Сказ о вражде и верности

Июнь 1789 Задался вопросом Тино, не привиделся ль призрак ему от заточения столь долгого – но едва ль. Бервальд дверь закрыл – снаружи щеколда на железо легла. Сел на кровати Тино, моргнув медленно, ни слова ни молвив, в фигуру Бервальда взор направил. – Надеюсь, что не слишком нещадно пребывание здесь твоё, - Бервальд камеру взглядом окинул. – Если это не так, то знай, что тюремщики вопреки просьб моих пошли. Если и следовало укол тепла ощутить, то в ворох других чувств влился он, что будто за стеной глухой прятались. Сколько раз представлял он, что Бервальду при встрече озвучит – но теперь оставалось лишь в замешательстве хмуриться. – Ты меня… проведать пришел? – Можно и так сказать, - Бервальд ко столу прошел да занял стул единственный, к стене спиной прислонившись, да руку на стол положив – рядом со свечою потухшею. – Но вообще, - поднял с пола он взгляд, словно камень тяжкий. – Считай, что помочь я тебе пришел. Стена треснула – и тонкие лучи уж забытой надежды сквозь трещины те пробились. В обиде бессильной Тино томился, вспоминая, как к королю Бервальд примкнул, как в тюрьму его с офицерами отправить позволил, даже не спросив о мотивах его… Но может, теперь… А что не приходил он полгода – так может, не было возможности, чтоб Густав не проведал о том… Вскинул голову Тино, улыбка слабая на губах появилась. – Я… рад слышать, что объясниться с тобой я могу. Многих офицеров к смертной казни приговорить хотят – как думаешь, сможешь ли до Густава донести, что не было в поступках наших умысла отступнического? – Тино… – как Бервальд губы поджал, не разглядел дух земли Финской в полумраке. Догадка вспыхнула – о шансе, что внезапно возможным представился. – Ты же… ты не мог прийти, если б Густав запрет на тебя наложил. То есть… власть его ослабла теперь? Потому ты здесь? Потому что… ежели ищешь ты помощи в сверженье его, то более страстного поклонника идеи сей, чем я… – Ты не так понял меня, - вздох мрачный с уст слетел его, и снял он очки, лицо ладонью закрыв. Несколько мгновений мучительных в молчанье прошли. Переносицу сжав, надел Бервальд очки обратно – да бумаги с пером да чернильницей из сумки вынул. Сердце Тино на глубину души упало. – Ты что, допрос… – Дела твои очень плохи, Тино. Король в ярости, хочет тебя наказанью подвергнуть. Думает, что неискренен ты с дознавателями был, – посему, если осталось что-то… Прошу, как есть всё мне выложи. Застыл Тино, всё услышанное в уме прокручивая. А затем на кровать рухнул, стон исторгнув. – Поверить не могу… – Сведения некоторые вскрылись. Подозревают тебя в более тяжких грехах, чем в тех, в чем сознался ты, - казалось, не замечал Бервальд разочарованья его, перо в чернильницу макнув да над бумагой его опустив. Что-то за веками гудело нещадно, а в виске пульсировало, - и будто бы из-за стены глухой голос его доносился, когда спросил Тино, ответом не шибко интересуясь: – И в чем подозрения те? – Что членом общества «Вальгалла» являлся ты. Воспоминанья в сознанье шевельнулись – блёклые, под грузом свежим погребенные. Тайное общество офицеров, всему Свеаборгу известное, подобно столь модным ложам масонским, что идеалами Просвещения проникнуто, – меньше всего в стенах сих он о нём вспоминал. – Чем оно не угодило им? Закрыто оно уж пару лет как. – Это правда, что закрыто, да и документы сожжены столь своевременно, - яд в голосе Бервальда уколом колючим отдался. – Но известно следствию, что идеи отделенья восточной части королевства обсуждались там. И что большинство выходцев из него к заговору в Аньяле причастны. – А известно следствию, что лет пятнадцать назад поклонники короля Густава общество то составляли? А потом… не знаю, – руками Тино развел. – Случилось что-то с симпатиями их? Громкий вздох со стороны Бервальда послышался. – Если думаешь, что издевательствами положенье ты своё поправишь… – О каких издевательствах речь? Все те беседы в Свеаборге про отделение – это я заводил, прямо из Або, - приподнялся Тино на локтях, взор горящий в Бервальда вперив. – Так и запиши! И что уж шестьсот лет я злобный план вынашиваю, лишь бы королевство развалить да в спину нож… – Ты НЕ ПОНИМАЕШЬ, во что ты загремел! Стук удара кулаком по столу по камере разнёсся – вскочил Бервальд на ноги, да над Тино горой навис. Во взгляде его ярость – и страх – плескались. – Густав думает, что ко всем замыслам сепаратистским причастен ты, начиная с бесед в «Вальгалле» до с Егерхорном общих замыслов. За преступленье такое казнь смертная