Сказ о вражде и верности

1783 Первый император его незабвенный жизнь положил на строительство державы могучей – и корабль державы той столь несокрушимым возвёл, что рассекала она с тех пор просторы водные, всем недругам величьем своим грозя. Никакой шторм не был ему помехой, даже рулевой никудышный не мог корабль тот на мель посадить – а уж рулевых таких после смерти Петра было в избытке. В веренице переворотов дворцовых сменяли друг друга временщики да дети, или же государи такие, что моргнешь и не вспомнишь больше вовек; Елизавета, дочь петрова, что под конец жизни Пруссию да короля её надменного колени преклонить заставила, в мир иной отошла, престол племяннику отдав, что ради страсти своей взбалмошной державу Российскую едва лакеем короля того не сделал. Содрогнулся тогда Иван – потирали уж руки недруги его на севере и на юге Европы, разброд и шатание в царстве его предвкушая; да только недолго пировать им оставалось – одного дня хватило, дабы власть полумужа-полумальчика сего в небытие опрокинуть. И царицу на трон возвести, что кормило рукою твердой взяла, сквозь страшнейшие бури и грозы провести его способная. Царицу, кою трон уж заждался, вторую после Петра – что Просвещенью ворота отворила, слава о мудрости чьей от берегов закатных в Португалии до ледяных вершин норвежских ходила. Но не только рассужденьями о законах справедливых да перепиской с мыслителями знатнейшими восхищенье она снискала. И десятка лет не прошло, как гремели победы на море южном, лаврами величия маршалов его венчая – и воссияла звезда екатерининская в небе северном, пораженную Европу озарив: орел двуглавый до вод моря Черного крылья свои простер – деянье столь великое, что даже Петру не под силу оказалось… …Впечатленье сие художники да поэты придворные, словно статую, одами да картинами каждый на свой лад воздвигали. И хоть залпы артиллерийские да флотилии грозные средством первейшим для упрочнения державы могущества оставались, трактаты философские, злато дворцов да балы блистательные не меньшим оружьем сделались в погоне за мощью военной да государственной. Монархи европейские наперебой в сём упражнялись, ворота академий с театрами отворяя да суммы баснословные на живописцев и ваятелей тратя, что персону их в шедеврах своих воспевали. И хоть искусней всех прочих императрица его оружьем таким владела, вспыхнула вдруг звезда подле плеча её самого – в королевстве Шведском, что монарха на престоле сменило. Что никем иным, как кузеном самодержице его приходился. Густав, король молодой да блистательный, шумных торжеств не чуждый, шквал оваций в Париже сорвал, стоило лишь в столицу роскошную шаг ступить. Почитатель искусств и наук, литератор одаренный и знаток философов, покорил он двор французский, лишь искушеньями да светилами и живший. Мысленный взор картины Ивану рисовал – как Бервальд с лицом своим, что хмурее утра нордического, щебетанье Франциска да дам придворных неделями выносит, пока король во вниманье всеобщем купался. Однако же не укрылось от взора их с Екатериной, что славу кампанией такой король молодой обрести пытается – уж императрица знала в этом толк – и не где-нибудь, а у французов, что казну шведскую златом наводнить всегда рады были, ежели злато сие на замыслы коварные против соседа восточного шло; да и то, что амбиции Густава славой философа на троне не исчерпались бы. И года не прошло, как переворот в Швеции он произвел – а после послов российских письмом, исполненным любезностей, в дела королевства вмешиваться предостерег. Пред парламентариями, что полстолетия карманы свои серебром набивали, влиянью любых держав (средь коих Россия не исключеньем была) подверженными, дал Густав речь, к любви к родине взывая – да часть прав законотворческих себе вернул, эру свобод навеки в прошлое отринув. Народ, на улицах Стокгольма рукоплескающий, яснее некуда Ивану возвестил – мечты о реванше за пораженье полвека назад живее всего живого в душе Бервальда трепетали. Но ошиблись те, полагавшие, что король молодой, безрассудству поддавшись, сразу в бой на соседа восточного бросится. Пока войска его арсеналы оружьем свежевыкованным полнились, а солдаты от выучки ноги в кровь сдирали, родич царственный кузине своей неизменно любезность выражал, что в письмах своих галантных – что на приемах торжественных. У балтийских вод стальных один из приемов таких состоялся – в городишке Фридрисхгаме, что российским каких-то пару десятков лет назад сделался, после войны недавней. К приезду особ августейших, к церемониям роскошнейшим привыкшим, отыскали где-то в местечке захолустном залу пристойную, где торжеству развернуться предстояло – а двум звёздам сверкать. Блеск торжеств да шум балов словно родною стихией им приходились, и будто не только лишь зала, а весь край сей лесной озарился от особ столь блистательных – в музыке льющейся, в роскоши платьев сходство их как нельзя лучше отражалось: уменье вниманье к себе приковать, умом да харизмой в беседе светской красуясь, – не могло от Ивана ускользнуть, как Екатерина с Густавом даже здесь словно в битве схлестнулись, за улыбками учтивыми клинки невидимые пряча – да волю свою родичу возлюбленному навязать пытаясь. В бокале шампанского хрустальном огни свечей преломлялись, сиянье зала захватывая. За беседами светскими, в коих за десятилетья балов весьма преуспел Иван, краем глаза поглядывал он на персону особую, что в толпе за платьями пышными да камзолами расшитыми то и дело терялась. Раздраженье подспудное при виде его тлело – за то, что ожиданью Ивана, до встречи монархов взлелеянному, сбыться не позволил. Насколько судить он мог, мало изменился Бервальд с последней встречи их; и всё же нечто проскальзывало, неведанное ранее, в осанке его, в головы повороте да во взгляде – нечто, что мягкостью галантной отдавалось, прежде северянину несвойственной. Будто раньше от холода его угрюмостью сквозило; теперь же холод тот загадкой подернулся. Могло ль время в компании Франциска результатом таким обернуться?.. Но не учтивость новоявленная интерес его пробудила – а чувство, будто надлом, что с войны петровской в душе Бервальда зиял, залечился слегка, да уверенность скрытая внутри него разгоралась. От сего любопытство Иван уж не в силах был сдержать – от желанья к соседу своему приглядеться ноги словно сами его чрез залу понесли. Злость веселая играла в нём: хотелось ему уверенность столь коробящую пошатнуть – да раздраженье выплеснуть. Взор льдистый воздух меж ними прорезал, стоило Ивану к Бервальду приблизиться да рядом стать, взглядом его окидывая. – Нравится ль тебе торжество? Есть на земле моей места, более для приемов пригодные, но искусники мои и здесь постараться сумели. Ежели и распознал Бервальд издевку в словах его, то виду не подал (отчего досада в сердце Ивана шевельнулась), размеренно вино из бокала отхлебнув. Распробовал, прежде чем сглотнуть – над ответом раздумывая, да так, что не уличишь его в том. – Я весьма благодарен, что ради встречи с королем моим императрица Екатерина столицу покинула да в путь длинный отправилась. Туше – настал черед Ивана колкость без внимания оставить. – И не в такой путь пуститься можно, дабы с родичем дражайшим увидеться, - обвел Иван рукой залу, шампанского бокал не выпуская. – Может статься, что родство к миру державы наши приведет – в кои-то веки. Был бы рад я, если б дружба меж нами сохранялась бы – столь же тесная. Чувство повисло меж ними – понимание, что сейчас Иван произнес. Ежели замыслы какие с королем таите, для твоей же пользы оставить их, – под взглядом Ивана пристальным Бервальд покой сохранял невозмутимый, лишь бокал свой покачивая, отчего вино стенки его алым красило. Холодок где-то под горлом разлился – недооценил Иван, насколько перемена в соседе его разительна была. – Не ожидал я иного от тебя, кроме как миролюбия подобного, - ровно Бервальд сообщил, подбородок чуть приподняв (редко кто мог похвалиться ростом, росту Ивана почти равному). – Любопытно, насколько сбывчиво желание сие, – казалось, не заметил он взора духа империи Российской, словно