Сказ о вражде и верности

Кровь от волненья в ушах застучала – не мог поверить Тино, будто не сон сие бредовый, в явь обратившийся. Не кто иной, как воплощение империи Российской предстал перед ним – макушкою едва до потолка не доставая да улыбкой (почему уголок рта его дергался?) сверкнув. Ладонь трясущуюся Тино ко лбу приложил – если и ждал он вестей от Егерхорна в Петербурге, то не таких вовсе. Какого черта, почему вообще… – Понимаю, не ждал ты, что прямо к тебе под покровом ночи заявлюсь я, - Иван ладони примирительно поднял, лицом саму невинность выражая. – Но из лагеря не собирался ты выходить, а вопрос, что задать я хочу, отлагательств не терпит… – Ты!.. – гнев из сердца Тино вздымался, что в тревоге забилось, стоило лишь очевидное подумать. Шагнул он вперед, перст обвиняюще выставив, и негодованье его на мгновение весь страх пред воплощеньем на две головы его выше затмило. – О чем думал ты? Ты хоть знаешь, что мне и офицерам прочим грозит, если хоть кто-то вместе нас застанет и Густаву донесет?! Или специально проник ты, чтобы подставить всех, да чтобы… – Уймись, - брови Иван сдвинул – гневно да обиженно будто бы. – Не хотел я ничего подобного! Умею я незаметно проникать, так, чтобы ни одна душа живая… – В лагерь наш лазутчик проник! – голос, снаружи раздавшийся, словно кнутом по хребту его прошелся. Тино подсвечник на стол едва не швырнул да к окну подбежал, Ивана на ходу отталкивая, – встал у стены, дабы не видно его было снаружи – и вслушался изо всех сил. Солдаты на шведском говорили – не было их среди тех, кто декларацию подписывал. – Ты уверен? – Кажется, я тень увидал – что на крышу залезла в конце того ряда домов, да исчезла потом. Мне поднимать солдат, или… – Король тебя первым вздёрнет, если разгласишь, что лазутчик был, да не найдешь его. Он и так словно лев в клетке мечется из-за фронды этой финляндской – схватить лазутчика сперва следует и уж затем королю доставить. – Я с того конца ряда начну, а ты с другого! – Пошли! Сердце Тино забилось птицей подстреленной – а паника под горлом зашлась. Рванул он к Ивану, с силой, незнамо откуда взявшейся, фигуру его рослую к окну подталкивая, – да так, что несколько шагов преодолел он, глаза от удивленья распахнув. – Проваливай отсюда! Они сейчас все дома обойдут, если засекут нас с тобой, тогда всё… – Стой, я… Да погоди ты! – резко развернулся Иван, за запястья его хватая да каблуками в пол упираясь, – Тино едва от возмущения не взвыл – да от бешенства. – Если и уйду я отсюда, то только с тобою вместе! Я столько всего преодолел, чтобы дело твоё – как и моё дело теперь – успехом увенчалось! Не могу я без ответа твоего уйти, без него не убедить императрицу в том, что Егерхорн предложил ей! Имя знакомое ворох чувств в душе Тино встрепенуло – вперился он в Ивана взором лихорадочным. Значит, и впрямь всё это – следствие визита Егерхорна, инсуррекции, что они с офицерами затеяли – поддержку со стороны России получить, сим войну закончить да Густава самовластье устранить – вот на что расчет их был; но если Иван был здесь, то тогда… Убедить императрицу? В чем не согласилась она? Вопросы эти неозвученными на языке его осели – топот ног солдатских снаружи дёрнуться его заставил. Уставился Тино на дверь, выдыхая прерывисто, - с минуты на минуту сюда солдаты ворвутся, и даже если начнет Иван из окна вылезать, заметят его, из личной комнаты Тино сбегающего, - не придумаешь здесь толкованья другого, вмиг арестую его – вздрогнул он – за измену… – Расскажу тебе я всё, лишь только далеко отсюда мы окажемся. К тому же, - голос Ивана послышался; и поклялся бы Тино, что улыбкой пропитан он был. – Я уж один раз попался на глаза солдатам шведским. Кто как не ты сумеет провести меня сквозь лагерь ваш незамеченным? Возвел Тино на Ивана взгляд яростный – хотел придушить он его, ничего, кроме хаоса, в его жизнь не несущего… …Да лишь только запястья из хватки его вырвал, руки в кулак сжимая. – Ненавижу… Тебя, и что смысл в словах твоих есть. Усмехнулся Иван – только свет тусклый не позволил злобу в усмешке той разглядеть. А быть может, и не было там её вовсе. – Пойдем со мной. Скажу лишь, что один шаг для исполненья желаний ваших остался. Впервые в жизни помочь я тебе могу, по-настоящему, только слово скажи – и от бед твоих избавить тебя, - протянул он ему ладонь открытую, словно в новую жизнь провести предлагая. Что-то в голосе его лучистом, надеждой пропитанном, заставило Тино потянуться к ней, пальцы их сомкнув (воспоминанье на задворках разума колыхнулось, будто было это уже). Но, прежде чем к окну Иван потянул его, мысль пришла ему в голову – как подозренья отвести от себя. – Погоди… Пусть все думают, что сплю я сном крепким. Ринулся Тино к кровати своей, одеяло откидывая – ранец свой на простыни швыряя да одеялом его накрывая, выпуклость тем самым создав, будто бы сам он под одеялом тем лежал. Парик (ненавистный, что Густав носить принудил) на подушку опустил – в тусклом свете свечки догорающей не поймут солдаты, лазутчика ищущие, что не волосы это его. Наблюдал Иван с интересом за движеньями его порывистыми – пока не начал Тино с себя одежду срывать; мундир его на пол полетел, за ним – брюки последовали… – Ты… ты чего делаешь? – ошалело Иван промолвил; скорее почувствовал в голосе, чем увидел Тино, как щеки его пунцовым покрылись. – Надо, чтобы одежда моя на стуле сложена была, – для полноты картины, - рубаху рывком он с голого тела стянул – как вдруг терпенье его лопнуло от взгляда столь пристального, а к лицу кровь прилила. Гаркнул он горячо. – Отвернуться не думаешь? Послушался его Иван, отворачиваясь тотчас же, – пожалуй, даже чересчур резко.