положена. Но поскольку род наш простым тела поврежденьем не возьмешь, знаешь, что на уме у него? – дрогнули Бервальда кулаки, когда прямо в глаза он Тино глядел. – Яд тебе в горло заливать – чтоб раз за разом умирал ты, а когда восстановится тело твоё – ещё раз, и длиться наказанье сие будет полгода. Внутренности от новости сей словно льдом покрылись. Бессмертие подобных ему их злую шутку с ними играло – то, что людей без труда умерщвляло, лишь на время их брало – оттого наказаньям подвергнуть их было всегда затруднительно. Но не был бы род человеческий таковым, если бы и с этой проблемой не сдюжил бы. Отравленье и так считалось одной из смертей наимучительнейших – а уж отравленье, во времени растянутое… То, что восстановится тело его в итоге – не было сомнений ни секунды. Но что будет с рассудком его, навсегда повредившемся?.. Сел Тино на кровати, ноги свесив. Сердце застучало – голос Бервальда из мыслей мучительных выдернул его. – Я сказал ему, что если и утаил ты что-то, то передо мной откроешься ты обязательно. Так что расскажи всё, - то, как прогнулась кровать и запружинила, говорило, что Бервальд сел рядом с ним. Не видел Тино – но будто бы ладонь его к ладони собственной подвинулась. – Я обещаю, я помогу тебе, - я уже уговорил Густава наказанье тебе смягчить. В обмен на искреннее раскаянье твоё. – Раскаянье, - собственный голос словно за толщей воды прозвучал. Но всё ж звуки голоса его, да кровать, весом чужого тела придавленная, – всё это не могло его в реальный мир не вернуть. – А суды наши? – Что? Тино голову мотнул – как и чудилось ему, сидел Бервальд рядом с ним, взор прямо в лицо направив. – Ежели в чем-то подозревают меня, кроме присоединения к тому, что в Аньяле было задумано, так доказательства тому найтись должны. Как собрались приговорить меня к отравленью без них? И по какому праву? Помолчал Бервальд, взгляд свой отводя. – Делом всех, кто к заговору в Аньяле причастен, Верховный суд занимается. В коем Густав назначенья проводил, а значит, полон он сторонников его. А для случая, когда воплощенье суду подвержено, Верховный суд может и по пути исключительному пойти. – Хочешь сказать, они для меня отдельный закон… – Я хочу сказать, что ты за измену во время войны подсуден! – от окрика громкого отшатнулся Тино. Бервальд, заметив, лицо смягчил да отпрянул, а затем встал, камеру пройдя да на стену рукой оперевшись. – Это всё… не решено ещё. Густав… не хочет он знать финскую против себя ожесточать, наказание столь беспощадное к тебе применяя. Но и измена во время войны… И то, что ты самой восточной половины воплощенье… Я понятия не имею, куда настроенье повернется его. Так что дай мне помочь тебе. Лицо Бервальда сокрыто было, и оттого чувство смутное в груди Тино всколыхнулось – будто упускал он что-то, будто бы… Всё сразу навалилось на него – радость от прихода Бервальда, едва ль не тут же разочарованием потушенная, за судьбу свою опасение, подозренья – словами Бервальда (будто) подтвержденные – что, пока он сидел, усилил власть свою над судами Густав сверх всякой меры… И что Бервальд, узнав, что грозит ему, не короля свергнуть поспешил (да просто бы даже гнев направил…), а вот так вот… помочь ему вознамерился. Чувство горькое в груди его разлилось, неостановимо – и Иван пред мысленным взором предстал его, в лесу тёмном, да всё, о чем говорили они. Всё, о чем подозревал он, да выразить не смел. – Ты знал, что на Лукаса Густав хотел меня выменять? Обернулся Бервальд враз, глаза распахнув удивленно. Если б даже и хотел он мысли скрыть свои, то не смог бы – так ошеломленье захлестнуло его. – Откуда ты… – Значит, знал, - гнев да обида лавиной с души покатились. Воспаленный взор Тино поднял – последняя капля терпенья иссушилась тотчас. – Знал да не сделал ничего? Так бы ты проблему границы восточной решил – от меня избавившись?! – Тино… – Бервальд к нему шагнул, смягчившись даже. Хотел он руку к нему протянуть – но на полпути замер, к месту взглядом Тино пригвожденный. – Я знал. И когда узнал, то все силы приложить поклялся, чтобы не случилось сие никогда. Но случилось бы оно, если бы Екатерина согласилась глаза на ослабленье Дании закрыть – на что она бы не пошла никогда. – Значит, только воля императрицы российской помехой ему была?! – фигура Бервальда помутилась – чувствовал Тино, как слёзы невольно выступили. Нет; он хотел – он хотел головы не терять, он хотел… Снова лес сей злосчастный; снова Ивана лицо да речи пронзительные. – А так бы ты н-не сделал ничего?! – Чт– Неправда! Что