сталь, затвердевшего. – При натуре монархов наших, столь схожей. – Ходят слухи – не иначе языки злые тому виной – что сходство то и на пристрастье к полу мужскому не кончается. И словно в подтвержденье слов ивановых, смех Густава на всю залу зазвенел – хлопал он чему-то восторженно, шутке либо реплике кузины своей (а то и своей собственной), так громко, что на броскость подобную шеи все посворачивали. В сем деле редко Иван ошибался. На лице Бервальда застыло выраженье пустое, будто давил в себе он что-то, но на мгновенье лишь – вновь бесстрастным сделалось оно, равновесье порушенное восстановив. Растет – мысль у Ивана пронеслась. Ранее от упоминанья темы запретной дергался ты, как от грома пушки внезапного, а сейчас почти ничто чувств твоих не выдает – вновь двора Франциска влияние? – На то и злые языки они, чтобы слухи разносить подобные. Боюсь, не мой монарх описанию сему соответствует, о любви к мужскому полу чрезмерной, - укол в Екатерины сторону и за самой высокой горой было не скрыть. – Что до мира… Думаю, прекрасно известно тебе, что интересы наши в последние три столетья трудно было… к компромиссу свести, - вновь лицо его непроницаемым сделалось. – И даже если из-за натуры короля моего противоречья усилиться грозят – то мысли его с желаньями сими благородными не расходятся ни капли. – Не сказал ты, что твои мысли с желаньями не расходятся. Тишина вокруг них повисла – а может, показалось Ивану сие: столь морозным вдруг воздух меж ними сделался, что даже звуки музыки льющейся словно сквозь толщу воды доносились. Голову Бервальд к нему повернул – и в сей раз сквозь маску холодную пробилось пламя в глазах его льдистых. – Чую, глупо рассчитывать было, что беседу с тобой можно вести без того, чтобы поперек горла ты мне становился. – Разозлил я тебя, получается? Жалость-то какая, - притворно головой Иван покачал, ресницами невинно захлопав. Клюнул он – теперь только леску натягивать. – А где именно на мозоль больную наступил я – когда про пристрастия короля заговорил? Или про разговоры при дворе твоем, что год от года множатся, о перевооруженье да о восстановленье величия былого? – Среди всех людей – и ты будешь меня в вещах сих упрекать, - Бервальд фыркнул, вина отхлебнув да голову запрокинув – не столько чтобы последние капли выпить, сколько чтобы злость взметнувшуюся выплеснуть. – Можешь насмехаться да подзуживать, сколь душе твоей угодно, но вряд ли разговоры утихнут сии – да и власти нет у тебя пресечь их навеки. Замолк Иван, во все глаза на соседа северного уставившись. Вот так взять и… прямо сознаться… Заговорил он, растянуто да медленно, словно шок его ещё отпустить не успел: – А не считаешь ли ты… Что не в моей власти и действия пресечь, что из разговоров подобных произрастут? Вновь поднял взор на него Бервальд – и кроме гнева глухого вызов в нём теперь читался. – Хочешь ты, чтоб в открытую произнёс я то, что вечер наш дружественный испортит? Вызов этот не сходил с лица его ещё несколько мгновений – до того, как Иван ладонь на плечо ему опустил. А потом вдруг смеяться стал, недоуменьем встреченный. Сдержаться было выше сил его – чтобы Бервальд, да его победить рассчитывал, его, что Порту Оттоманскую на море Южном сокрушил, пред кем Речь Посполитая, а точнее жалкий огрызок её, трепетала, его, что силу свою веками кровью, по́том да зубами выгрызал, – и Бервальд, что уж почти век раздоры в королевстве своём преодолеть не в состояньи? Совсем вслед за монархом своим разумом тронулся? Смех его всё громче да всё злее раздавался – о раздорах вспоминая, у кого как не у него дворянство половины королевства на присоединенье к империи Российской согласие дало? Хоть и верность духа земли финской Бервальду едва ли то поколебало –

(Боль за ребрами глухо ухнула)

Решенье, что молниеносно принято: раздавить Иван Бервальда захотел, на поле битвы, а сейчас – в беседе их, словно букашку мелкую. – Какие слова храбрые да уверенные, - прекратил он смеяться да ладонь с плеча убрал, распрямившись под взором враждебным. – Для того, кто столь напуган, что слугу своего верного на встречу привести побоялся? Ежели ранее Бервальду лицо сохранить удавалось, то сейчас встрепенулся он – маска треснула, ярость холодную явив. От вида сего дрожь сладкая по сердцу иванову пробежала. Ежели радости видеть Тино лишили его, так пусть он за то вдоволь на соседе северном отыграется. – Тино нет здесь, потому… - взглядом готов он был дыру в Иване прожечь. Гнев в узде удержать пытаясь, сквозь зубы выдавил. – Что не дело твое – о составе делегации королевства нашего мнение иметь. – Дело – не дело, да размышленья мои пресечь власти у тебя не имеется, - невинно поигрывал бокалом Иван, под тоном беспечным злорадство искрящее скрывая. – И сдается мне, что причина такому – страх да и только. Думаешь, не знаю я, как часто вы вместе бываете, на церемониях, в делегациях, - так сжал он бокала ножку, что не треснула та едва. – Да на полях сражений? Помнится, четверть века назад, как с Пруссией мы воевали, войска мои осаду пруссаков со Штральзунда снимали, где вы, между прочим, заперты были, – вновь я вас вместе видел… Воспоминанье, как рукой он Тино прямо пред носом Бервальда помахал, до сих пор ему сердце грело. – …И дорога дальняя тоже не помеха – ему от Або день езды отсюда, а ты целый залив преодолел, чтобы владений моих достичь. Так скажи мне, Бервальд, - голос его елейный прямо под кожу соседа его проникал, кровь до кипения доводя. – От чего бежишь ты так старательно? Бервальд вплотную к нему шагнул – в глазах желанье за лацкан схватить и встряхнуть хорошенько читалось. – Думаешь, не знаю я о желанье твоем в связь с моим подданным вступить, да его самого частью края твоего дикарского сделать? – на словах последних почти рычал он. – Сколь угодно мечтай о сем, да не выйдет у тебя ничего – сил королевства я не пожалею. Подавил Иван желанье глаза закатить – надо же, оскорбленье какое нашел: всего лишь в тысячный раз дикарем его честить! Даже укол неизбитый неспособен был сочинить – как осознанье, уж второе за вечер, в сердце его расцвело. Он на гордости Бервальда имперской кадриль оттанцевал – дипломатия отброшена начисто, шелест изъяснений любезных теперь как лист сухой в огне прямой ненависти сгорал – столетьями столь открытого разговора с врагами своими ему иметь не доводилось; да только не гордость уязвленная причиною ярости Бервальда была. Точнее, не только она. Мог ли он… Боже правый. Вот почему не изменился в лице он, когда схожесть монархов Иван подметил… Улыбка на устах его расцвела медленно. Злость пуще прежнего в венах бурлила. – А ежели сил твоих, - ладонь на плечо опустил; на что Бервальд тотчас же за предплечье его схватил – да сжал. – Не хватит на то? На то, чтобы волю самого духа земли финской изменить? – Волю? Да он всей душою презирает тебя – после горя, что всегда ты ему причинял… – В желании сейма его всеобщем не заметил я презренья, - пальцы крепче на плече сомкнулись. – Вот потеха! Тешь себя иллюзией – чувства его переменились давно, а ты и… Нечто заставило Ивана умолкнуть – он сам не понял, что это было. А затем озарило его, что музыка смолкла вдруг – и что половина зала взоры в них свои вперила. Словно душ остужающий сверху на него пролился – вспомнил он вдруг, что на приеме они, с особами монаршьими да половиной двора. И что не порадовалась бы императрица, начни он лицом Бервальда скатерть на столе фуршетном протирать. Отступили они друг от друга тотчас же, дыханье переводя. Напряженье в воздухе рассеялось – и придворные к беседам светским вернулись. Буря в душе улеглась слегка, зверь, до несчастья врага жадный, заурчал, насытившись; одернул Иван камзол – да на Бервальда взгляд направил. – Амбиции королевские – дело заразное, кому, как не мне это ведомо, - взор испепеляющий с его шальным схлестнулся. – Но советую трижды подумать, прежде чем с Густавом под руку в омут бросаться. Ведь в схватке этой за величие утраченное… рискуешь ты последнего лишиться. Зашагал Иван прочь, ответа не дожидаясь, – отчего не увидал взгляда в спину себе: яростного, но решительного.