***

Одежду другую на себя накинул он, неброскую, да плащ дорожный, что на одеянье Ивана походил. Во тьме ночной, словно тени призрачные, сперва на крышу забрались они неслышно, затем на следующую сиганули, до конца ряда домов добираясь, что ближе к границе лагеря находился. Останавливал Тино Ивана всякий раз, как замереть им приходилось, когда солдаты с факелами лишь в десятке аршин от них проносились, снаружи ли, или же в дома заходя да взглядом их окидывая. У последнего дома деревянного спустились они на землю едва слышно (предлагал Иван первым спуститься да Тино на руки словить, но взгляд испепеляющий ответом ему был), да под покровом звезд да луны к лесу, что к лагерю примыкал, прокрались. Наконец до ветвей сосновых они дотянуться смогли. Тино шел впереди, дорогу прокладывая, рослой фигурой Ивана сокрытый. Скоро совсем исчезнут они – в кромешной тьме леса, вдали от глаз посторонних; волненье, что душу его снедало, улеглось уж почти, и едва выдохнул он, по траве мягкой ступая, как вдруг – – Вон он, в лес он зашел! …Окрик, со спины донесшийся, кровь ему всколыхнул – схватил Тино Ивана за руку и рванул вперёд, что есть мочи. Не оборачивался он, от ветвей на ходу уворачиваясь, корни деревьев перепрыгивая. Крики позади раздавались, да Ивана пыхтение, что едва за ним поспевал, – хоть глаза его видели в темноте слабо, чувство земли родной вперед его несло, каждый овраг да дерево чутью внутреннему открывая. Мимо породы скальной, мхами покрытой неслись они, как вдруг рванулся резко Тино в сторону – под пораженный Ивана вдох – в камни врезаясь будто бы; а на деле в расщелину узкую меж валунами просачиваясь. Иван, не без труда, за ним последовал. Замерли они оба, не дыша – окрики солдат всё ближе слышались. Уж когда вплотную приблизились те, пронеслись они мимо расщелины – огни факелов в темени лесной скрывая. Вышел Тино, оглядываясь осторожно – но тихо всё было, и лишь звёзды в вышине мерцали. Выдохнул он, на камень спиной навалившись. Сердце его колотящееся стихнуть никак не хотело. Никогда от солдат своих ноги он не уносил – да и с кем уносил он ноги… Похолодел Тино, мысль сию осознав. Может, кара было то небесная – за то, что в заговор офицерский он вступил. Может, теперь вся жизнь его в балаган превратится… Иван позади из расщелины вышел, бодро плащ от веток да листьев отряхивая. Даже в темени веселость от него исходила. Голову Тино к нему понуро повернул. – Надеюсь, доволен ты теперь. – Доволен – словами не описать, - оглядел Иван его взором радостным. – Это же первый наш побег тайный! Помолчал Тино с мгновение. А затем голову назад откинул, лицо ладонями закрыв, – стоны протяжные из-под ладоней тех донеслись. – Порой вопросом я задаюсь, как не придушил я тебя, ежели это единственное, что мне сделать с тобою хочется, - сказал он, рук с лица не убирая. – И всё же здесь ты, в лес со мною сбежал, - Иван легче ему совершенно не делал. Обошел он Тино шагом оживленным – да лицо к нему обратил, так резко, что полы плаща его вокруг сапог его обернулись. – Что ж, теперь ничто не мешает тебе волю свою донести мне – о переходе Финляндии под скипетр российский. Или же… – глаза его распахнулись вдохновленно. – Ты сам можешь к императрице явиться – и всё ей в лицо выразить! Вновь замолк Тино – казалось, ослышался он. Вперился он в Ивана фигуру, светом звёздным залитую. – О каком переходе толкуешь ты? Настал через Ивана запнуться – впрочем, быстро собрался он, на Тино пристально взглянув. – О том, чтобы войска российские в Финляндию ввести да навеки под защиту России забрать её. Ты… Отчего не помнишь ты? – голос его теперь натянутым был, веселость притворная опасение нервное скрывала. Перемена настроений сия едва тронула Тино – войска ввести? Такое решенье императрица Екатерина приняла?!.. Паника вновь начала в кровь его просачиваться. – Не было речи о том в послании нашем! – То, что не было там её, – правда чистая, - Иван руку вперед выставил. Нервозность едва заметная голос его охватила. – Да только сам Егерхорн сие предложил – да добавил, будто… – Егерхорн сказал ЧТО?! Будто от хлыста удара, отпрянул Иван от него. Тишина вокруг них воцарилась, дыханьем прерывистым Тино нарушаемая. Они… Не условились они об этом… Картины в памяти его мелькали – как офицеры негодование своё не сдерживали более, как открыто подписи ставили – и как Тино, гневом праведным распаляемый, вместе с ними рядом стоял, плечом к плечу – с детьми своими, что за благополучие его пеклись сильнее, чем за верность короне шведской. Чувство незнакомое, изнутри распирающее, голову ему кружило – в вечер тот словно сила неведомая тело его наполнила. Ночью, когда вихрь улёгся, Тино глаз сомкнуть не мог – казалось ему отчего-то, что озвучь он чувство сие Бервальду, беды ждать придётся. Не мог причину он понять