такое ты… – оборвался Бервальд, дух переводя. От пониманья, кто мысли такие вложить Тино мог, лицо гримасой его исказилось – но Тино, в паническом дыханье зашедшийся, вновь на землю его вернул. – Я придумал бы что-нибудь, я… Как я докажу тебе, что сделал бы, если оно всё равно не случилось? – И удобно ведь, не поспоришь! – влага, не удержавшись, вниз покатилась; как слова его, ядовитым дождем изливаясь. – Всегда он, всегда; восемьдесят лет назад, когда ты… ты оставил меня, одного, умирать, куда делся ты? Снова к нему ты пошел! Я не спрашивал, я простил тебя, но почему, всё время… Зачем он тебе вообще..?! – Довольно! – за словами его рык львиный послышался – и уж не страшась, с глазами холодными, Бервальд ладони Тино на плечи опустил – да встряхнул, в себя привести пытаясь. – Хочешь сказать, что интересы королевства моего – половиной полуострова завладеть да до естественных границ дойти – просто позабыть я должен?! Лишь бы тебя не тревожить?! На полувсхлипе Тино замолк, истину до конца принимая – что всегда очевидна была. Что Бервальд – не товарищ ему, а хозяин сперва; что и надеяться глупо, что чувства его он вперед своих интересов поставит. О чём думал он? Что господин его в ответной верности ему поклянется, главенство своё позабыв? Что только его пользой жить будет? Что ценен настолько он, что ему против всех остальных отдадут предпочтенье?.. Он и впрямь на то надежду хранил, глубоко в сердце своём, глупец непроходимый, болван… – Тино… – за тлеющим гневом Бервальда горечь внезапно прорезалась. – Не тебе сейчас вопросы сии задавать. Отвлеклись мы. Пары шагов хватило ему, чтобы за стол вновь опуститься – будто торопился куда-то он. На бумаги бросил взгляд, в уже написанное всматриваясь. – Знаком ли тебе человек… по имени Георг Магнус Спренгпортен? Едва двигались мысли Тино, пока мир вокруг от слёз мутных ещё не просох. Имя знакомым ему показалось – через минуту ответил он безучастно. – Это… тот ренегат, что пару лет назад на русскую службу ушел. – То не просто ренегат, - речь Бервальда ядом плохо скрываемым сочилась. – С королём он из-за жалованья не поладил – и единственно из-за сего к врагу в услуженье бросился. А недавно – недавно план сейма составил он, что Финляндию от Шведского королевства отделить собрался да прокламации средь войск наших разослал, с призывом «об отдельных финских интересах задуматься», дабы «кровь Отечества зазря не проливать». И если б мало было того, так не далее, как в этом месяце в сраженье наши войска с ним вступили – и без ранения тяжкого он от нас не ушел. Чувства смешанные в груди Тино зашевелились. Стремленья общие со Спренгпортеном он делил – меры по защите земли своей посреди войны безумной предпринять. Но оружие против своих же людей обратить, против тех, кого защитить он так страстно клялся, – от лицемерья да предательства такого гнев бурлящий вскипал. – Вступал ли в связь ты с ним? Ещё больше гнева под сердцем закоптилось – только уж не на Спренгпортена теперь. Кулаки его сжались. – Не вступал. Ни в переписку не вступал, ни с глазу на глаз не разговаривал. Молчанье повисло – долгим, оценивающим взглядом Бервальда окрашенное. – Через их переписку установлено, что именно от Спренгпортена идея Егерхорна крамольная начало берет – от Швеции к России отложиться. Могло ль быть так, что именно с тех пор он такое задумал? – Бервальд размеренно пальцем по столу стучал. – Или же… – Или же что? – Или же кто-то другой на мысли его… – Ни к чему, из того, что сделали они, я не причастен!! Руки его затряслись – и буря, уж отступившая, вновь нахлынула, во всю мощь на него обрушившись. Вскочил с кровати Тино – к Бервальду двинулся, сдержаться не в силах. – Нет, я буду вопросы тебе задавать! Коими с первого дня здесь мучаюсь, ведь только сейчас соизволил объявиться ты! Ты дознаться пытаешься, в предательстве уличить, но что сделал я да люди мои, кроме совсем немногих, чтобы смел ты в измене нас обвинять?! Всё, что сделали мы, – делали мы оттого, что страну мою защитить ты больше не в силах! Ты сам это мне говорил, сам в извинениях рассыпался! И теперь, когда от слов к действиям я перешел, на меня смеешь злиться ты?! От изумленья Бервальд глаза распахнул – и скорчился, как от хлыстом удара. Всё ещё тень боли на лице его лежала, когда вымолвил он: – Ты… твои люди не к кому-нибудь, а к России обратились, к врагу нашему злейшему, во время войны, и тебе непонятно, почему… – К России, потому что думали, что поможет она войну остановить, да авантюру