Сказ о вражде и верности

1741-1742 Царь его последний да первый император дух спустя треть века испустил – да только словно десять жизней Иван прожил за треть века те: уж и не помнил он, когда перемены творились столь великие. Вошел он в век сумрачным царством, в глуши лесной затерянным да от морей отодвинутым, на кое вся Европа свысока взирала – и двух десятков лет хватило, чтобы державою всесильной сделаться, что Балтику флотом своим властно бороздила. Выросла из напряженья Петра махина государственная, стройная да на принципах разума выстроенная – да науки с культурой оживленье, до того невиданное. Не покидало убежденье его, что страница новая в жизни его открылась – и что свершенья великие ждали его впереди. (Боль, от которой до сих пор ночами просыпался он, да судороги в теле – от того отмахивался Иван. Разве могло сие в сравненье с могуществом военным значение иметь?) Наследство богатое Пётр оставил после себя, да лишь о преемнике забыл – и череда лиц сменялась перед ивановым взором, гвардией на престол возведённых. Пигмеи сущие, не чета исполину северному, что даже покойный тень великую фигурою своей отбрасывал – но не его потомки на престоле восседали теперь, а кровь брата его, уж более немцы, чем русские, душою. Теми же немцами двор был наводнён, и шёпот гневный по Петербургу, словно круги от дождевых капель по водной глади Невы, расходился – и не стих шепот тот, даже когда пушки шведские вновь на границе карельской его загремели. Но не в пример войнам минувшим, нападенье то, что сосед его северный ныне устроил, не в страх перед силой грозной, а в недоуменье Ивана ввергало – а порой и в громогласный хохот. После Карла, юнца заносчивого, уж больше не повелевали короли шведские, как властелины земли своей – лишь тенью блёклой сидели они при риксдаге, где знать днями да ночами в склоках пустых горло рвала. И хоть правленье тираническое не грозила больше соседу его северному, всё ж не в силах была держава его величие прежнее обрести, хоть и знал Иван, что память о славе былой бессильный гнев в Бервальде распаляла. И дворянства разлад лишь сильней в пучину бесславия его погружал: превратились карманы депутатов его в колодец бездонный, что златом своим посланники европейские стремились засыпать. Монеты французские да тоска по могуществу громовому – вот что корнем войны сей являлось; всё, за что Пётр двадцать лет кровь (иванову) проливал, наскоком вернуть они силились, на слабость России из-за переворотов беспрестанных уповая, а ежели удача улыбнётся им – берега моря Белого пределом мечтаний их были. Да лишь планы их, словно карточный домик, рассыпались, когда Турция с Францией плечом к плечу встать с ними не пожелали, а войска русские крепости финские занимать начали, шведов в бегство обращая. Тех шведов, дворянство чьё о Белом море грезило. Пока оппозиция их бокалы с шампанским радостно поднимала, за пораженье противников своих в риксдаге салютуя, да престолу российскому тайно предлагала Финляндию забрать, дабы партию недругов окончательно опозорить (взял посланье то Иван, до лучших времён его припрятав), партия власти, что войну ту развязала, спешно положенье своё поправить стремилась, – при дворе российском интриги свои плетя. Обратилось вниманье их на дочь петрову, Елизавету, что красотой своей взоры к себе приковывала да семейством императорским от власти была удалена. На золото ей не скупились они, кое она гвардии на подарки тратила. И за помощь сию лишь пустяк сущий требовался – земли, что батюшка её от королевства шведского отторг, «хозяевам истинным» возвратить. Да славу родителя своего в землю втоптать. Лишь одно огонь опасений Ивана гасило – ни единого обещанья письменного не дала она. Затаилась царевна опальная, подозренья лихие от себя отвести силясь – пока зимней ночью в кирасе гвардейской