до конца, отчего сама затея сия отступленьем от присяги Швеции подспудно ощущалась – хоть гнев их был исключительно против короля их сумасбродного направлен. Переход под власть России как шаг в пропасть виделся – уже тогда казалось ему, что мотив скрытый Егерхорном движет, но отбросил он мысли сии как нелепые… – Тино, - тихий, обескураженный голос Ивана будто издалека послышался. – Хочешь сказать… Когда говорили мне, что ты со всем народом твоим только и ждешь, дабы от владычества шведского избавиться… Ложь то была? Голоса в голове его, заметные едва, что мысли предательские подгоняли – за пределы привычного выйти, от Швеции оторваться, ради доли лучшей – вздрагивал от них Тино, на дно души их с успехом загоняя. Боль сжимала его, стоило лишь о разрыве со всей жизнью своей помыслить – и хоть сомнения раздирали его, хоть мощь возросшую империи Российской уж глупостью было отрицать – всё же… Всё ж разрывом столь резким сам себе бы он душу разбил – и Иван был последним, кому о мешанине чувств сиих рассказывать стоило. Возвел Тино взгляд на Ивана тяжелый. – Кажется, в заблужденье ввели тебя. Любой подписавшийся от слов Егерхорна бы в оторопь впал, не говоря уж о поддержке идеи его. Прости, Иван. Но другие цели у офицеров моих, - замолк он, задумавшись. Шок от правды открывшейся растворялся по капле в воздухе. Вспомнил он то, о чем ещё в комнате своей подумал, - и взволнованно Ивана вопросил. – А что же императрица? Что сказала она о предложениях, что в свитке ей доставлены были? Ивана лицо, темнотой поглощенное, едва прочитать можно было. Заговорил он – отстраненно да медленно, будто мысли его далеко были. – Её Величество прохладно к затее вашей отнеслась. Не понимает она, как действия её – поддержка офицеров мятежных да готовность войну закончить – к окончанию боев приведет. О восстановленье границы по миру Ништадскому и речи не может быть; и единственное, на что готова она – ввод войск, лишь при условии, что сопротивленья народ твой не окажет. Каждое слово по надежде хрупкой его удар наносило. Страхи, что рассыпется план их, как домик карточный, в полную силу овладели им – и не смог Тино взора своего потухшего от травы оторвать. Значит… Значит, провал… Что делать им теперь? – Положенье у тебя незавидное складывается, - голос Ивана вновь прозвучал, медленный. Но отстраненности прежней подубавилось в нём. – Гнев Густава рискует на вас обрушиться. Но ты можешь… переиграть всё пока что. Даже если сомневаешься ты в готовности перейти под господство моё, всё равно… Тино. Мне ведь о сём не только Егерхорн говорил. Мы можем пойти к императрице. Ты ещё можешь сказать ей, или я слова твои передам, что ты готов присягу России принести. И тогда не только в этой войне, – а никогда впредь не будет кровь твоя литься. Тино… – мольба теперь из слов его сочилась. – Уверен ли ты в выборе своем? О введенье войск попросить – разрубить тем самым узел Гордиев, что уж век его терзал – не была эта мысль столь чудовищна. Но война затянуться могла – и тогда люди его, меж пренебрежением Густава да напором войск завоевательских зажатые, ещё больше жизней своих отдадут. В отсутствие согласия подданство своё поменять будут драться они, словно львы, – а значит, о покое забыть можно будет. Решение быстро пришло – прямо Тино в лицо Ивану взглянул. – Уверен. Не знаю, с кем беседы ты вел, да только исказили они настроенья людей моих. Сопротивленья в случае вторжения не избежать тебе. А от гнева Густава, - лицо Бервальда в памяти засияло его, заставив сердце удар пропустить. – Защититься вполне я смогу – сами шведы желают, чтоб последние дни самовластья его наступили. Нет нужды мне верностью Швеции жертвовать. Эмоция невыразимая на лице Ивана отразилась – видно теперь её стало, когда глаза Тино к темени привыкли, а луна из-за туч выглянула. Пальцы сжимались и разжимались его, сомненье в глазах метущихся плескалось – пока вдруг не затвердел его взор, да не направил он аметисты сверкающие, в коих радужка превратилась его, прямо Тино в лицо. – Верность Швеции? Думаешь, я на глупость столь неприкрытую куплюсь? Оскорбленье в душе Тино запылало – а с им недоумение. В замешательстве лишь брови нахмурил он. От веселости прежней – а затем от печали, от смущения – и следа не осталось. Решительность Иваном овладела – будто раз и навсегда готов он был покончить с чем-то – о чём Тино лишь гадать оставалось. – В жизни не поверю я, что после всего, что случилось с тобой, Шведским королевством дорожишь ты, а не привычкой застарелой. Дело в Бервальде, не так ли? – едва ль не прошипел он имя его; кулаки его сжались по бокам; Тино вздрогнул оттого, сколь точно Иван мысли его распознал. – И сколько бы ни спрашивал я себя, не могу я понять, что в нём драгоценного такого? Что сделал он тебе, что ты… – выдох резкий; с