Густава пресечь! А к кому ещё было обратиться нам?! Я что, молча сносить всё был должен, да терпеть, пока реваншизм твой не насытится, да пока войска русские весь край мой не вырежут?! Как слепец пустоголовый, что в толк не возьмет, что в последнюю очередь в Стокгольме о бедах моих вспомнят, если вспомнят вообще?! – Тино… – если и хотел Бервальд сказать что-то, то не мог, со столь сильной волною столкнувшись; нечего было ответить ему,  – понял Тино по взгляду дрожащему, что не впервой слышать Бервальду обвинения те – и что первый, кто бросил их ему, сам он и был; но сочувствия крохи яростью вымылись, и исторгалось из уст его то, что уж лет пятьдесят его мучило. – Почему обвинять ты смеешь меня?! Обещал ты, что защитишь меня, что никто поссорить не в силах нас, и я, я знаю, что не король ты, что власти – у нас у всех порой власти нет над жизнью собственной, не то что над поступками наших людей! И что бессилие армии вашей против России – не твоя вина! Но зачем ты сейчас к Густаву примкнул?! Отчего считаешь, что изменники офицеры мои?! – слёзы вновь хлынули – а с ними и слова наружу. – Отчего думаешь, что я – изменник?! – Да как не думать мне, коль часть людей твоих к врагу переметнулась?! Треснула маска – отчаянье сквозь разломы те пробивалось. Вскочил Бервальд, руки к Тино воздев; то, что удерживал он так старательно, в камеру к нему прибыв, всё к чертям полетело – и исторгал он неуемным потоком: – Они часть твоя, и с ума я сходил оттого, что в тебе, даже крохотная, мысль к России уйти зародилась! Я полгода спать не могу, всем этим снедаемый! Что Егерхорна предложенье – то твоя могла быть идея, что Спренгпортена устремленья – то мысли твои! Я тоже знаю, что не в ответе мы за мысли и действия людей наших, и что подвел тебя я безмерно, но, но ты подпись поставил, и ты– и как с моей стороны это выглядит?! И теперь – всё из-за меня, и то, что у меня нет тебе веры больше, это из-за меня тоже… Отшатнулся Тино – обессилев, сел Бервальд на стул, руками в волосы от горечи вцепившись. Тишина повисла такая, что стук дождя внезапно начавшегося снаружи отдавался – и лишь одна мысль посреди сцены сей на Тино осела: что отравленье, грозившее ему, теперь пустяком сущим покажется. Нет тебе веры больше. Всё, что делал он, все шестьсот лет, всё, всё… – Значит… не в наказанье дело? – голос его слабым был. Ярость схлынула, унынье за собой оставив. – Ты затем пришел сегодня? Не из-за Густава подозрений… А оттого, что ты сам… тоже в том убежден. Поднял голову Бервальд, на Тино не глядя. Не укрылось от Тино, что влага в глазах его пролиться готова. – Не соврал я тебе, какая кара у Густава на уме. Но настоящая причина, отчего пришел я – да. Хотел поговорить я с тобой. Может… даже хотел найти подтвержденье. Чтоб от догадок больше не мучиться. Тино сел на кровать – и лица их вровень друг к другу были, когда пониманье нестерпимое охватило его. – Знаешь… Я впервые за всё время беседы нашей чувствую, что теперь говорим мы открыто, без утаек. Но получается… что даже если подтвержденье не нашел ты, подозревать меня ты не перестанешь. Ведь те, кто часть меня, от тебя уйти захотели – а значит, и я передумать могу. Да? Так рассуждать ты будешь? Наконец, посмотрел на него Бервальд – взгляд его воспалился, безысходный и сдавленный. – Прости. Ответ его краткий больше тысячи слов объяснял. Подтянул Тино колени к груди, да голову на руки опустил, от всего мира – и боли – пытаясь спрятаться. Дождь барабанил по камню, словно к земле его пригибая. Июль 1790 Словно о валуны прибрежные шарахнуло его, а лицо будто об песок морской повозили – таково пораженье было на вкус. У Свенскунда, у островов маленьких, с отмелями да проливами узкими – вот где разгром полный флот Ивана застал. Война уж почти выигранной считалась – флот шведский у Выборга блокирован был, из окруженья ценой потерь больших вышедший, – а посему командованье на победу, быструю и лёгкую, настроилось. Чуял Иван, что не так всё пойдет, когда без разведки в атаку их бросили. На мель попав да под огонь перекрестный, что с судов враждебных да с батарей береговых вели, фрегат его управленье потерял – и в положенье безнадежном решено было корабль поджечь, дабы шведам он не достался. С корабля последним Иван уходил, факел на палубу бросив, да не рассчитал он времени, за кое пламя до погреба порохового добралось – и очнулся уж в водах балтических, посредь хаоса, от взрыва оглушенным. Новости о пораженье морском, коего не знал край сей северный, на берегу его застали – и тем страннее казалось, что войны исход не менялся совсем. Что на юге победа над турками уж делом решенным была, что здесь провал флота его лишь спасенью лица для Швеции послужил – да дорогой к миру с границами довоенными, что стороны заключить поспешили. Волны Невы отсвечивали солнцем тусклым. Стало быть, вот оно, могущества проявленье, к коему так рвался он, – что разгромы неслыханные теперь едва ль сказались на нём?.. – Как я рад, что застать вас сумел, пока на юг к османам не отбыли вы. Как раны ваши? На гранит набережной облокотившись, распрямился Иван – да визитёра увидал, что на берегу Невы, в море впадавшей, встречи с ним попросил. Егерхорн пред ним стоял, с коим они с той самой беседы в начале войны словом не перекинулись. Перешел он на сторону русских, когда угроза заключенья да казни замаячила – и теперь мундир российский вместо шведского облаченьем Егерхорну стал. Другого хотел видеть Иван, сей перемене подвергшегося, – сморщился он, мысль колючую гоня. – Спасибо за беспокойство. Да только лишнее оно – от повреждений моих уж следов не осталось. Зачем хотели встречи вы? Мгновенье смотрел Егерхорн на Ивана – затем взгляд отвел, смутившись явно. – Мне… жаль, что тогда из затеи моей не получилось ничего. Знаю я, на стороне моей вы были. Вздохнул Иван, вновь взор к водам вернув. – Что ж, не вы один иллюзиями тешились. Ветер кудри его трепал – раны на сердце его и близко не зажили. Чувство было, как и всегда в случаях таких, необъяснимое, – будто бы сам дух королевства Шведского на него с кораблей вражеских взирал – да насмешка едкая на лице его читалась. Насмешка, что не только победу вырвать Иван у него не смог, несмотря на все провалы да упадок столетний, – но и нечто (некто) другое, что Бервальд намертво к себе привязал, колдовством ли, или же другим средством каким невиданным. Война на два фронта от мыслей сих почти отвлечься позволила – но лишь почти. – Потому и хотел я с вами встретиться – новости ко мне из страны моей пришли, что вас могут порадовать. Перевел Иван на Егерхорна взгляд нечитаемый – да так, что тот будто бы съежился. – Лучше для вас, чтобы новости те не фантазиями оказались, да не идеями сумасбродными. – Узнал я через связи свои, что ропот среди офицеров финских пронёсся – за то, что король товарищей их за измену наказаньям подверг, вплоть до приговоров смертных, и за то, что дух земли нашей среди арестованных тех находится, - не видел Егерхорн, праведным гневом поглощенный, как пальцы Ивана едва-едва дернулись. – И это всё – лишь из-за того, что кровопролитье на родной земле завершить желали. – И это решили сообщить вы мне, потому..? – Потому что первым шагом это может быть к достиженью общей цели нашей. Раздраженье враз его охватило: шагнул Иван к Егерхорну навстречу – в глазах его испуг заплескался. – Если решили вновь замки воздушные строить… – Я ни просить ничего не стану, ни выводов делать никаких, - как бы ни хотелось Егерхорну попятиться, встал он, как вкопанный – и прямо в глаза Ивану глядел, оторопь тем самым вызвав. – Все рассужденья, из сего вытекающие, я за вами оставлю. Но не сообщить вам сведений сих, если в будущем чем-то значимым они обернутся – то я посчитал бы бесчестным. До встречи, Иван. Откланялся он – да вдоль набережной удаляться стал, в растерянности Ивана покинув. В растерянности – да в гневе на себя самого, что мыслям вновь пробудиться позволил, что два года гнал. То, на что Густав пошел, и впрямь память злую в умах офицеров оставит. Осудить за измену настоящую – поступок, что у подданных без труда пониманье бы вызвал… офицеры же финские за выступленье против желаний короля головами платили. Такое – вкупе с прошлыми на Швецию обидами – не забывается. И если станется, что шаги по дороге этой их к господству России приведут… Может ли… Может ли Тино… Зашипел Иван, в гранит руками вцепившись, – нет. Обладанье землёю финляндской – цель для державы благая, к коей стремиться и приближать её следует. И судя по тому, как дела в столетье последнее идут – не недостижимая вовсе. Что же до духа земли её… – лицо с глазами васильковыми, посреди сосен, лунным светом залитое – То симпатии его в деле сём не имеют значения. И то, что к Ивану питает он, – не имеет значения тоже. Октябрь 1790 Из тюрьмы без увечий выпущенным быть – то сюрпризом для Тино настоящим стало. Победа в войне (то, что довоенных границ сохраненье победой назвали, чудесным образом опущено было) заставила Густава гнев на милость сменить – ибо не было уж повода страхом