***

Обменявшись поцелуями Иуды, расстались они – делегации по покоям своим в разных концах усадьбы разошлись, маски учтивости сбрасывая да в пересуды злословные пускаясь. А Ивану лишь последнее дело перед сном оставалось. – Ваш обмен любезностями с духом королевства Шведского с другого конца зала слышен был. Императрица за столиком резным сидела – чаша изящная пред ней стояла, чаем полная, однако ж едва притронулась она к ней. От фигуры её выдержкой царственной веяло – но всё ж не могло от Ивана укрыться, что облегченье на лице её читалось; облегченье, что встреча с родственником дражайшим наконец к концу подошла. – Прошу прощения, Ваше Величество. Уверяю, ничего не выдал я да лишнего не сказал – из того, чего ещё не было шведам известно. Екатерина кивнула, к сведению слова принимая. – Рада я слышать сие, но всё ж больше сдержанности в отношеньях с соседями нашими проявлять следует. Во времена, когда до господства на море Черном уж рукой подать, неблагоразумно шведов распалять – да доводить, чтоб те союзниками Порты Оттоманской выступили. – Вот как, - укол беспокойства Иван ощутил, разъяренный взор Бервальда вспомнив. Кажись, запоздало мысль эта драгоценная ему озвучена была – впрочем, одной беседы с Бервальдом мало было, дабы равновесье хрупкое поколебать. – А как вы, Ваше Величество? Видел я, что не в духе были вы перед встречей. Удалось ли вам хладнокровье рядом с Густавом сохранить? Замолчала Екатерина да взгляд в пространство направила. – …С трудом, - изрекла она наконец, вздохнув да лоб на пальцы свои опустив. – Так что же… ждать нам атаки со стороны шведской? – хоть войны бременем тяжким на казну да на народ ложились, был в том и света проблеск: возможность Бервальда вновь за пояс заткнуть. Покамест армию Густав не возродил, да перевооруженье не начал… – Отнюдь. На счастье наше, - поднялась Екатерина с места своего да к окну прошествовала, ладонь на раму резную опустив. – Предложенье мне Густав сделал, «до невозможности выгодное». Не мешать войскам шведским, пока те Норвегию у королевства Датского отбирают. Миг тишины – бровями Иван повел, план сей оценивая. – Заманчиво. Пока Швеция союзника нашего подчиняет, просто в стороне стоять, да взамен получить лишь благоволенье короля… – Предлагал мне за это Густав Финляндию. Прервался Иван на полувздохе – да на императрицу во все глаза уставился. Вот оно как… Печаль вуалью сердце покрыла – не изменилось за полвека ничего. – Сказала я, что подумаю над предложеньем столь бесценным, - продолжала Екатерина, словно сквозь воды толстый слой. – Да вот только нет желанья у меня ни королевство Шведское до границ естественных укреплять, ни на ослабленье датчан, нам дружественных, взирать безразлично. – Это… разумное решенье, - не отважился Иван императрице слово поперек сказать. Однако же досада при том в груди его шевельнулась. Ежели половина своя восточная монархам шведским безразличная настолько, то почему бы не стать ей частью империи Российской? Вновь нечто алое под сердцем затеплилось – может, ещё ближе исполненье желания его, чем думал он… – Как видно, расстроен ты решеньем сим разумным, - прозвучал Екатерины голос. Иван из мыслей вынырнул – взгляд на царицу свою перевел. Не столь утвержденье сие было, сколь вопрос – растерялся он вдруг, не ожидав, что приметили задумчивость его. – Я… Сказать откровенно, так и есть оно. – Почему же? Разве поможет это державе нашей, позиции на море Балтийском укрепит? Да и край сей, - Екатерина рукой повела, на темень лесную указывая, будто светом дневным залитую. – Столь хорош, что мог бы служить местом ссылки. Отчего ж столь грустен ты? Ежели других монархов мало его мненье волновало, по-другому всё было с ней – взор глаз её серых иной раз до глубин души его доставал, прямо как в миг теперешний. Подошел Иван к раме оконной, напротив Екатерины встав, взгляд на верхушки сосен ночные направив. – Не совсем в земле сей дело, хоть и обладанье заливом Финским ещё защищённей столицу бы сделало. Просто… жители местные ценятся за качества свои боевые. А дух края сего, - ничего не мог сделать он, чувствуя, как к скулам кровь приливает. – Упрямее воина я в жизни не видел – поверьте, именно с ним все прошедшие века иметь дело мне приходилось. Хотел бы его я… под своим началом иметь. Замолчал он – да в отсутствие ответа на императрицу взгляд перевел. Взирала она на него глазами проницательными, да так, что показалось Ивану, будто догадалась она – отчего не мог тот не съежиться едва-едва; это чувство в тайне сохранить ему хотелось. – Здравое зерно в рассужденьях есть твоих, - отошла Екатерина вдруг от окна, наблюденье своё прервав, вновь к столу направившись, – отчего стесненье в груди растаяло вдруг, и Иван вздохнул облегченно. Кажись, не заметила. – Да только слишком велика цена за приобретенье сие, когда Петербург защищен уж достаточно. С этим, Иван, - обернулась она, улыбкой мягкой его одаряя. – Попрошу тебя я покои мои оставить. Ночь темна; уж вскоре подъем предстоит нам – чтоб с Густавом расстаться да в столицу направиться. И видит Бог, оба ждем мы того с нетерпением. Поклон Иван отвесил – да оставил императрицу свою, двери резные затворив. Во тьме коридора чувствовал он, как сердце его от беседы сей до сих пор колотилось. 1786 В заботах да в делах три года пролетели – что для Ивану тремя днями почудились; настолько в радость заботы те были. Покорился империи Российской край южный да солнцем иссушенный, – степи черноморские да полуостров Таврический, что три века набегами пределы его тревожил. На месте пустынь сожженных города пышные выросли, виноградники да верфи корабельные, люди мастеровые со всей страны да Европы в край устремились – никакого труда, никаких богатств империя его не жалела. Из рубежа опасного, что держава вражеская по ту сторону моря Киммерийского из когтей своих не выпускала, превратился он в страну цветущую – и взирал Иван гордо на волны непроглядные, что его от империи Османской отделяли, о победах над коей ещё век назад он и мечтать не смел; теперь же воды моря древнего, что свет веры истинной восемь веков назад принесли ему, властелина нового встречать готовились. И не только лишь поэты нарекали его столь возвышенно – подготовка к вояжу Екатерины полным ходом шла, к вояжу, что мощь империи всему двору да послам иностранным явила бы – да Садыка в известность поставила, что никогда полумесяц османский над краем сим уж не воссияет. Последние приготовленья уж не видел Иван, в Петербург отправившись, – из столицы государыню сопровождать. Хоть заботы каждодневные да преображенье Новороссии бодрость в него вселяли, всё ж доходили вести до него, тревогу с дна души поднимающие. Могущество России, столь внезапно на юге возросшее, костью в горле уж не только империи Османской стояло – в Пруссии войска двинуть раздумывали, возмездьем c острова туманного гонимые. Подмога колониям восставшим, что независимость боем обрели, пропасть меж ним с Артуром разверзла – знал Иван, что расплаты жажда в очах союзника его недавнего таилась. Опасения, что все царства европейские союз против него заключат да с войной нагрянут (здание державы разрушив, что в поте лица возводил он, себя не щадя), лишь крепли, стоило вести от дипломатов его услышать – и конечно же, пристальней прочих сосед его северный за деяньями его следил, о реванше мечты до сих пор не оставивший. Одно движенье неверное – да сломается преграда та хрупкая, что от бойни в окруженье отделяла его. Раздраженье волной в нём вздымалось, стоило о Бервальде вполуха заслышать – изумленье его затопило, когда весть из Швеции застал он по прибытии, – да такую, что расцвет Юга впору было ей затмить. Едва увиделся с императрицей во дворце он, как поручили ему гостя иноземного принять, что другом империи Российской объявил себя, – успела сообщить императрица, что посол российский в Голландии знакомство обрел, для державы весьма ценное, – и что полезность его Ивану оценить бы стоило, прежде чем с человеком сим узами тесными повязаться. Бригадный командир, любовью солдат своих обласканный, да специалист, что всю Европу объездил, искусство своё совершенствуя – таков был тот, кто на службу империи Российской податься намеренье имел. И никем иным гость тот оказался, как офицером шведским – любопытство не могло в груди не вспыхнуть. Недолго Ивану ждать его оставалось: распахнулась дверь с громким звуком – офицер в залу бодро прошествовал. Выправка гордая, взгляд умом да удалью блестел – едва встать успел Иван из-за