новой силой в лицо Тино Иван вперился. – Ты хоть знаешь, что при встрече с императрицею моей Густав хотел выменять тебя – на наше невмешательство в войне против Дании будущей, чтобы Норвегию забрать? Словно под дых Тино ударили. Лукас, дух Норвегии, что полуостров с Бервальдом делил, не мог мысли Тино время от времени не притягивать. Никогда не были мысли те ненавистными: давно, когда все они, духи северные, впятером семьею жили под властью королей датских, дружбу водили они. Но тревога при воспоминанье о воплощенье, что красотой своей чаровало, не мужской даже, а девичьей, не могла не снедать его. Знал он, что Норвегией обладанье – давняя цель королей шведских, да казалось ему, будто тяга лицо Бервальда окрашивала, стоило лишь о Лукасе речь завести – иль воочию увидеть его. Страх, что станет он Бервальду не нужен, вновь внутри цветком расцвел – страх, что в десятилетья последние с самой душой его слился. Другая мысль всплыла, столь же едкая, что в темнейшие моменты его настигала. Об инаковости своей, о непричастности к роду германскому, что Бервальду с северянами истоком приходился. Наречье родное его, от шведского как день от ночи отличное, причиною стольких злословий со стороны дворянства шведского являлось, черту незримую меж ним да Скандинавией проложив. Ни словом единым Бервальд в том его не упрекнул – но общность его и Лукаса судеб не могла волнения и в так уж сердце тревожном не всколыхнуть. Та камора темная, где пленным его держали, пока народ его мучили, да где Иван ему весть принес, что на завоевание Лукаса Бервальд с Карлом направились… Медленно выдохнул Тино, стучащую кровь успокаивая, – сам себе не простит он, если страхам позволит поддаться. Воспоминанья другие, согревающие, душу его наполнили, в пропасть не позволив упасть. – Я не знал. Впрочем, какой ещё подлости от Густава не ждать мне? Но то слова его, а не Бервальда. – Откуда? – взор Ивана столь пристален был, что уж не по себе становилось. Буравил он Тино взглядом, чем-то неведомым мучимый. – Откуда знаешь, что это не Бервальд? Что не делят они с королем на двоих мысли одни – от тебя избавиться, как в прошлый раз? – Оттого, что в прошлый раз половина депутатов в риксдаге мысль сию лелеяла, а теперь лишь Густав один! Да оттого, что самим шведам Густав опостылел – тем, что от силы риксдага не оставил ничего да тратами своими непомерными! Если знал бы Бервальд о восстании, поддержал бы он меня. Глаза Иван к небу возвел, даже не пытаясь язвительность в фырканье скрыть. – А ты мысли его читаешь? Я знаю его шестьсот лет. Он не из тех, кто… – Думаешь, ты его лучше меня знаешь?! – от окрика Тино звучного вороны с карканьем с веток послетали. Замолчал наконец Иван, с Тино глаз не сводя – только не мог уж остановиться он: гнев да воспоминанья обрушились на него, в вихрь грозный сливаясь. – Лучше меня знаешь, что дорог я ему?! Многое ты видел, Иван. Но я видел, а ты – нет, как на борьбу он шел решительно, когда власть Маттиаса сбросить стремился. Как три пота с него стекли, когда королевство он строил своё, дисциплиной нехватку ресурсов восполняя. И всегда подле него я был. Когда в битвах он меня прикрывал. Когда в пример прочим воинам ставил. Когда Академия на земле моей открывалась, со мной рядом он был, радость разделяя. И даже если войны да события важные не брать, а жизнь нашу совместную – воспоминаний общих не счесть. С каждым словом гнев смягчался его, пока чувство теплое сердце его омывало. Картины в памяти бесчисленные пред взором мысленным проносились, что под сердцем носил он. Бервальд, чуть больше века назад, что после победы триумфальной в Саксонии раны ему перевязывал, в той бойне кровавой, что Германию на три десятилетия охватила. Как трудами ученых своих из средоточия знаний в Уппсале Бервальд с ним делился, да как они затем всю ночь за телескопом провели, звёзды разглядывая. Взгляды, на балах многолюдных украденные, где лишь друг в друге отдушину находили они. И воспоминания бессчетные, как они, в венки одетые, на гуляниях в честь солнцестояния вокруг майского шеста средь толпы танцевали – и как зимами от сияния полярного глаз отвести не могли. – Целая… целая жизнь за плечами у нас, - прошептал Тино, в мысли свои погруженный. Улыбки, слова да взгляды, да твердого локтя чувство, за шестьсот лет уж привычное, – да ещё одно, горячее, к коему Тино приглядываться опасался. Война с Россией последняя печать обиды на сердце его оставила – но сошла она, капля по капле, как Бервальд пред ним прощенья просил. Чувствовал он, как в духе королевства Шведского, гордость имперскую прежде источавшего, после поражений жестоких будто трепетность открылась – и ранее к Тино благосклонный, бережней он стал, внимание к Тино да заботу проявляя. Словно мёдом забота сия на сердце ложилась – и вместе с ней