во дворец не вошла да не воцарилась, ни капли крови родни своей не пролив, лишь в ссылку на север отправив. Празднество в Петербурге разразилось великое, возвращенье эпохи славной предвкушая, воплощеньем коей Елизавета в глазах гвардейцев была, – и вновь просчитались шведы, в сдаче земель петровых на дочь Петра положившись: и двух месяцев после переворота не прошло, как перемирие в лету кануло, а полки русские вновь вглубь Финляндии двинулись, армию расстроенную тесня. Насчет Финляндии свои были у Елизаветы намеренья, что раскрыла она ему, – в самых дерзких мечтаньях Иван о том помыслить не смел. Столького достигнуть сим можно – Бервальда с концами ослабить, соседа мирного на границах получить, а ещё… Начать заново он мог… Восторженный, принял он у владычицы свиток да на север двинулся – волю монаршью на весь край лесной да озёрный огласить – лишь одного найти для того осталось. Мороз трескучий тридцать лет назад пыл войска его остужал – теперь же зелень летняя по краю тому расцвела. Крепости, словно трава подкошенная, к ногам его падали – и ежели раньше каждую пядь земли смертным боем выгрызать приходилось, то теперь города без боя сдавались, стоило войску российскому к ним лишь приблизиться. Жители местные, что подобно львам драться были в силах, больше усердия на удержание войск со львами на знаменах прилагали, чем на сопротивление армии его – слыхал Иван, будто бы один крестьянин даже мост поджег, по которому шведы отступать собрались, дабы сражаться их заставить, как им и должно было – но не помогли меры те отчаянные; и месяцев двух не прошло, как капитуляцию прямо под Гельсингфорсом росчерком пера подтвердили, а войска финские на верность присягнули императрице его. Лишь одно неизменным оставалось – духа земли финской вновь днём с огнём искать пришлось. В Гельсингфорсе, городишке убогом да сплошь из дерева сколоченном, что в прошлый раз от пожарища тушить пришлось, войска его расположились. За порядком следить да бесчинства возможные пресекать – таков приказ ему и всем офицерам от императрицы поступил. Зорко следил Иван, как бы войско его произвол горожанам не чинило – глядели те на драгунов его в мундирах зелёных, окна да двери приоткрыв. Столкновений ждал он, страха да ненависти, что спины бы взглядами жгла – казалось, неизбежно сие после ужаса, тридцать лет назад пережитого (горькое что-то за ребрами его сжалось), но… Ни тревоги, ни злобы не встретил Иван – лишь любопытство сдержанное да раздраженье глухое – да и то последнее… вовсе не на солдат его было направлено. Не могло сие в изумленье его не ввергать. Знал из донесений он, что в начале войны гнев разлился неслыханный, на войско шведское, что едва ноги уносить успевали, да на дворянство корыстное, что на край сей войну да разоренье накликало, жителей на милость захватчиков оставив. Неужто гнев на тех, кто своими считались, на чужих ярость превзошел?.. К тому же… Не мог не знать Иван, что вести по земле финской разносились – вести о манифесте императорском, что в ошеломленье народ местный привел – и вместе с тем и семена идей в сердцах посеял, до тех пор едва ли мыслимых, но впервые за столетия долгие расцветать начинающих. Что же скажет он, когда… Надежда в сердце его затрепетала – может ли статься, что ненависть, пламенем душу его сожравшая, поумерилась слегка?.. Так думал Иван, по одной из улиц Гельсингфорса шагая, когда вдруг услышал он окрик командира своего, ирландца Ласси – но ещё раньше вопли знакомые уши его сотрясли. - Senkin paskiaiset! Raakalaiset! Yrittätääkin koskea kansaani niin…* Но стоило развернуться Ивану да духа земли финской, с руками, за спиной связанными, в мундире, грязном да окровавленном, увидать – как тотчас замолк он, во все глаза на него уставившись – и увидал наконец Иван глаза те, где бездна ужаса