стола, как подошел к нему офицер да поклон отвесил, почтенье свое выказав, – да выпрямился, мундир полковника являя. – Георг Магнус Спренгпортен – величайшая честь для меня в город сей великолепнейший прибыть да с легендарным воплощеньем империи встретиться. Слова его размашистые за грубейшую лесть счесть можно было, если бы только не тон его искренний, пылкостью окрашенный. Оглядел Иван его с головы до ног, пытливость на лице сдержать стараясь. – Отрадно видеть, что присутствием вы нас вашим почтили, - приветливость Ивана ответная столь же неподдельна была – явленье редкое в беседах его с посланцами шведскими. – Передали мне, что замыслы свои вы на сужденье Её Величества предоставить намереваетесь – да на службу российскую податься. Но простите мне любопытство моё, - склонил голову набок он, участие выражая. – Что причиною стало тому? Знаю я, что ещё в войне против Пруссии отметило вас командованье как воина храброго, да и король Густав чинами новыми облагородил вас – в благодарность за то, что поддержали вы к власти его приход да гарнизон Свеаборга на то склонили. Но теперь… Отчего ж к решенью сменить подданство вы пришли? Ожесточенье на лице Спренгпортена прорезалось – губы он поджал, подбородок вздернув да в окно взгляд устремив, навстречу полудню пасмурному. – Увы, недолго король Густав поддержку подданных своих ценил, - голос свой старался он ровным держать, однако ж гордость уязвленную сокрыть весьма трудно выходило. – То правда, что короне шведской служил я верно. Но составленье планов по последнему слову науки военной да образованье первой школы кадетской, на благо державы могущества – всё меркнет по сравненью с возможностью, даже призрачной, что восхищенье подданных на кого-либо, кроме фигуры монаршей направлено будет. Вот оно что. Услышанное правдой отзывалось – и упомнить Иван не мог, сколько раз таланты на службе тиранов бесчестьем, горем (иль смертью) для носителей талантов тех оборачивались – из зависти да из подозрений пустых. Ожидаемо было, что рано иль поздно сосед его северный до сего докатится – зная Густава натуру, гордую да ко вниманью всеобщему жадную. Не мог офицер, мастерством да амбицией одаренный, у монарха такого в услуженье оставаться. Кивнул Иван, взгляд сочувственный в лицо Спренгпортену направив. – Понимаю. Что же, откровенен буду с вами – иного от короля Густава ждать было сложно, - не удержался он, глаза к потолку возведя. – То, как деспоты лучших подданных своих от Отечества отвращают – история сия в основание мира корнями уходит. Мне жаль, что пришлось вам… – С позволенья вашего, - сталь взора да голоса Спренгпортена теперь уж в Ивана впились – столь неожиданно, что нахмурился он; вид Спренгпортен вновь принял гордый – и даже оскорбленный будто бы. – Да только никто меня от служенья Отечеству отвратить не в силах. Напротив, на службу российскую поступив, надеюсь я Отечеству своему помочь – да от доли его горестной избавить. Любопытство замешательством обернулось. Иван голову вбок склонил, с толку сбитый. – Позвольте, да только как собираетесь вы королевству Шведскому помочь, на службу русскую поступив? Уж триста лет как цели общие едва ль сходятся у нас. Что благо для России, для Швеции несчастьем оборачивается, и наоборот. Усмехнулся Спренгпортен – да не было злости в усмешке той. – Не королевство Шведское Отечеством своим я считаю – а часть его восточную, Финляндию. И горько видеть мне, как земля родная под гнётом шведским угасает, а король хоть и строит из себя друга Финляндии преданного, жизнями да желаньями подданных восточной части королевства своего по любому капризу жертвовать готов. Замолчал Иван, стука сердца своего не слыша. – Продолжайте, - сквозь сухость во рту едва смог промолвить он. Неужели… нет, нельзя раньше времени иллюзиями тешить себя – но звучало так, словно собирался предложить он… Кивнул Спренгпортен, свиток из дорожной сумки вынимая да за ленту на нём потянув. – Я думаю, знаете вы, что семь лет назад, во Франции пребывая, хотел я в колонии североамериканские податься, ибо борьба их за независимость от империи Британской в сердце моём сочувствием горячим отзывалась, - голос его искренностью да рвением пылал. – Кому, как не мне тяжесть ярма чужеземного знакома, да страданья нескончаемые. Уж больше трех столетий шведы народ наш в порошок стирают в войнах с державой вашей, что год от года лишь крепнет да величием прирастает, – а от могущества королевства шведского лишь тень осталась, что тает с каждым днём. Зачем под гнётом королевства такого существование влачить – ни мне не понятно, ни многочисленным товарищам моим из офицеров финских, что пока голос подать не смеют. Протянул он Ивану свиток – взял Иван его завороженно. – Сейчас в руках держите вы проект конституции, мною по последним канонам права составленный, – конституции государства Финляндского, от бремени рабства шведского свободного. И к кому как не к державе Российской обращаться, - глядел Спренгпортен в глаза Ивану, словно душу его пронизывая. – За помощью, чтобы от беды Отечество моё несчастное избавила – да под крыло своё взяла, свободу наконец нам даровав. Дышать Иван не смел – столь боялся счастье нежданное спугнуть. То, о чем догадывался он, да поверить всерьез боялся – ибо слишком хорошо было, чтобы правдой сделаться – всё это перед ним явилось вдруг, в фигуру офицера в мундире шведском (не более, чем облаченье временном) воплощенное. Сколько лет убеждать он духа земли финской пытался, что господство его не несчастьем грозит, а миром да благом неизбывным – но представить, чтобы Тино сам превосходство его признал, да сам иго шведское сбросить вздумал, гневом народа да офицерства распаляемый – это… Знал Иван точно – миг счастья сего навсегда ему в память врежется. Протянул руку он Спренгпортену – да с силой ладонь его сжал, в лицо его решительное взором воодушевленным глядя. – Заверю вас искренно – чаянья ваши держава Российская только рада будет в жизнь воплотить. 1788 Увещеванья Спренгпортена ещё дальше недовольства офицерского шли – не преминул он и о ропоте народном сказать, кому ярмо шведское уж тяжелей любой ноши стало. Коль война меж царствами их разразится – а наступленье оной в самой ткани времени уж Иван почуять мог – так восстать должен был народ финский, иго вековое с себя сбросив, да всем миром под власть скипетра российского попросившись. Картины прекрасные, на кои Иван и надеяться не мог, расцветали в сознанье его, хоть и силился он рассудок холодный сохранять – да как сохранишь его, коль неотвратность исхода сия ясна была, словно день безоблачный? Слава империи Шведской к закату клонилась, бессильной в могуществе с державой Российской сравниться – отчего бы не махнуть рукой народу финляндскому, дело гиблое не оставить да навстречу доле лучшей не пойти? Отчего бы духу их господство сменить не хотеть? Калейдоскопом мелькали воспоминаний обрывки – о встрече их последней, на границе речной, да о месяцах, в Або проведенных, где злоба меж ними растаяла, как лёд по весне. Подозренья смутные, что Бервальд нарочно на встречу монаршью в одиночку пришел, уверенностью твердой обратились – значит, нарочно Тино взаперти держат; значит, не может он желанья свои открыто явить – да только тщетно волю его сдерживать да от глаз посторонних скрывать; настанет час, и тогда… Взор царицы его невозмутимый, что скептична к картинам сиим оставалась, душу Ивана досадно царапал – да слова, что на сказанное человеком одним с обидой на Густава полагаться, – затея, что в проверке на прочность донельзя нуждается. Не мог с сим поспорить Иван, даже если б и хотел – предчувствие своё за доказательство надежное Екатерина едва ль сочла бы – но знанье горело в нём – знанье, что должно случиться нечто вскоре – что в исполнимости планов сиих императрицу его уверит. Оно и случилось – рухнула война с небес на землю птицею грозной, кою уж заждался Иван… …Да лишь не шведы на силу его посягнуть решили – а Порта Оттоманская. Сказать, что неожиданным стала новость сия – ничего не сказать; вояж, что в Тавриду царица совершила, со свитой огромной, с послами держав европейских, с фейерверками да парадами нестихающими, о мощи Российской на всю Европу возвестил да туркам показал, кто владыкой степей Черноморских считаться станет отныне. Что притязанья Порты Блистательной навеки вояж похоронит – замысел в том исконный их крылся; да лишь то, что турки, самолюбьем уязвленным гонимые, всё на кон поставят да войну после разгрома объявить таки