: от волос, что колюче топорщились, до глаз голубых, в него пристально смотрящих, да до губ, что так близко были. – Кое в чём признаться тебе я должен. Едва ль слова эти Тино из морока вывели. Ощущенье, Бервальда близостью вызванное, от коего столько раз сбежать он пытался – да всякий раз Господа бессловесно молил, чтобы не заканчивалось оно никогда, – вновь вернулось, тело парализуя его, – а вместе с телом и волю. Сдвинулась ладонь – за ухом Бервальд пальцами провел, дрожью сладостной до сердца ему доставая. Думалось Тино порой, что победил он порывы развратные. Что в прошлом остались желанья недозволенные, и теперь другом верным быть он Бервальду может, без того, чтобы похабством своим мысленным связь их драгоценную марать. И ежели ранее ни с чем, кроме порока внутреннего, справляться не приходилось ему, то с пор недавних… сам Бервальд поведеньем своим до грани его доводил. После той поездки во Францию, десять лет назад, где с королем своим почти полгода Бервальд провёл, усилилось всё стократ – и не было Тино покоя. Помнил Тино тот бал при возвращеньи, помнил, как поменялся товарищ его тогда, насколько свободней держал он себя, насколько галантнее. И галантность та дамами придворными не заканчивалась – не забывал Тино, как обходителен Бервальд с ним был. Помнил он, как в саду уединились они, – да как признался Бервальд ему, что на танец пригласить его желал. И как удалился Тино скорей, на мигрень несуществующую сославшись, тревоги внутри не выдержав – и как сокрушался о малодушье своём после. После сего не делал жестов подобных Бервальд какое-то время – но всё же знаки вниманья его всё более дерзкими становились. Взгляды, теплые да пристальные, касанья, внезапные да долгие – всё в грех ввергало, что ночами бессонными мучил. И сейчас, когда товарищ его сверху вниз взглядом ласковым на него взирал, – решил Тино, что не сбежит, что бы ни ждало его впереди. Приблизил Бервальд лицо своё. Глаза прикрыл Тино, стараясь волненье унять. – Но я… не могу этого сделать сейчас. Прости. Ресницами Тино захлопал, когда Бервальд лоб свой на плечо ему опустил, да талию в объятиях сжал, столь крепких, что отчаянными казались. Несколько секунд в тишине звенящей прошло. Затем разомкнул Бервальд хватку рук своих – да отстранился с болью видимой, к стене отступая, да лицом от Тино отворачиваясь. До сих пор пошевелиться Тино не мог, ошарашенный. Но когда Бервальд в направленье к выходу ступил, то ринулся Тино к нему, порывом резким охваченный, да за руку схватил – обернулся Бервальд, брови изумлённо вскинув. – Почему… не можешь сейчас ты сказать? – опасенье внутри растекалось, темное и тревожное; сказать не мог Тино, откуда, но знал он – если не сейчас, то не представится возможность сия никогда. Улыбка на устах Бервальда вновь расцвела. Ладонь он его сжал да к Тино приблизился – но в решенье своём непреклонен он оставался. – Не вправе говорить я тебе такое, покуда силу свою не верну. Да покуда обиды, своим бессилием нанесенные, пред тобой не искуплю. Чтобы вновь доверять ты мне смог. Со словами этими покинул он комнату. Словно призрак, ещё долго ночами покоя Тино они не давали. Июль 1789 Глаза Тино раскрыл, ото сна пробуждаясь. Первые мгновенья чудилось ему, что будто бы целую жизнь во сне он прожил – но стоило минутам сущим пройти, как в забытье воспоминанья сии канули, как снам обычно и подобает. Уж более полугода он в темнице томился – дни его, как две капли воды один на другой похожие, лишь допросами оживлялись да новостями редкими, что сквозь решетку нет-нет да и просачивались. Знал Тино, что в очередной раз Густав власть свою расширить сумел, на фоне войны сквозь риксдаг очередной закон проведя. Знал он и то, что офицерам многим, что под Аньялой манифест подписывали, смертные приговоры вынесли. Думал Тино, что раньше, если б узнал, что судьба его ждет подобная, враз отчаялся б он да духом поник. Но сейчас оцепененье душевное охватило его: словно камень тяжкий сердце его придавил, выплеск чувств любых преграждая. Казалось, уж ничто не сможет тронуть его. Но волненье в душе всколыхнулось, когда заскрипели двери темницы да гостя открыли ему, коего совсем нескоро он увидеть надеялся. – Здравствуй, Тино, - взгляд Бервальда суров и печален был; и нечто гнетущее на дне льдистых глаз затаилось. 