развезлась. Солдатам, приведшим его, за локти вздернуть его пришлось, дабы на улицу мощёную не повалился он из-за коленей подкосившихся – сердце Ивана стуком зашлось; чувств вихрь в груди взметнулся: разочарованье, что за тридцать лет и не думала ненависть его затухать; да радость искрящая, невесть откуда вспыхнувшая… - Чуть не упустили мы его – ещё немного, и прочь бы он удрал, - Ласси произнёс, сверху вниз на коне взирая, пока Иван широкими шагами навстречу им шел, взглядом в Тино впившись. – Хотел я его о судьбе его новой уведомить, да только всю дорогу сюда отчего-то орал так, будто режут его. Решили к тебе его отвести – уж ты-то точно знаешь, как с ним совладать. - Знаю, ваше превосходительство – благо, опыт имеется. Стоило ему за локоть Тино взяться, да за собой его потащить – к строенью ближайшему, к таверне, со столами на веранде открытой – как словно пружина разжалась в духе земли финской, да задергался он и затрясся, вновь криками своими воздух сотрясая. - Vihaan sinua! Pirun paskiainen, huku suohon, hiton ryssä! Upotan sinut sinne itse!** - Да хорош орать, уймись ты уже! Тино с грохотом на стол был уложен, так, что виском о древесину шершавую приложился – хваткой стальной в волосы ему вцепились, к доскам прижав. Ужас по венам разнёсся: обездвижили его, воли напрочь лишив (ненавидел он чувство сие, что всё чаще с головой его захватывало...), и уж к худшему Тино готовился, когда ощутил вдруг возню около запястий своих связанных – а через мгновение спали путы его, руки ему освобождая. Сел Иван напротив него, взглядом ошарашенным провожаемый. - Зачем… зачем ты… - Зачем верёвки снял? – вперёд Иван подался, вид уверенный принимая да руки в замок складывая. – А чего опасаться мне от тебя? Что в лес удерёшь? Вперёд – не сейчас, так позже люди мои тебя найдут. Или что за шведами кинешься, войска вернуть требуя? После того как удрали они, а армия твоя уж императрице моей присягнула?.. Садись лучше за стол – есть мне, что сказать тебе о судьбе твоей дальнейшей. Несколько мгновений прошло в колебаниях – вид был у Тино такой, будто то ли броситься прочь готов он, то ли стол на Ивана опрокинуть – но через время, раздумьем звенящим наполненное, всё же опустился Тино на скамью – гнев подавленный в очах его пылал. Выдохнул Иван мысленно. Теперь и впрямь расслабиться было можно, а не только вид принять – блеф его сработал. Вспышка гнева, впрочем, удивила его – продолжал Тино волком на него глядеть исподлобья. - Можно подумать, есть о чём нам с тобою разговоры вести. - О, вот увидишь, найдется у меня, чем тебя изумить. Слыхал ли ты о манифесте, что императрица моя издала? Взглядом Тино ему отвечал, враждебным да хмурым. - Попробуй не услышь, ежели по всей стране моей твоими стараниями уже каждая собака листовку прочитать успела. То, что в обмен на повиновенье императрица твоя сёла да города обещает в пепелище не обращать – то и так мне известно давно; так что нет мне нужды в посулы твои вчитываться. - Всё ж советую до конца прочесть его, — не знал Тино о предложенье императрицы щедром – иначе отчего ещё враждебность такая горела в очах его, от ярости тридцатилетней давности неотличимая? Вот единственная тому разгадка. Знал бы, совсем по-другому бы встретил его; едва удерживался Иван, чтобы ухмылка торжествующая раньше положенного на губах его не расцвела. Повернулся он да свиток из сумки наплечной стал доставать – сколько недель сей минуты он ждал… – Уверен, сюрприз приятный… - Думаешь, столь глуп я, чтобы на обман твой повестись? Так и застыл Иван со свитком протянутым. Улыбка, словно смолой приклеенная, на губах его застыла. - …Обман мой? Тино фыркнул, руки на груди скрещивая. Очи его по-прежнему молнии метали. - «Ежели княжество Финляндское пожелает освободиться от владычества Швеции… то мы им для защиты учреждений