решатся – сего при дворе Петербургском не предвидел никто. Флот в Херсоне и Севастополе едва готовый, буря, берега моря Черного обуявшая, – словно тридцать три несчастья на главу Ивану рухнули, да ещё тридцать три как из рога изобилия извергнуться были готовы. Сбылись опасения смутные – Британия (вот ведь мерзавец мстительный, и как только брови его от желчи не выпали) с Пруссией со дня на день в войну вступить готовились, – когда ещё шанс столь счастливый выпадет! Кровь хлестала в висках и вовне, степи южные багрянцем заливая; распаленный, рубил врага Иван, завоеванное столь тяжким трудом отстаивая. Таланты стратегов его, храбрость да выучка спасли его от напасти сей грозной; заработала махина военная, корабль за кораблём у турок топя. Кинбурн отстояв да Очаков от десанта турецкого очистив, заручились они поддержкой империи Римской – и отбыл наконец Иван в Петербург, армию на попеченье Потемкина да Суворова оставив; по призыву императрицы своей – обстановку доложить да сведенья сообщить секретные. И лишь день стоило в столице пробыть ему – как войска шведские границу в Карелии перешли. Одной беды мало было – так вторая с небес обрушилась: знал Иван, что возможность лучшая второй раз на жизнь Густава едва ли бы выпала. Жаждущий славы военной, полторы декады выжидающий, бросил король всё на чашу весов, Нейшлот да Фридрихсгам осадив – город, где с обмена их с императрицей любезностями и пяти лет не прошло. Картина яркая, на дне сознанья выжженная – взгляд Бервальда палящий, ненавистью до кончиков волос пропитанный. Мысли пораженческие, о беспечности своей, о том, что на силу понадеявшись, духа земли шведской раздразнил он, что причиной несчастий его теперешних явилось, гнал Иван от себя, опытом столетним наученный, что бесспорно потерять всё можно, только лишь заранее руки опустив – да лишь донесенья о флоте шведском в Свеаборге покою не давали – о флоте, что на Петербург готов был двигаться; да вести, что некому с моря столицу защищать – почти все войска морские, к службе годные, к берегам турецким уж отправились… …Почти. Повеленье императорское – выйти в море да на неприятеля ястребом обрушиться – только этого и ждал Иван; и хоть стихия морская чужда была ему, со всех ног он на корабль адмирала Грейга бросился, что из Кронштадта путь свой на врага держал. Бои абордажные навеки в прошлое ушли: густой дым пороховой шведов от гнева его прятал – и хоть не видел Иван недругов своих в лицо, чувствовал он всё ж: где-то там, на фрегатах линейных, Бервальд проклятиями сыпал – оттоль, что план в столице десант высадить да империи дуло к виску приставить сорван был – да оттоль, что всей войны стратегия на ветер морской пустилась. Упорство да выдержка вновь службу верную сослужили ему; захлебнулось наступленье шведское на суше и на море – и хоть рано было победу праздновать, да лишь вера, что не чета теперь ему враги его лукавые, что с любой напастью совладать он сможет, хоть со всеми коршунами сразу, – пламя в груди его раздувала. С Екатериной над картой склонились они, о действиях дальнейших рассуждая, как вдруг в залу гвардеец прошел – да провозгласил, что Спренгпортен аудиенции просит; а вместе с ним – визитер неизвестный. Любопытство в сердце Ивана встрепенулось. На императрицу тот взглянул – та кивнула, выпрямившись царственно да ко входу в залу взор обратив. Спренгпортен вошел, решительный и собранный неизменно (уж давно в форму русскую облаченный), а за ним – офицер в мундире шведском, что волненье старательно скрывал – лишь свиток в руке его едва подрагивал. Спренгпортен вперед выступил, Екатерине поклон отвесив. – Говорил я вам, Ваше Величество, что множество товарищей моих часа своего ждут, дабы в открытую о желаньях своих заявить, - взмах руки его к офицеру направлен был. – Позвольте представить вам – Йохан Андерс Егерхорн, друг мой старинный… да финляндский офицер. Хоть взор его на императрицу направлен был, на долю мгновенья пересекся он с Иваном взглядом; кивок да ухмылка едва заметные – сердце Ивана удар пропустило. Неужто… – Пред вами предстать – сие честь для меня, - Егерхорн низко голову склонил, почтенье своё им обоим выказывая. – Поразительно до крайности, что обещанья ваши столь скоро в жизнь воплощаются, - за годы, с Екатериной проведенные, научился Иван в любезности её колкость скрытую слышать. – Чем же обязаны мы появленью вашему, господин Егерхорн? Не сомневаюсь, чтобы из армии короля Густава удалиться да ко двору российскому прибыть, резон нужен, что железа крепче. Переглянулись Егерхорн со Спренгпортеном – а затем шагнул офицер вперед, свиток свой разворачивая. – Так оно и есть, Ваше Величество. Не прибыл бы я сюда, если б не беда, Родину мою постигшая. Король Густав войной решил на вас пойти – да лишь провалились замыслы его, как проваливались всё столетие последнее. На землю мою боль и разоренье он принес – а потому с прочими офицерами финскими выступить решились мы, да судьбу в свои руки взять – и напрямую с империей Российской о мире условиться. Протянул свиток он – развернула императрица его, вглядываясь учтиво. – Как видите, сотня офицеров под посланьем сим подписалось – что в лагере под Фридрихсгамом встали, где армия с места сдвинуться не смеет, и каждый солдат Густава на чем свет стоит чихвостит, - чем больше говорил Егерхорн, тем более горячности да мужества в фигуре его проявлялось. – Помимо мира, требуем мы риксдага созыв – дабы полномочия королевские под вопрос поставить. – Прошу прощения, - встрял Иван в речь его, огнем пропитанную. Надежды его с каждым словом посланца всё больше шатались – то, что офицерство финское против воли Густава пошло, в изумленье ввергало, сколько бы Спренгпортен сие ни предсказывал. Но если желанья их лишь миром ограничены, то выходит, что… Отчего ж так смотрел на него он, обещанья сладкие пел? Обманул он его? – На риксдаге хотите вы лишь только объем власти королевской очертить? – Уже оно одно само по себе достижением будет. Ручаюсь я, что призыв наш отклик в сердцах всей Швеции найдет – видит Бог, недовольство деспотией королевской уж достигло предела своего; не может народ наш более душителя свобод своих выносить, - глаза Егерхорна гневом праведным запылали. – И уповаю я на помощь вашу, дабы мира, столь желанного для народов наших, как можно скорее достичь. Мгновенья тишины – за которые досада жгучая уж успела Ивану горло прожечь – как вдруг заговорила Екатерина; да взоры всех троих к императрице обратились. – Очень ценю я стремленье ваше кровопролитье прекратить. И то, что во мненьях относительно короля Густава сходимся мы, не может сердце моё не греть. Однако… Чем помочь может держава Российская вам, да как войну пресечь, ежели войско шведское, хоть и застопорилось, да наступать намеренья не оставило? Как бы ни было раздраженье велико, всё ж с Густавом имеет о сем смысл договариваться – а ежели не пожелает он, то с кругами знати да гарнизоном столичным. Пониманье на лице Егерхорна промелькнуло, что тревогой расцвело – отступил на шаг назад он, руку в жесте примирительном возведя. – То, о чем говорите вы, суть революцией является; не хотим мы пред народом да пред троном нашим изменниками предстать. Лишь только выскажитесь Вы в защиту декларации нашей – и желаемого достигнем мы… – Декларацию, где, помимо прочего, желаете вы земли, по миру Абоскому России отошедшие, обратно с герцогством Финляндским соединить? – теперь уж не скрыть было иронии злой в словах императрицы. – Да и то, чем сейчас занимаетесь вы, господин Егерхорн, ежели не изменой назвать можно, то чем-то на грани её. По-иному не расценит Густав сношения наши – простодушию здесь не место. Замолчал офицер, руки свои по бокам в кулаки сжав. Но ответом своим колким запал его Екатерина иссушила едва ли – перевел дух он; а затем поднял взгляд на неё, решаясь будто бы. (Иван взор на Спренгпортена бросил – отчего был он столь уверен да спокоен всю беседу их?) – Знаю я… ещё один способ, как могла б Россия от напастей избавить нас. Всё вниманье залы на него вмиг направлено – вновь в груди Ивановой нечто шевельнулось. Екатерина голову склонила, любопытству поддавшись. – Какой же? – Ежели держава ваша… войска свои на земли Финляндии введет да своими на веки вечные объявит их – сообразно желанью народа финского явному и нелицемерному. Сердце в груди Ивана кульбит сделало, а пред взором мысленным фейерверки заискрились. Вот оно. Надежд его подтвержденье, живее всех живых – само ко двору его явилось! Едва радость мог сдержать