1) Спокойствие сна сего мечом разящим было разрублено, кровью да ужасом обагренным – это, если честно, самый недоиссследованный флешбек (потому что я писала его последним), где я просто прочитала про шведские крестовые походы в Финляндию и написала по их мотивам два-три смутных абзаца (приправив их милотой с бэбиками Тино и Бервальдом). Каких-то подробностей здесь не будет, могу лишь сказать, что первый шведский (предполагаемый, тот самый, в котором епископ Генрих участвовал, которому ещё Лалли голову отрубил) крестовый поход датируется 1150-ми годами, а третий – который был одновременно и походом против новгородцев – 1280-90-ми. 2) Достаточно. Надеюсь, мы ещё много побед отпразднуем над зарвавшейся Ганзой – в эпизоде описывается празднования заключения Кальмарской унии, личной унии королевств Дании, Норвегии и Швеции под верховной властью датских королей (1397-1523) по инициативе королевы Дании Маргариты. Одной из причин заключения унии стало желание потеснить позиции Ганзейского союза на Балтике. В беседе Бервальда и Лукаса отражено то, из-за чего уния впоследствии распалась: недовольство Швеции господством Дании привело к тому, что Швеция уже чуть ли не в середине XV века уже пыталась отколупаться от этой унии, а датчане пытались загнать их обратно. 3) Помнил ярость Тино, горем разбуженную, да коварством, что всю Швецию воспалило – попытки датчан оставить Швецию внутри унии пришли к своему логическому завершению в 1520 году, когда датский король Кристиан II, пытаясь закрепиться на шведском престоле, устроил мероприятие под названием «Стокгольмская кровавая баня». Этот человек, уже будучи коронованным в Стокгольме, решил расправиться со своими политическими соперниками (которые, по идее, уже признали его власть и даже ПРИЕХАЛИ НА БАНКЕТ В ЧЕСТЬ ЕГО КОРОНАЦИИ…) и массово одним днем казнил шведских дворян, чем добился только того, что дворянин Густав Васа поднял восстание, изгнал датчан и стал, можно сказать, основателем новой династии королей и современного шведского государства. Если хотите узнать про Стокгольмскую кровавую баню подробнее, очень советую посмотреть это видео: https://www.youtube.com/live/Rhvll2tudrk?si=n4F1lUT9Zb4VunQg&t=1106 Здесь скажу только, что вот моё лицо после просмотра, когда я узнала, что кровища реками текла с площади в сточную канаву, и что датские палачи не ограничивались только теми дворянами, кто был взят под стражу на банкете, а забегали в ближайшие дома, вытаскивали не только дворян, но и купцов с ремесленниками, и вели всех на плаху, насиловали женщин, убивали детей, тупо грабили весь город, и что под раздачу попал даже один мужик, который просто рядом стоял на площади и плакал, глядя на бойню, а его за руки взяли и тоже отрубили голову, и что в конце ещё выкопали тело умершего регента Швеции Стена Стуре и ТОЖЕ КАЗНИЛИ ЕГО: https://i.ibb.co/d0d608hG/photo-2025-12-02-23-10-51.jpg 4) С верой Лютера, что по Европе победно шагала, мощь Престола Римского сокрушая, изменилось всё враз – и читал теперь Тино Псалтирь, на языке его писаную – вместе с Реформацией в Финляндию пришла и письменность, созданная гуманистом и первым финским лютеранским епископом Микаэлем Агриколой. Первую книгу на финском языке (букварь «ABC-kiria») он издал ещё в 1543 году, но я решила, что пусть Тино в отрывке читает Псалтирь, изданную немного позже: т.к. я хотела поставить во главу угла его переживания, связанные с религией и порицаемыми чувствами к Бервальду. И так уж получилось, по случайному совпадению, что в предисловии к этой Псалтири Агрикола в стихотворной форме перечислил языческие божества карелов и финнов. А это, между прочим, первый письменный свод финских богов В ИСТОРИИ! Конечно, Агрикола, как христианский проповедник, писал стихотворение с таким посылом, что, дескать, посмотрите, в какой бред верили наши предки в прошлом, как хорошо, что теперь такого нет; но, как бы то ни было, эта деталь идеально вписалась в рефлексию Тино относительно его чувств к Бервальду и искренности своей веры во Христа. Если кому-то будет интересно, то стихотворение можно послушать здесь (спасибо энтузиастам и исследователям карело-финской культуры из Петрозаводска, это видео – единственное изложение списка Агриколы на русском языке): https://youtu.be/VOZkgRLrI7A?si=zv1JgnsrLprN1uE7&t=304 5) Армия, вышколенная да маневренная, опорой могущества их стала – лавиной на Германию оно с гор северных покатилось, в схватке кровавой войска католические под собой погребая – в отрывке речь идет о Тридцатилетней войне (1618-1648), общеевропейском конфликте, который начинался как религиозный, продлился 30 лет, опустошил всю Германию и закончился заключением Вестфальского мира, навсегда изменившего систему международных отношений тем, что взял в качестве базового принцип государственного суверенитета. Одним из результатов войны стало обретение Швецией невиданного доселе могущества. Это могущество лишь укрепилось вследствие Северной войны (1655-1660) между Швецией с одной стороны и Речью Посполитой и Россией с другой (да, это тогда устроили «шведский потоп»). Но всё пошло прахом в Великой Северной войне (1700-1721), когда Россия нанесла Швеции удар, от которого та уже не оправилась, – и когда была оккупирована Финляндия. Дюже советую читать отрывок под эту песню: https://www.youtube.com/watch?v=plEiIPmTRUo 6) Язык финский да саамский за все века прошедшие не изменились почти, а посему финны с саамами – потомки одного из колен израилевых, царём Вавилона Салманасаром в плен уведенных – я ТАКУЮ статью раскопала, ребят: https://web.archive.org/web/20210706073605/http://samla.raa.se/xmlui/bitstream/handle/raa/3219/2009_288.pdf?sequence=1&isAllowed=y Она про то, как шведские историки (начиная с XVI века) воспринимали связь Швеции и Финляндии сквозь века. Нахождение этих двух земель в составе одного королевства создавало политическую необходимость (обострившуюся в результате кризиса в 18 веке) обосновать единую шведо-финнскую идентичность, чем ученые во многом и занимались (и реально писали, что финны – это колено израилево). Мне очень зашел этот отрывок из статьи: «Финляндия – древнейшая принадлежность и собственность Шведской короны», или «Великое княжество Финляндское – столь важная часть королевства, что без него Швеция не была бы Швецией», а также «Финляндия – наш амбар и наша крепость» – все эти выражения XVII века свидетельствуют о чувстве единства, но в то же время об отношении собственности, основанном на практических и экономических выгодах. Проще говоря, Финляндия рассматривалась как шведская колония. 7) После той поездки во Францию, десять лет назад, где с королем своим почти полгода Бервальд провёл, усилилось всё стократ – и не было Тино покоя – после государственного переворота 1772 года и своей коронации Густав III организовал большую зарубежную поездку – прежде всего во Францию, страну, культурой которой он восхищался. Поездка сильно повлияла на его дальнейшую деятельность: именно после неё Густав создал Шведскую оперу, стал развивать дворцовый театр, реформировать культуру и придворный этикет (ну и конечно ориентироваться на Францию во внешней политике). А ещё я считаю, что Бервальд после такого тесного взаимодействия с Густавом (и с Франциском, конечно же) кое-что про себя понял (или кое-что в себе принял, хотя понимал давно), поэтому и начал открыто оказывать знаки внимания Тино. Но случилось это в тот исторический момент, когда раскол между Швецией и Финляндией лишь ширился. 8) Знал Тино, что в очередной раз Густав власть свою расширить сумел, на фоне войны сквозь риксдаг очередной закон проведя – ДА, ОН ТАКИ ВОСПОЛЬЗОВАЛСЯ ВОЙНОЙ, ЧТОБЫ ЕЩЁ СИЛЬНЕЕ УКРЕПИТЬ СВОЮ ВЛАСТЬ (знакомая схема 😢). В феврале 1789 был принят Акт Союза и Безопасности, по которому королевская власть расширялась (позволив королю единолично решать важнейшие государственные вопросы) и была признана происходящей «от Бога и народа». Также дворянство было лишено монополии на высшие военные и административные должности, а другим сословиям было разрешено (впервые!) занимать офицерские и государственные посты (т.о. Густав создал широкую социальную базу своей власти). Когда дворянская оппозиция попыталась заблокировать риксдаг, король приказал арестовать наиболее активных противников, ввёл военную охрану заседаний и запретил дворянству покидать риксдаг до завершения работы. Фактически он силой нейтрализовал сопротивление дворянства.