тревога росла, с каждым объятием дружеским, с каждым взором пристальным, что от льдисто-голубых глаз исходил. Нет верней тебя у меня никого. Тино вздрогнул. Вечер тот, пять лет назад, когда Бервальд со встречи с Густавом да императрицей Екатериной вернулся – те слова, что говорил он, да как вёл он себя, вновь чувства всколыхнули, от которых всю свою жизнь он бежал что есть мочи, да оттого, чтоб нарицанье им дать, ибо от нарицанья сего ничем, кроме печати греха, не веяло. Скулы алым окрасились – от воспоминаний, от чувств, от… – Дорожишь ты им столь сильно. Тино будто со дна морского в миг на сушу выбросило. Иван вновь голос подал – но не было горячности прежней в голосе том. Смотрел Иван на него взором тоскливым, печалью вселенской подёрнутым. – Дорожу… конечно же, - замешательство вновь разум его охватило. – Как могу не дорожить я им? Только не говори, что лишь сейчас ты сие осознал. – Нет, я… – отвернул Иван взор печальный. Никогда Тино не видел его таким – словно бы… сдавшимся. – А впрочем… Может, и только сейчас. Шелест листвы, ветром колеблемой, уханье совы, что вдали раздавалось, – глядел Тино на профиль Ивана, луной освещаемый, пока не заговорил он наконец – завершенность всему придавая. – Значит, не хочешь ты под власть мою идти. Так императрице и передам я. Что ж, - повернулся он, лицо своё скрывая. – Всё узнал я, что хотел. На этом, вестимо, встреча наша к концу подошла. – Постой! Развернулся Иван, брови его от удивления к челке взлетели. Тино руку опустил протянутую. Шанс вопрос задать, что уж полвека мучил его, не мог упустить он. – Раз уж ты так про Бервальда меня расспрашивал, тоже обратиться к тебе я хочу. Почему… почему так хочешь ты, чтобы стал я подданным твоим? Я знаю, есть в том интерес державы твоей – Петербург защищенней сделать да соседа враждебного ослабить. Но… не могу не заметить я… что жаждешь ты, будто бы лично я был на службе твоей. Отчего же? Стремление страстное его подопечным своим сделать не могло от Тино укрыться ещё с войны последней. Чуялось ему, будто стремленье то далеко за нужды державные выходило – как блестели глаза духа Российского всякий раз, когда говорил он о сём, да как волненье его охватывало при встречах их немногочисленных. И знание, что Иван в такую авантюру пустился, в лагерь к нему проникнув, согласие услышать ожидая… Могло ли статься, что чувства какие-то… Нет. Бред всё это. Идеи нелепей представить нельзя, хоть сердце и обратное твердило ему – но порой твердило оно такое, что запрятать скорее хотелось и не возвращаться никогда. Но может статься… Взором напряженным на Ивана Тино смотрел, ответа от него выжидая.

______

Даже не заботился Иван, чтоб лицо его нечитаемым было, пока с Тино взорами они схлестнулись, – столь мертвым грузом камень на душе его висел. Дурак дураком – столько лет (веков) за миражом воспаленным гоняться, думая, будто бы сможет могуществом своим побороть он связь вековую да Тино подле себя обретет. Ещё час назад в триумфе своём он уверен был – теперь чаянья те помешательством горячечным казались. Всё в лице да словах Тино нашел он, всё, что искал – но не к себе лишь. За взглядом неотрывным следуя, мысль шальная сознанье изнемогшее пронзила – поцеловать его, чтобы понял он, чтобы вышло уж на свет белый то, что так долго он в тайне под сердцем носил. Шаг он сделал бездумный, к Тино приблизившись. Взором впился в него, столь пронзительным, словно дыру прожечь силясь. Но не укрылось от глаз его, как страх на долю секунды в глазах Тино сверкнул, и шагнул он назад – то ль от взора его пристального, то ль ещё от чего – и душа его в мученье тягостном зашлась. Что толку с правды твоей? Отшатнется он, убежит, да проклянет, как всегда – никем иным, кроме врагов, быть вам не уготовано. Не в силах ничто ты с судьбою поделать. Маску Иван надел привычную – из стойкости сотканную. Голос отстраненный словно с горы вершин доносился, а не из уст его. – Воинов, как ты, раз в тысячелетие сыщешь. Любая империя хотела бы тебя своим подданным видеть. Напряженье с лица Тино спало, смятению место уступив, – не убедил он его. Но затем принятием взор его окрасился, – знать, решил он, что глубже дознаваться не будет. Что-то ёкнуло в груди больно – надеялся Иван, в тайне даже от себя самого, что не остановит дух земли Финской расспросы свои. – Понял. Значит… и впрямь разойтись нам осталось, - выпрямляясь, Тино произнёс – даже с сожаленьем как будто бы. – До встречи, Иван. Надеюсь, закончим мы вскоре войну эту ненужную – и ничья кровь литься не будет. – Даст Бог. До скорого, Тино, - взгляд его, в последний раз на Тино брошенный, тяжел и печален был, прежде чем развернулся он, уйти готовый. – Надеюсь… у тебя да у офицеров твоих обойдётся всё. Со словами сими шагнул он в лес – ночью да листвою от чуждого взора сокрытый.