он – неужель то, что ждал он так долго… Но голос Екатерины резкий враз мечтанья его пронзил. – Сдается мне, теперь окончательно запутались вы. Ваше желанье Финляндию частью России сделать даже в манифесте офицерском не числится. Только что изменником вы предстать опасались, лишь мир заключить предлагая, а теперь в открытую державу враждебную к введению войска своего призываете, - взгляд императрицы насквозь Егерхорна пронизывал; чувствовать Иван мог, будто даже холоднее в зале стало. – Так чего же хотите вы? Видно было, что далек Егерхорн от спокойствия – но не опускал глаз он, прямо в лицо Екатерины глядя. – Ваше Величество, заверить могу я вас, что желанье под покровительство России перейти – не просто фантазия моя. Перешептыванья об этом среди товарищей моих уж лет десять как ведутся. Но одно дело – средь друзей близких беседы вести, а другое – в открытую выступать против всего, чем страна твоя последние шесть сотен лет являлась. За себя говорить я могу, что готов с прошлым ради будущего светлого порвать – но пока не все товарищи мои с мыслью этой свыклись в полной мере; но от лица всех заявить я могу, что желанье сие явно имеет место. Тишина наконец воцарилась в зале – со стучащим сердцем Иван на Екатерину смотрел. Напряженьем от императрицы веяло, взгляд её морозом был пропитан. Казалось, не закончится добром для визитеров сие – как вдруг… – Очень рада я, что вопреки всем трудностям визитом своим вы нас почтили, - голос императрицы неожиданно мягок был; враз растаял иней на стенах невидимый. – И стремленье ваше сочувствием в сердце моём откликается. Но прямо скажу я вам, не тая, – тяжело мне даже по словам господ, столь мной уважаемых, поверить, что весь народ финляндский о нашем подданстве днём и ночью мечтает. Сейчас же, - словно по мановению мысли её двери в залу приоткрылись. – Встреча наша к концу подошла. Хоть день и ночь вопросами войны мы заняты, всё ж найду я время над предложеньем вашим поразмыслить – и уведомлю в дни ближайшие. Ступайте. Тень по лицу Егерхорна пробежала – будто хотел он сказать что-то – переубедить её, к исполненью миссии своей склонить… Рука дернулась его – как внезапно в кулак у бедра сжалась; выпрямился он да лицо бесстрастным сделал, насколько мог. – Благодарю за время ваше ценное, Ваше Величество, - в поклоне склонился он – и, развернувшись резко, зашагал после прочь. Спренгпортен, ни слова не сказав, поклонился да за ним последовал – лишь напоследок взглядом с Иваном пересекся; взгляд тот, глубокий да жгучий, в самую душу его глядел, мысли его тайные пронзая. Теперь за тобою черед. Закрылись двери – Екатерина вздохнула с облегченьем, свиток на стол с картой опустив. Пройдя несколько шагов, на кресло опустилась она, ладонь на лоб положив. Несколько мгновений тишины меж ними прошло – Иван молчал, глаз с неё не сводя. – Ваше Величество… Решенье уж принято, не так ли? Подняла Екатерина взор с бровями приподнятыми – словно удивлялась, что Иван ещё здесь находился. А затем кивнула, рукою в воздухе поведя. – Не могу быть ни в чем я уверена, что офицер сей говорит. Сам себе противоречит, говорит, что желанье его все товарищи разделяют – разве только в декларации желанья сего не видать, - взглядом печальным, но твердым глядела она. – Не исполню я надежд сих – при почве столь зыбкой. Раздраженье глухое где-то за сердцем отдалось – вздохнул Иван глубоко, гнев собственный заглушая. Слова Спренгпортена подтвердились наконец – в Егерхорне живьем воплотясь. И всё же равнодушной осталась к ним самодержица – несмотря на всё убежденье их. Неужели конец надеждам его настал? Сжал Иван руку в кулак. Нет уж. Столько лет (веков) ждал он – не может всё сейчас к чертям полететь. Идея зажглась в нём – как императрицу на сторону свою склонить. Действовать надо лишь тоньше. К краю стола медленно двинулся он – туда, где императрица свиток оставила. – Государыня, - голос его учтив и спокоен был – уменье, веками тренированное. – Но не вы ль говорили, что согласны, что переход Финляндии под скипетр державный интересам империи служит? Неужели отказали б вы, если б надежное свидетельство согласия народа финского узрели? Подняла взор на него Екатерина пронзительный – как обычно, дыханье от взгляда сего перехватило; выдержал Иван его с сердцем стучащим. Затем в сторону она взгляд отвела – на окно, в коем двор Петергофа зеленеющий проглядывался. – Говорила. Но сейчас в историю сию ввязаться верхом безрассудства было бы. В самом худшем случае в партизанщине застрянем кровавой да войска понапрасну изведем, когда удача в войне с турками только-только лицом к нам повернулась; а променять господство на море Черном на удержанье края болотного чистым безумием отдает. В том, что желают финны власти нашей, лишь вердикт сейма бы меня убедил – как при императрице Елизавете; и насколько поняла я, о собранье его во время ближайшее речи не идет. Пока говорила она, подобрался Иван к свитку, да развернул его аккуратно и глазами пробежал. Слова Екатерины разумные не мог оспорить он, даже если б и хотел… Сердце его встрепенулось, когда имя знакомое в ряду подписей увидел он. Вот оно. – Сдается мне, есть один способ и без сейма сие разузнать. Взор удивленный императрица на него перевела – а затем на место в свитке, на кое Иван ей указывал. Средь имен солдат да офицеров округлое «Тино, дух земли финской» выведено было. Вновь взяла императрица свиток – да вгляделась в него внимательно. – Когда настроенья умами заметной доли подданных овладевают, существа, мне подобные, настроенья сии в сердце своём чувствуют, - говорил Иван спокойно да вкрадчиво – сам удивляясь, как сердце его стучащее не то что Екатерине – всем во дворце не слышно. – Посему не обязательно сейм созывать: должен я лишь с духом земли финской с глазу на глаз встретиться. И когда согласье своё он даст – одним махом врага на севере навсегда ослабим мы, без того, чтоб в партизанщине увязнуть да силы с юга оттягивать. Рукою своей Екатерина подбородок огладила, в мысли погруженная. – Если подпись поставил он, то дух земли финской в армии при короле шведском – хоть и среди офицеров мятежных. Известно ль тебе, как в условиях таких беседу с глазу на глаз провести? Закивал Иван, шум, в ушах нарастающий, унять пытаясь. – Известны, Ваше Величество. Знаю я, как незамеченным даже в лагерь шведов проскользнуть, – да как на одного из нас выйти. – Уверен ли ты, что не солжет он тебе? – Думаю, - перевел дыханье Иван, встречу их последнюю, безгневную – на реке пограничной – вспомнив. – Что не осталось причин ему мнение своё искажать. Едва дыша, на лицо императрицы своей смотрел он. Надежда трепыхалась в душе буйной птицею; не отвергла Екатерина идею его, раздумьями охваченная. Неужели прислушается она? Может, ещё что сказать?.. Нет, подозренья тогда верх над ней возьмут – уж лучше… – Что ж, - подняла взгляд она, вновь глазами своими Ивана пронизывая. – Дозволяю тебе на риск сей пойти. И поскольку отлагательств не терпит дело – тотчас же выдвинуться в путь приказываю. Сердце от радости будто враз готово было из груди выпрыгнуть – чувствовал Иван, как уголок рта его против воли дернулся, в улыбку расплыться пытаясь. Скрыть лицо своё он поспешил – поклон нижайший отвесив. Наконец-то. – Благодарю вас, Ваше Величество. Коль Господу угодно будет, новыми провинциями не только на юге – но и на севере – империя прирастет. Развернулся он – да к двери быстрым шагом двинулся. И уж когда готов был на ручку дверную нажать, как услышал вдруг… – Иван, - голос морозный самодержицы сердце его охватил, в самую душу впиваясь. – Ты же понимаешь, что на шаг сей пойду я, ежели свидетельство веское получу. В ином случае… не жди, что принимать решенья свои я буду из увлечений твоих сердечных. Так и застыл Иван, пошевелиться не в силах. Лишь чувствовал, что лицо его краска до самых корней волос заливает. Дурак. И как только помыслить он мог, что пониманье мимо неё прошло? Совсем навык свой он растратил… нет; проницательность Государыни виною всему. Разве могло быть иначе? Одно знал он точно – тщетно очевидное отрицать. – Более чем понимаю, Ваше Величество, - ответил он, голову чуть повернув да легкость голосу своему придав. Даже в его ушах натянуто звучало. – Иное и представить немыслимо. – Вот и славно, - улыбка в голосе Екатерины послышалась. – Можешь ступать. Спешно вышел из залы он – да дыханье перевел, к двери расписной спиной прислонившись. Сквозь смущенье чувство новое проступало – радость, с минуты на минуту растущая.