верность подданных во время войны удерживать. Всех тех, кому приговоры смертные вынесли, к тюремным срокам приговорили или к конфискации имущества, и лишь одному средь них казнь была уготована – остальным в назидание, незыблемость воли королевской очертить. В сентябре Йохан Хенрик Хэстэско под ударом рока на плахе голову сложил. Тино же, вместо того чтоб на полу камеры от яда корчиться, на берегу моря Балтийского стоял, в небеса серые взор свой устремив. В исходе сём явно почерк Бервальда просматривался. С самого освобожденья своего (что освобожденьем назвать сомнительно было – коль приказано ему оставаться в Стокгольме под надзором пять лет) Бервальд, вопреки духа земли Финской ожиданьям, сократить дистанцию стремился, будто бы разрыв залатать надеясь, – основанья на то давала ему победа морская, над Россией одержанная, да за Тино заступничество. Казалось Тино, будто облегченье испытать он должен, – ведь исход войны ничейный будто бы надежду давал, что не закатилось ещё могущество шведское: и что сдержит Бервальд клятву свою и всё к простым временам товарищества беззаветного вернуться может. Но внутри сломалось что-то, надежду ту навсегда погашая, – сколько б усилий он ни прикладывал. Тошнота порой к горлу подкатывала – шестьсот лет службы его не помогли от подозрений подлых избавиться, и на века крови пролитой – своей и чужой – глаза корона Шведская закрыла, лишь фантом угрозы над ней замаячил. Гордость уязвленную шведы предпочли, нежели чем половине своей восточной солидарность явить, - и воплощенье их, вопреки взглядам его сожалеющим, их же сторону заняло. Ничто не изменилось в памяти его – но будто новая нить медленно в полотно вплеталась. Сколько помнил Тино себя, правленье шведское никогда раем небесным не чувствовалось. Вместе с законности установленьем и просвещения дарами бремя налогов да войн на него камнем легло – и воспоминанья, уж давно забытьем подернутые, новым гневом окрашивались – за тяготы, народом его понесенные, что давным-давно неотъемлемой частью жизни считались им – но теперь обида тихо да едко кипела в нём: будто всю жизнь свою прежнюю под новым углом увидал он. Голод да повинности, жизни людские, на достиженья чужие потраченные, – в мысли сии словно голос чужой закрадывался, голос, что фигуре в лесу тёмном принадлежал, что одним присутствием своим разум Тино мутила. Горько знать, что во многом теперь мненье его завереньям лукавым под стать было – и не мог он бежать от них более, на надежду пустую силы растрачивая. Все шесть сотен лет, что при Бервальде он служил, ни минуты с несчастьем его он не связывал. Все лишенья, что из-за королевства его испытал, всегда отделял он от друга, столь сердцу его дорогого. Но после истории сей, с «изменой», за кою его «простили милостиво», треснуло что-то в образе незапятнанном, – и то, что раньше цепью нерушимой чудилось да счастье приносило неизбывное, истончилось вдруг, как прутик, от порыва ветра сломаться готовый. Попытки Бервальда заговорить с ним да время провести не старался пресечь он, да не замечать не мог, что попытки сии лишь горечь за собой оставляли – горечь, будто нечто вечное навсегда в лету кануло. Порой ощущенье такое же во взоре Бервальда Тино ловил – что сердечность его сомненьем пропитана насквозь, как ни пытался он против чувства сего идти. Знать, Иван им обоим под кожу забраться сумел. Зажмурился Тино, лицо ветру холодному подставляя. Слишком легко было на Ивана валить, слишком легко делать бед всех причиной. Не на него гнев обращать стоило за сердце разбитое, за разрушенье единственного, что звездой путеводной служило. Да за то, что все старанья и верность его, кровь пролитая да руки в мозоли стёртые, всё зазря оказалось – и как справиться с тем, не имел он понятия.

***

Почва, из-под ног выбитая, – казалось, всю Европу ощущенье сие охватило. В далёкой Франции нарыв, что уж век созревал, прорвался наконец, взоры континента на себя обращая, – переломом, что столетья не видывали. Полёт духа до высот необозримых, свободы, равенства да братства священный идеал реками крови обернулся, коих Франция не знала. Но нечто новое в схватках родовых тех нисходило, – и с ужасом глядели державы мира старого, как Франциск, чем-то, что больше жизни самой охваченный, с мощью стократной по Европе шествовал, веками устоявшееся лёгким взмахом руки разрушал. Трепет по коже прокатывался, стоило к сему новому, в мир то ли с небес, то ли с преисподней пришедшему, прикоснуться лишь, – сколь противиться ему ни старайся.