***

Почти не заметил Иван, как до Царского Села он путь проделал – ночь сменилась днём, а всё такая же темень на душе царила его. В молчанье до палат он императорских дошел – да двери отворил, Екатерине ответ сообщить намереваясь. Не застал он Екатерину в одиночестве – дерево резное толкнув, услышал он спор разгоряченный, будто бы некто императрицу убедить в чем-то жарко пытался, а та отвечала – учтиво да твёрдо. Стихли голоса, стоило ему в залу шаг ступить – да в приветствии откланяться, как этикет того требовал. Екатерина со Спренгпортеном взоры на него свои обратили. – Рада, что так скоро ты вернулся, Иван, - голос императрица подала. – И как ко времени визит твой пришелся. Предмет спора нашего с господином Спренгпортеном слова твои окончательно разъяснят. Перевёл Иван взгляд с лица императрицы – внимательного, пристального – на Спренгпортена, вдохновлённо ждущего чего-то – и ещё паршивей на душе ему стало. Но правду смысла не было таить. – Сумел я с духом земли Финской с глазу на глаз увидеться. Сообщил он мне… – вздох тяжелый в воздухе осел. – Что не помышляет он о подданстве российском – да желанья его дальше ограниченья власти короля Густава не простираются. Словно мороз внезапный в помещение ворвался. Спренгпортен в лице изменился мгновенно – выраженье его вдохновлённое словно треснуло, шок во взоре его застыл. Впрочем, скоро переменился он – да закрылся за маской стоической, и лишь гнев бушующий сквозь неё пробивался. Спокойствие императрицы же не нарушилось ничем – удовлетворенность от правоты своей черты её разгладила. Повернула голову она к Спренгпортену обратно. – Знать, не осталось в вопросе сём неизвестности. Завоеванья Финляндии добиваться – на просьбу вашу пойти не могу. На сём закончена беседа наша. Можете ступать. Откланялся Спренгпортен – хоть и видно было, что делать того не хотел – да к выходу из залы направился. С Иваном поравнявшись, остановился он, сказать что-то намереваясь – но Иван первым тишину нарушил: возмущенье внезапное со дна души поднялось его. – Скажите на милость, отчего в заблужденье меня вы ввели? – на входе он Спренгпортена оборвал; брови того взлетели ошарашенно. – Говорили вы мне, что со дня на день народ финляндский армии российской дожидается. Что шведов они чуть ли не на пики поднять готовы. Да лишь дух ваш мне иное совсем поведал. Отчего же так разнятся слова ваши с реальностью? Мало кто под грозным взором Ивана выстоять мог, да подле фигуры его могучей да нависающей – но только не Спренгпортен; не дрогнул он под напором пугающим – лицо его лишь тверже стало. – В заблужденье ввел? Помилуйте, Иван. В чём же обманул я вас? В том, что закат короны Шведской уж ничто остановить не в силах? В том, что взбешены товарищи мои тем, как корона та раз за радом доверие их предает? Иль в том, что бунт открытый против короля офицеры финские поднять решились – до недавних времен немыслимый? – очередь Ивана опешить настала: вовсе не попыткой от ответа уйти слова Спренгпортена были – а убежденьем его искренним. – Верую твердо я, что быть в подданстве Российском судьбою нам предназначено. А значит, рано итоги подводить – особенно когда война к завершенью своему клониться и не думала. Ждите – и убедитесь вы в правоте моей. Откланялся он теперь уж Ивану, с видом непреклонным да дерзким, – и ушел, дверь за собой затворив. Оставалось тому лишь головой покачать – на талант такой жить в иллюзиях. Укол боли под ребром раздался его – кому-кому, а уж не ему про плен иллюзий вещать. – Господин Спренгпортен даже меня убежденностью своей поражает, - голос Екатерины ближе, чем прежде, послышался, заставив Ивана взгляд на императрицу подошедшую обратить. – Да только лишь слишком хороши слова его, чтобы правдою быть. Вера им слепая страданьями горькими обернется. – Это… истинно так, Ваше Величество, - слова её правдивые тоскою в душе его отозвались. Голову повесив, опустился Иван на стул резной, что подле окна оставлен был. Воспоминания ночи прошедшей в сознанье калейдоскопом мелькали, уходить не желая никак, а боль ребра сдавила, осознанье тяжелое неотвратным сделав. Шаги со стороны вновь послышались – ожидал Иван, что отчитает императрица его, и заслуженно, – фантазия его нелепая столь сильно разум ему помутила. Но не услышал он слов строгих – напротив, ладонь на лицо ему легла, подбородок приподнимая – а взор Екатерины, в лицо ему направленный, на редкость теплым был. – Не стоит кручиниться. Хоть сейчас желанье твоё не достигнуто, верю – день придёт, и оценит он, чего стоишь ты. И сложится всё, как до́лжно. И чувствовал Иван – как от глаз её ласковых да от поддержки, так чутко и вовремя явленной, лёд, что сердце его охватил, совсем едва – но оттаял, тяжесть ему облегчив.