***

Егерхорна разговорить легко оказалось – да узнать от него, что расположились офицеры мятежные в деревушке Аньяла, что подле Фридрихсгама на карте отмечена. Ухмыльнулся Иван победно – теперь лишь шаг последний осталось сделать.

***

Дверь со скрипом закрылась – прислонился к ней Тино лбом, глубокий вздох испустив. Лишь в комнате своей, ему как офицеру выделенной, где ко сну отойти он готовился, мог маску спокойствия с себя он снять, не боясь решимость товарищей волненьем своим пошатнуть. В первый раз пределы верности своей обнаружил он. В первый раз против того, кому присягу давал, выступил. Мысли, что черту безвозвратную прошел он, да на путь предательства вступил, не раз в сознанье его иглами острыми впивались, страхом сердце опоясывая, – но на смену страху гнев приходил, и напоминал себе Тино, что не он, а его первым предали; что король Густав трон сперва узурпировал, а затем ради власти своей в войну с Россией вверг его безнадежную, что лишь кровь да горе сулила. То, о чем раньше едва думать осмеливались, уж в открытую средь офицеров раздавалось – и множились голоса, негодованьем подогретые, что почти неделю назад составленьем декларации кончилось да в Петербург её отправкой – пользуясь короля растерянностью, что от армии мятежной удалиться не мог, дабы лицо не терять. Корона шведская и в грош людей его не ставила, как и в прошлый раз, - не привыкать было Тино гнать мысли сии от себя; и волненье сжало бы его тисками стальными, если б не знанье, что будь Бервальд с ним, а не на флоте, то понял бы он его. Привязанность их личная (внутри всколыхнулось что-то при мысли сей) всегда выше политики стояла – и не безумством было помыслить, что поддержал бы Бервальд начинание их. Выдохнул Тино вновь, к двери спиной прислонившись да вновь напомнив себе, – совесть его чиста. Осталось лишь вестей от императрицы Екатерины дождаться – если согласится она на предложения их, смогут они тогда… Рама оконная скрипнула громко – Тино вздрогнул, голову вскидывая. Окно его не от ветра распахнулось вовсе – открыли снаружи его; рука к мушкету дернулась, когда на ладонь большую взгляд его упал, да на фигуру, во тьме ночной скрытую. Незнакомец, высокий, в плаще дорожном да темном, под взглядом его изумленным из окна на пол спрыгнул, во весь рост свой исполинский выпрямляясь – и когда свет от свечи на лицо ему упал, обмер Тино, дар речи своей потеряв – того увидев, появление чьё издавна лишь гроз да несчастий предвестием было. – Наконец-то. Скольких трудов стоило мне понять, в каком доме ты на постой расположен. Но Тино… не бойся теперь ничего, - выдохнул дух государства Российского; во взгляде его огонёк горячечный плясал. Шагнул Иван к нему, руку протягивая – да улыбкой лучезарной сверкнув. – Уж ничто более спасти тебя мне помешать не в силах. 1) …престол племяннику отдав, что ради страсти своей взбалмошной державу Российскую едва лакеем короля того не сделал – с трудом представляю, чтобы кто-нибудь не догадался, но речь идёт о Петре III, который известен тем, что вернул завоеванные в Семилетней войне земли Пруссии просто благодаря фанбойству по Фридриху Великому. 2) …Впечатленье сие художники да поэты придворные, словно статую, одами да картинами каждый на свой лад воздвигали – просвещенные абсолютисты Европы (к коим относилась и Екатерина II) придавали огромное значение средствам самопрославления с помощью произведений искусства. Есть такой плафон, написанный для Большого зала Екатерининского дворца в Царском Селе, «Апофеоз царствования Екатерины II». Написан он в 1767 году, то есть тогда, когда Екатерина ещё ничего особо не успела сделать, но зато как она там изображена! https://runivers.ru/upload/iblock/0e4/Apotheosis.jpg 3) Густав, король молодой да блистательный, шумных торжеств не чуждый, шквал оваций в Париже сорвал, стоило лишь в столицу роскошную шаг ступить – ходячая гей-катастрофа шведский король, как и Екатерина, представитель просвещенного абсолютизма, враг кофе, женщин и России (как его восхитительно назвали здесь: https://diletant.media/articles/45145342/). В годы его правления были основаны Королевская опера и Королевский театр (всё это – после длительной поездки по Франции и Италии для ознакомления с самыми передовыми образцами театрального дела). При всей эксцентричности, Густав умел производить впечатление – прямо как во французском дворе в 1771 году, накануне своего воцарения: он завел себе друзей среди философов-просветителей и завсегдатаев салонов, удостаивался фейерверков в свою честь в Версале. А ещё он хотел доказать вредность кофе и приказал провести эксперимент на близнецах: один близнец должен был до конца жизни пить по утрам кофе, а другой – чай, и надо было дождаться, пока кто-то из них первым не умрет, но пока близнецы распивали кофе-чай, Густава убили. Жалко, что я не умею рисовать, – этот мужик достоин как минимум аниматика, я чувствую от него вайбы Куско из «Похождений императора» и Шрама из «Короля льва». 4) И года не прошло, как переворот в Швеции он произвел – а после послов российских письмом, исполненным любезностей, в дела королевства вмешиваться предостерег – по мнению Густава, доминирующая в риксдаге партия «колпаков» вела политику, которая была направлена на фактическое поглощение Швеции Россией, поэтому произвел государственный переворот (надо отдать ему должное, характером он явно обладал, ведь переворот в Стокгольме был произведен практически в одиночку). 19 августа он у ворот своего дворца распропагандировал караул и во главе его двинулся в сторону риксдага. По пути к маленькой вооружённой группе присоединялись сочувствовавшие королю офицеры, и к зданию риксдага прибыли уже 200 путчистов. Они присягнули на верность королю и арестовали депутатов. На следующий день Густав проехал по Стокгольму под восторженные крики горожан. Затем он уже как самодержавный правитель произнёс тронную речь перед согнанными на эту церемонию депутатами риксдага, обвинив их в недостаточном патриотизме и продажности, и официально распустил парламент. В том же 1772 году был введен Закон о форме правления Швеции (новая конституция), согласно которой верховная власть делилась между королем и парламентом с уклоном в более сильную власть короля (в некоторых статьях Густав назван самодержцем, но до такого самодержавия с парламентом России в тот момент было ещё плыть и плыть). 5) У балтийских вод стальных один из приемов таких состоялся – в городишке Фридрисхгаме, что российским каких-то пару десятков лет назад сделался – противоречия между Россией и Швецией обсуждались (но отнюдь не разрешались) на «свиданиях любезнейших родственников», на которых шведский король время от времени продолжал уверять, что остается другом России и преданным младшим родственником великой императрицы, и на которых все друг друга страшно бесили. Вообще встреч было несколько, но я объединила их в одну (во Фридрихсгаме в 1783 году), так-то Густав уговаривал Екатерину не вмешиваться при нападении на Данию ещё в 1777 (https://www.kommersant.ru/doc/5060298). 6) Я весьма благодарен, что ради встречи с королем моим императрица Екатерина столицу покинула да в путь длинный отправилась – после встречи во Фридрихсгаме Густав III решил, что дипломатическая победа на его стороне. Он продемонстрировал всей Европе, насколько близок к Екатерине II. Ведь ради встречи с ним императрица поехала в Финляндию, а это значило, что враждебные России державы захотят заплатить ему побольше, чтобы разрушить русско-шведский союз. 7) Ходят слухи – не иначе языки злые тому виной – что сходство то и на пристрастье к полу мужскому не кончается – ещё до воцарения Густав был полностью равнодушен к женскому полу. Он окружил себя сонмом симпатичных фаворитов, выполнявших при его дворе все обязанности. В 1766 году он по настоянию отца женился на датской принцессе Софии Магдалене, но своей обязанностью продолжить династию явно пренебрегал. В спальню к своей супруге Густав в первый раз зашёл лишь в 1775 году, на десятый год брака. Министр юстиции Энгестрём возмущался, что король распространил в Швеции «грех мужеложства, который до сей поры был почти неизвестен в этих краях» (забавно читать это сейчас). Хэдканоню, что Бервальд на примере Густава (а также после того, как в 18 веке влияние французского двора и его нравов стало определяющим) понял кое-что про себя самого. 