***

Июль 1807. Тильзит. Волна основ потрясенья до самых границ его докатилась. Пруссию, измождённую, что полвека назад непобедимой слыла, сапоги обеих армий вытоптали – его да Франциска. Император его, что заместо Бурбонов казнённых, властью себя облачил (деспот, на крови благородной поднявшийся, - иначе как в Петербурге не величали его) на всю Европу тень свою отбрасывал. И сколь сильно ни билась Россия, продвиженье французское по землям германским сдержать пытаясь, всё ж падали короны древние к ногам его, словно игрушки ничтожные, – и тех двоих, что не покорились до сих пор – за проливом и за рекой – одного за счет другого порешить Наполеон замыслил. Желанье побеждённого союзником сделать – вот ещё одно силы великой преимущество, – о том думал Иван, пока на лодке к шатру, на плоту посреди реки разбитому, вместе с Александром плыл. Союзником, что как собачка послушен будет, – о том старался не думать он. Раз терпенье проявить нужно для чести воскрешенья, значит, так тому и быть. Не изменил Франциск любезности своей да обходительности, – лишь блеск в глазах шальной да тени, под глазами залёгшие, свидетельством изменений разительных были. Бокал с вином подал он, по борту плота Ивана уводя, императоров в шатре оставив. За беседой лёгкой под бриз речной условия узнал он, о коих уж заранее подозренья составил, – прекращенье с Британией торговли – вот что хребет Артура сломить было должно (а его – поступлений финансовых лишить, столь империи его, на земледелии стоящей, насущных). Но не был бы собой Наполеон, если бы пилюлю горькую в мёд сладкий не облёк. Два места на карте, что на столе невысоком лежала, отмечены были – одно у границ турецких, а другое… Ни один мускул на лице Ивана не дрогнул, когда сердце его удар пропустило. – Император мой глубоко ценит России расположенье, а посему не видит препятствий он в том, чтобы границы её на юге да на севере защищённее стали, - отхлебнул Франциск из бокала мягко, взором берег окидывая, пока в карту Иван всматривался. – К тому же, не все пока против врага нашего на островах Британских выступить стремятся – почему бы Османов да королевство Шведское не подтолкнуть к тому? – Звучит, как дерзновение, на кое император мой согласие бы дал, – отозвался Иван, во весь рост свой выпрямляясь – хоть так триумфатора снизу вверх смотреть на него вынудить. – Только любопытно мне… а что скажет Европа? – Европа? – в глазах Франциска изумленье неподдельное блеснуло; затем улыбка, дьяволом навеянная, на устах его расцвела. – Друг мой сердечный, не стоит мелочами такими разум свой занимать. Бокал на карту – у самых Финляндии берегов – опустился, и направил Франциск взор горящий в его. – Ведь Европа теперь – это мы. 1) Что членом общества «Вальгалла» являлся ты – финские декабристы тайное общество шведских (а может быть, на каком-то этапе своего существования скорее финских, чем шведских) офицеров и дворян, возникшее в 1780-х годах в Свеаборге и выступавшее против политики короля Густава III; подавляющее большинство его участников были связаны с Аньяльским заговором. А ведь поначалу они и правда поддерживали Густава и его переворот. 2) Хочешь сказать, они для меня отдельный закон… – здесь я попала в ситуацию «сама придумала, самой пришлось выкручиваться», потому что сначала я подумала «а пусть Тино грозит какое-то реально жестокое наказание», а потом поняла, что это вообще не вписывается в Швецию эпохи Просвещения, во время которой король хоть и усилил свою власть и влияние на суды, но всё-таки там не имело место телефонное право, и сколько бы своих сторонников в Верховный суд он ни назначил, в приговоре они всё равно должны опираться на шведские законы, поэтому пришлось, во-первых, придумывать костыль в виде того, что у нас тут случай исключительный, за измену судят воплощение, тем более во время войны, плюс оно вообще не факт что реализуется, и то, что Бервальд сначала этим грозит, вызвано тем, что он не совсем искренен. 