***

Несколько дней в ожиданье мучительном прошло – несколько раз порывался Тино правду товарищам раскрыть, о деле их проваленном. Остановил его лишь страх пред тем, что с ним будет, узнай они, откуда сведенья о провале он добыл, – да надежда робкая, что передумает Екатерина, да что Егерхорн с новостями лучшими вернётся. Но вернулся он, сообщенье императорское передав, – и растерянность офицерство их захлестнула да возмущение. В посланье своем рассказала Екатерина, что по душе ей образ мысли финской нации пришелся, – да лишь долг самодержицы просвещенной требует, дабы более широкий орган представительный, вроде сейма, волю перейти под власть российскую выразил. Оторопь офицерство охватила, когда прочли они о власти российской строки – да полетели в Егерхорна оскорбления словесные, лишь поведал он о предложенье своём. Но вскоре вопрос, что уж несколько дней из головы у Тино не шел, умами офицеров завладел – что теперь-то делать им? Как расценит Густав их демарш, дворянство да народ шведский? Ежели предателями окрестят их, что останется им, как… Нет, - волненье стучащее Тино унять пытался, выдыхая, об убежденье своём вспоминая, – слишком пресытились все тиранством Густава; война безумная к мятежу их побудила, так кто же сказал, что не станет выступленье их началом движения народного? Что не поддержат их шведы (да воплощенье их), да не созовут они вместе риксдаг, что власти короля зарвавшегося лишить? Точно. Не время панику к душе подпускать – Густав из пристанища своего носа боялся показать, опасаясь, что лишь вид его солдат так взбесит, что тут же схватят его да со злости либо заколят, либо русским выдадут. Боится он солдат больше, чем они его – а посему не нужно… Так думал он, пока датчане с норвежцами в Швецию не вторглись, настроенья солдатские перевернув. Война с Россией провальная да Густава полоумие враз на задний план отошли, у шведов, что судьбою родины стали встревожены. Отбыл немедленно Густав в Стокгольм (слышал Тино, будто тот нечто о спасении своём приближенным восклицал), под взорами скорее одобрительными – ведь отбывал король из Финляндии оборону сердца королевства планировать. То, что вместе с тем от бунтующего войска к войску более надежному отбывал он, пропустили сквозь пальцы все. Сперва Тино спокоен был: хоть и тревога снедала его оттого, что войска королевства Датского землю Бервальда топчут, всё же служило сие доказательством короля неразумности – что, как не амбиции его, страну в войну на два фронта втянули? Но вести, что удалось Густаву Гётеборг укрепить, да так, что датчанам с норвежцами только на месте топтаться и оставалось, ибо были те не в силах продвиженье своё возобновить, дух шведам подняли да симпатии к королю вновь воспрять заставили, – и раздражение от авантюр его на ярость к захватчикам земли родной сменилось. Холодок по спине Тино пробежал, когда понял он, к чему настроенья такие привести могут, – но поверить в сие он не смел. Угрозы Британии и Пруссии о вступлении в войну, силы недостаточные – всё это королевство Датское перемирие заключить побудило, надежды на обрушение репутации Густава целиком похоронив. Предчувствие разлилось холодное, когда с разгаром листопада приказ получен был – подразделенья их от границы, к Стокгольму отвести. Наутро после приказа полученья Егерхорна и след простыл – и знал Тино, что некуда было бежать ему, кроме как в сторону границы восточной. Ежели раньше Тино к нему лишь презреньем бы преисполнился, то сейчас понимание в душе его соседствовало – оттого, что чувствовал он, что его с прочими офицерами поджидало. Под гром пушек триумфальный, о победе над Маттиасом возвещавший, что войска в пределы королевства своего отвёл, случилось то, что предчувствовал Тино мучительно, чего ещё год назад вообразить не способен был – арест настиг его и офицеров, что суд предварял, что поступку их дерзкому приговор вынесет. Даже когда вели их с руками связанными, ещё теплилась надежда оробелая, что вспомнит народ, отчего гнев офицерства финского вспыхнул, как в начале войны провал за провалом следовал. Лишь когда лицо Бервальда ожесточенное средь горожан стокгольмских, что ярились на них, приметил он –

– Да когда сомкнулись двери темницы за спиной его –

Лишь тогда потухла надежды искра, один пепел после себя оставив. Я старалась избежать более глубокого, чем поверхностное, погружения в историю Швеции как могла (потому что мне надо есть, спать, работать и отдыхать), но мне таки ПРИШЛОСЬ, потому что без полноценного Бервальда и его полноценных отношений с Тино предыдущую, эту и следующую главу прописать невозможно (точнее, возможно, но главы получились бы всратыми, а я так не хочу). По идее, я должна была сделать это с самого начала, чтобы Бервальд и всё, что было между ним и Тино, было прописано с самого начала, а не в последних главах сбоку-припёку, но что есть, то есть. Терпите. Кстати, работа над этой главой у меня заняла, в совокупности, две недели. Предыдущую я писала (с перерывами) пять месяцев. А знаете почему? Потому что в этой главе не было ДОЛБАНОЙ ЭКСПОЗИЦИИ. 1) Парик (ненавистный, что Густав носить принудил) на подушку опустил – когда началась война 1788-1790 гг., армия носила униформу введенную в 1783 г. Она была разработана Королем Густавом III, и совершенно очевидно, что в первую очередь он руководствовался эстетическими соображениями. Об этом можно судить хотя бы по тому, что солдаты при любых обстоятельствах должны были пудрить волосы или носить белые парики. 