8) Боюсь, не мой монарх описанию сему соответствует, о любви к мужскому полу чрезмерной – опять же, не думаю, что кто-то не догадался, но слава о любвеобильности Екатерины II ходила ещё при жизни (чем охотно пользовались в антироссийской пропаганде – чекните историю с конем). 9) …чтобы Бервальд, да его победить рассчитывал, его, что Порту Оттоманскую на море Южном сокрушил, пред кем Речь Посполитая, а точнее жалкий огрызок её, трепетала – к этому моменту уже завершена русско-турецкая война 1768-1774 и присоединено Крымское ханство (1783), а также состоялся первый раздел Речи Посполитой (1772). 10) Помнится, четверть века назад, как с Пруссией мы воевали, войска мои осаду пруссаков со Штральзунда снимали, где вы, между прочим, заперты были – речь идет об участии Швеции в Семилетней войне (1756-1763) на стороне России, Австрии и Франции. В начавшейся войне Швеция усмотрела шанс на возвращение своих померанских владений. Несмотря на проигранную войну против России в 1741-1743, никаких комплексных мер по усилению армии предпринято не было, шведских солдат отправили воевать против Фридриха Великого неважно подготовленными. Вскоре после начала кампании прусские войска заперли шведов в Штральзунде. В следующем году блокада была снята подошедшими русскими войсками. Наверное, чувствовали себя при этом шведы довольно неловко. 11) Предлагал мне за это Густав Финляндию – летом 1775 года Густав предпринял длительное путешествие по Финляндии. Успех этой популистской акции превзошел все ожидания, укрепив репутацию государя как истинного друга Финляндии. Именно в Финляндии были построены три из четырех основанных за время его правления городов (Тампере, Куопио, Каскинен). Впоследствии Густав III посещал Финляндию чаще, чем кто-либо из его предшественников, и, по утверждениям современников, даже выучил несколько любезных фраз на финском языке. Однако истинное его отношение к восточной половине королевства было весьма прагматичным. В начале 1880-х годов король разработал тайный план отвоевания Норвегии у Дании, по которому он предлагал России Финляндию в обмен на поддержку шведской экспансии в западном направлении. Это предложение стояло на повестке дня в 1783, во время пышной встречи короля со своей кузиной Екатериной Великой, состоявшейся во Фридрихсгаме. Однако императрица отвергла его предложение, так как её не интересовали ни Финляндия, ни укрепление естественных границ шведского королевства. 12) Да и край сей, - Екатерина рукой повела, на темень лесную указывая, будто светом дневным залитую. – Столь хорош, что мог бы служить местом ссылки – это фраза из её реального письма 🤡 Она вообще довольно открыто демонстрировала свою, скажем так, НЕЗАИНТЕРЕСОВАННОСТЬ в Финляндии: когда в 1788 шведы атаковали тогда российскую приграничную крепость Нейшлот, императрица писала Григорию Потёмкину: «По двудневной стрельбе на Нейшлот шведы пошли грабить Нейшлотский уезд. Я у тебя спрашиваю, что там грабить можно?» 🙈🙈🙈🙈. И вообще, вот знаете, в фандоме есть такой шаблонный образ России как чела, которого просто хлебом не корми, дай захватить Восточную Европу (ну и как бы понятно, чем такой образ вызван, да…), в том числе и Финляндию, но весь 18 век – это просто последовательная цепочка случаев, когда российские монархи всем своим поведением показывали, как Финляндия им нафиг не сдалась: сначала Петр оккупировал её, чтобы тупо выменять на другие земли, потом Елизавета кинула финнов через колено, дальше Екатерина… не выражала энтузиазма, и вообще, насколько я помню, в 1809 Александр решился на присоединение, потому что «ну а почему бы и нет, войска всё равно уже здесь стоят, земелькой больше, земелькой меньше». Это прям… ломает устоявшийся образ, приходится «перевешивать» всё на персонажа и его личные чувства. 13) Могущество России, столь внезапно на юге возросшее, костью в горле уж не только империи Османской стояло – в Пруссии войска двинуть раздумывали, возмездьем c острова туманного гонимые. Подмога колониям восставшим, что независимость боем обрели, пропасть меж ним с Артуром разверзла – знал Иван, что расплаты жажда в очах союзника его недавнего таилась – я чувствую себя немного неловко, когда сейчас сижу и пишу сноски, потому что тут вроде как и писать-то нечего: все мотивации расписаны в самом тексте (я уже бросила пытаться не превращать свои фики в учебники истории). Так что посоветую вам посмотреть вот эту лекцию: https://www.youtube.com/watch?v=14o2lsNpuWE&t=7261s Лектор очень театрален, дает много деталей относительно боевых действий и процессов принятия внешнеполитических решений при русском (и не только) дворе. Только поставьте на скорость х2, а то вещает Кипнис крайне мееееееедлееееееннооо. 14) Георг Магнус Спренгпортен – величайшая честь для меня в город сей великолепнейший прибыть да с легендарным воплощеньем империи встретиться – мне много хочется написать про этого человека, но… я не буду, потому что это будет спойлер (да, спойлер по историческому фандому звучит как «а ты знаешь, что в конце Христа распяли??», но тем не менее). Скажу лишь только, что он стал первым генерал-губернатором Великого княжества Финляндского в составе Российской империи. 15) …Да лишь не шведы на силу его посягнуть решили – а Порта Оттоманская – опять же, всё написано в самом фике, но если кто-то не понял, речь о русско-турецкой войне 1787-1791 годов. 16) Кинбурн отстояв да Очаков от десанта турецкого очистив, заручились они поддержкой империи Римской – и отбыл наконец Иван в Петербург, армию на попеченье Потемкина да Суворова оставив – здесь я позволила себе небольшую намеренную путаницу с хронологией, поскольку бои в Днепро-Бугском лимане происходили в июне 1788 года, а в июне напали же шведы, но Иван не мог находиться в двух местах одновременно, поэтому я «сдвинула» Кинбурн и Очаков чуть-чуть назад… Надеюсь, вы простите мне такую творческую вольность. 17) …да лишь донесенья о флоте шведском в Свеаборге покою не давали – о флоте, что на Петербург готов был двигаться; да вести, что некому с моря столицу защищать – шведы придумали блицкриг до того, как это стало мейнстримом; то, что дальше описано – Гогландское сражение в июле 1788 года, сорвавшее шведский план молниеносного захвата Петербурга. Шведский флот совершил несколько стратегических ошибок: первой было нападение на Россию, не дожидаясь ухода эскадры адмирала Грейга в Средиземное море, второй – бездействие флота, когда он в конце июня прибыл в Свеаборг. Это дало русским время спешно завершить комплектование и вооружение флота, Грейг успел даже выполнить несколько практических учений в Финском заливе для обучения команд, среди которых было много рекрутов без опыта морских походов. Кстати, это Иван, когда на юге с 1787 идёт война с турками, а тут ещё шведский флот прет на Петербург: https://memi.klev.club/uploads/posts/2024-12/memi-klev-club-rlfr-p-memi-kotik-s-pistoletom-1.jpg 18) Йохан Андерс Егерхорн, друг мой старинный… да финляндский офицер – Егерхорн был одним из важнейших участников Аньяльского союза: политической группы офицеров шведской армии, выступившая в 1788 году против короля Густава III. 12 августа 1788 года в местечке Аньяла они составили «Декларацию аньяльских конфедератов», или «Условия финляндской армии», в которых требовали от короля прекратить начатую им без согласования с сословиями войну с Россией, вступить с ней в переговоры о мире и вернуться к конституционному правлению, существовавшему до абсолютистского переворота. Дальнейшие подробности, объяснение, откуда Егерхорн мог быть знаком со Спренгпортеном, и вопрос о том, насколько финское общество было готово перейти под власть России, я пока не изложу во избежание спойлеров. 19) Декларацию, где, помимо прочего, желаете вы земли, по миру Абоскому России отошедшие, обратно с герцогством Финляндским соединить? – да, офицеры предложили России мир на основе национальных границ, существовавших до заключения Абоского мира. Не очень понимаю, на что они рассчитывали здесь.