3) Знаком ли тебе человек… по имени Георг Магнус Спренгпортен? – после провала своего замысла в 1788 Спренгпортен не остановился на достигнутом. Он составил план проведения сейма в Тавастгусе, который должен был отделить Финляндию от Швеции, подготовил пропагандистскую брошюру, предназначенную для финского населения и озаглавленную «К Родине», с призывами подумать о своих собственных интересах, а не о шведском королевстве в целом. Зимой 1788-1789 годов Спренгтпортен разработал план боевых действий русской армии на следующее лето. Он и сам участвовал в боевых действиях, в частности, в сражении при Поррассалми (в июне 1789). За всё это в феврале 1790 года суд в Або заочно приговорил его к смертной казни за государственную измену. Исходя из действий прочих участников Аньяльского заговора, можно сказать, что позиция Спренгпортена была крайне маргинальной – офицерам (кроме Егерхорна, водившего тесную дружбу со Спренгпортеном) и в голову не пришло просить Россию ввести войска, уж тем более переходить на российскую службу(!!) и воевать против Швеции (то есть, по сути, против тех же финнов в составе шведской армии) в составе русских войск (!!). Спренгпортен ещё сыграет свою роль в истории получения Великим княжеством Финляндским широкой автономии, но пока что большинство населения и офицерства Финляндии его иначе чем за предателя не считало. 4) И теперь – всё из-за меня, и то, что у меня нет тебе веры больше, это из-за меня тоже… – сначала я хотела написать эту сцену в духе того, что Бервальд приходит к Тино и начинает тупо обвинять во всех грехах, но затем я передумала. Я рада, что я передумала. 5) У Свенскунда, у островов маленьких, с отмелями да проливами узкими – вот где разгром полный флот Ивана застал – битва при Свенскунде или Второе Роченсальмское сражение – НАИМАСШТАБНЕЙШИЙ ФЕЙЛ русского флота на Балтике, самое разгромное поражение из тех, что Балтийское море только видывало (о котором я узнала в прошлом году лет). Причины его, в общем-то, описаны в фанфике: Россия потерпела поражение из-за сочетания тактических ошибок, неблагоприятной погоды и умелых действий шведского флота. Российская гребная флотилия атаковала хорошо укреплённые позиции противника, не обеспечив должной координации между кораблями. Сильный ветер и волнение затруднили манёвры, а шведские корабли и береговые батареи нанесли российскому флоту значительный урон. В результате Россия потеряла множество судов, тысячи человек убитыми, ранеными и пленными, была вынуждена прекратить наступление. Иронично, что эта победа не привела Россию к военной катастрофе: лишь позволила Швеции выйти из войны с сохранением лица и довоенных границ, тогда как Россия наконец смогла сосредоточиться на разгроме Османской империи в параллельно шедшей войне. 6) Потому что первым шагом это может быть к достиженью общей цели нашей – среди исследователей есть мнение (которое я беру за основу сюжета), что исход суда над участниками заговора в Аньяле сработал как самосбывающееся пророчество: он усилил недовольство части финской знати шведской властью. Несмотря на то, что большинство участников избежало смертной казни, многие были осуждены, лишены должностей или подверглись преследованию по приказу Густава III (также сложилось общее мнение, что единственный казнённый – Йохан Хенрик Хэстэско – казнён не потому что его вина была больше, чем вина его товарищей, а чтобы всё-таки на его примере продемонстрировать силу шведской власти; т.е. решение Густава помиловать остальных и тем самым «проявить милосердие» в каком-то смысле тоже вышло боком). У части дворян сложилось мнение, что Стокгольм в последнюю очередь интересуют проблемы жителей «восточной половины королевства», и, возможно, переход под власть Екатерины II смог бы обеспечить им больше политических прав, безопасности и самостоятельности. Это стало одной из причин роста пророссийских настроений среди части финской знати в конце XVIII века (не стоит, впрочем, переоценивать эти пророссийские настроения среди простого народа – как мы увидим в следующей главе, в 1808-1809 русские войска встречали вовсе не с цветами). Я думаю, что период с начала 1790-х по 1809 год был для Тино временем кризиса идентичности и поиска ответа на вопросы «если меня всё равно считают изменником, то зачем всё это было?» 7) Ведь Европа теперь – это мы – реальная фраза, сказанная Наполеоном Александру I в 1807 году в Тильзите. Эта встреча завершилась заключением союза между Францией и Россией и фактически изменила политическую карту Европы. Одним из важнейших вопросов переговоров стала судьба Швеции, которая оставалась союзницей Великобритании и отказывалась присоединиться к Континентальной блокаде. Наполеон дал понять, что не станет препятствовать действиям России против Швеции и фактически признал её интересы в отношении Финляндии. В свою очередь Александр I обязался присоединиться к Континентальной блокаде и усилить давление на Великобританию. Таким образом, Тильзитские соглашения создали благоприятные дипломатические условия для начала Русско-шведской войны 1808-1809 годов, в ходе которой Россия завоевала Финляндию, а Швеция утратила почти треть своей территории и была вынуждена отказаться от многовекового господства над финскими землями.