2) Любой подписавшийся от слов Егерхорна бы в оторопь впал, не говоря уж о поддержке идеи его – когда Егерхорн вернулся в лагерь с отказом императрицы, заговорщики были подавлены ответом России, и несколько из них также расценили попытку Йегерхорна отделить Финляндию от Швеции как предательство. Судя по всему, его предложение Екатерине взять Финляндию под власть России не разделялось остальными мятежниками. 3) Никогда не были мысли те ненавистными: давно, когда все они, духи северные, впятером семьею жили под властью королей датских, дружбу водили они – речь идёт о Кальмарской унии, личной унии королевств Дании, Норвегии и Швеции под верховной властью датских королей (1397-1523). Расхождение интересов (особенно недовольство Швеции господством Дании) привело к конфликту и окончательному распаду союза в 1523 году. 4) Когда Академия на земле моей открывалась, со мной рядом он был, радость разделяя – речь идёт о Королевской академии Або, шведоязычном университете, существовавшем в городе Або (Турку) с 1640 по 1827 год. Он стал первым высшим учебным заведением на территории современной Финляндии. В 1808 году, после присоединения Шведской Финляндии к Российской империи, Королевская академия Або была переименована в Императорскую академию Або. В 1828 году, после опустошительного пожара в Або, академия была переведена в Гельсингфорс, где продолжила свою деятельность в качестве Императорского Александровского университета, считающегося её историческим преемником. 5) Бервальд, чуть больше века назад, что после победы триумфальной в Саксонии раны ему перевязывал, в той бойне кровавой, что Германию на три десятилетия охватила – речь о битве при Брейтенфельде (1631), одной из громких побед шведской армии в Тридцатилетней войне. Это была первая крупная победа протестантов в столкновениях с католиками. Благодаря победе в Тридцатилетней войне под фактический контроль Швеции перешли устья крупнейших рек северной Германии, и она на какое-то время превратилась в великую европейскую державу, осуществляющую господство над Балтикой и оказывающую влияние на немецкие государства. 6) Как трудами ученых своих из средоточия знаний в Уппсале Бервальд с ним делился – Уппсальский университет – старейший университет Швеции и всей Скандинавии. В нём учились и преподавали такие знаменитые ученые (среди прочих), как Карл Линней и Андерс Цельсий. 7) …как они, в венки одетые, на гуляниях в честь солнцестояния вокруг майского шеста средь толпы танцевали – вокруг майских шестов обычно танцуют во время Мидсоммара, шведского праздника летнего солнцестояния. Празднуется он обычно в июне (несмотря на то, что шест майский). Существует также финский вариант праздника – Юханнус (от имени Иоанна Крестителя). 8) В посланье своем рассказала Екатерина, что по душе ей образ мысли финской нации пришелся – я в который раз жалею, что у меня есть силы лишь на то, чтобы пользоваться страничками из вики, потому что оригинал послания Екатерины я так и не сумела найти. Широко известна (по крайней мере, среди интересующихся) фраза Александра I на Боргоском сейме о том, что он поднимает Финляндию до уровня «нации среди наций», а тут, оказывается, уже Екатерина называет финнов нацией. Любопытно. 9) Так думал он, пока датчане с норвежцами в Швецию не вторглись, настроенья солдатские перевернув – судя по тому, что я прочитала (опять же, по большей части из вики…), удачный (или презентуемый таковым) исход датско-шведской войны позволил Густаву перевернуть общественное мнение в свою пользу. Во-первых, этот новый театр военных действий против Дании на юге дал королю хороший повод покинуть Финляндию и вернуться в Стокгольм, чтобы это не выглядело как отступление (когда король услышал об объявлении войны Данией, он и правда воскликнул «Я спасен!»). Во-вторых, несмотря на поражения, действия Густава с точки зрения общественного восприятия выглядели решительно и патриотично (организация обороны Гётеборга, намыливание шеи генералам, которые позволили датской армии пересечь границу и занять некоторые области). Уже в октябре при посредничестве Британии было заключено перемирие с Данией, а в ноябре датчане и норвежцы отступили в пределы своего королевства, из-за чего Густав объявил победу. Это позволило королю отвести мятежную армию вглубь страны и подвергнуть заговорщиков аресту. Что касается его народной поддержки среди шведов, то какого-то подробного разбора я не нашла, кроме заметки, что Густав «заручился поддержкой, в первую очередь среди бюргеров и крестьян, которые презирали офицеров из знати» (а ненавидела его в первую очередь как раз таки знать, у которой он отнимал права, сокращая полномочия риксдага). Судя по всему, Густав позиционировал себя защитником простого народа против произвола коррумпированных аристократов (интересно, его можно назвать отцом современного популизма?). Если здесь найдутся специалисты по шведской истории, то поправьте меня, пожалуйста, в комментариях. 10) Наутро после приказа полученья Егерхорна и след простыл – и знал Тино, что некуда было бежать ему, кроме как в сторону границы восточной – в октябре 1788 года армия была отведена из Аньялы вглубь страны от границы. В то же время Егерхорн дезертировал из шведской армии в Санкт-Петербург.