их усердно войском помогать будем, посылая его им и в прочих их просьбах», - глаза закатив, на память тот процитировал, голосом издевательским передразнивая. – Думаешь, настолько глуп я, что в бредни сии поверю? Будто свободу с защитой ты сулить мне можешь? Кто-кто, а ты? Сузил глаза Иван да воздух из носа выпустил. Боль под рёбрами, словно рана незажившая, его кольнула. - Скажи на милость, отчего ж народ твой столь благосклонно к войскам моим отнёсся – да к предложеньям, в манифесте сём изложенным? Когда на землю мы ступили, едва ль сопротивленье встретили – и не смей отнекиваться, сам я слышал не раз, как люди твои шведов бранью осыпали, что на произвол судьбы тебя бросили, - лишь усилием колоссальным подавил Иван порыв его в споре их упомянуть, того, кто, как и властью его облечённые, водами залива Ботнического от армии вражеской был защищён – в отличье от подопечного своего. – Не увидел я враждебности в людях твоих. Отчего ж так неприветлив ты со мною? Хоть тень боли на лице Тино отразилась, когда о шведах Иван упомянул (похоже, уж не скрывал он мыслей сих от себя – после отступленья их столь бесславного), вновь выпрямился он, открыто в лицо Ивану глядя. - У рода людского память всегда короткая была. Многие из них ужасов, что ты тридцать лет назад на землю мою принёс, даже не застали – чего уж про времена прошедшие говорить! Но со мной не пройдёт у тебя этот трюк. Я всегда о натуре свирепой твоей помнить буду, что каждый раз, в конце концов, верх берёт… Руки его против воли в кулак сжались – сказанное Тино, словно кинжал, глубоко в душе что-то ранило, разум его красным от гнева заволокло – и от обиды; как несправедливы были слова его, как мучительны… - И много ли ты на пути сюда проявлений натуры моей свирепой видывал? Много ли бесчинств да разорений? Не слабовато ли для варвара неисправимого? - Если сейчас в узде убийц своих ты держишь, это не значит, что в любой момент не начнут они… Вдруг в лице Тино изменился – ненависть схлынула разом, а в глазах ужас животный заплескался. Бросил он взгляд в сторону – голову Иван повернул, в замешательстве, что же в духа земли финской страх столь великий вселить могло. Неподалёку от них четверо солдат русских шли, к их таверне направляясь, подвыпившие явно; хохот их на всю улицу разносился – но вовсе не вид их на Тино ужас навёл. Мальчик лет восьми по улице бежал, весело мяч по брусчатке пиная, да ничего вокруг себя кроме мяча того не видя и не слыша – даже окрики матери, что мчалась за ним, да угнаться не успевала. И как только осознал Иван, что произойдёт сейчас – в то же мгновенье со всей скорости мальчонка в солдата врезался – да на землю упал, озираясь растерянно – а когда взор свой на солдат поднял, задрожал, словно зайчишка, в угол загнанный. Затихло всё разом, казалось, сам город движенье остановил – солдаты к мальчику головы повернули, а мать его, ладони к лицу приложив, шелохнуться не смела. Тино дышал, громко да прерывисто, с места своего поднимаясь, – казалось, готов он был броситься, один против четырех, ежели хоть пальцем они его… - Эй, малец. Это твоё? – один из солдат тишину звенящую нарушил вдруг, мяч откатившийся к мальчишке ногой подвигая. Взгляд он на него бросил, затем в руки взял, да встал осторожно, всё ещё с солдат глаз не спуская – пока не подбежала мать его, да за руку не дёрнула, собой его от солдат закрывая. Сказала она им что-то – что по тону на извиненье было похоже – да отошла поспешно, мальчонку своего за неосторожность встревоженно браня – а солдаты, рассмеявшись случаю сему, к цели своей двинулись – заскрипели дверцы тяжкие, и скрылись внутри таверны они; темнота хохот их заглушила. Тино, руки чьи дрожать продолжали, от облегченья выдохнул да на скамью обратно опустился, лицо руками закрывая. Минуту Иван молча его разглядывал – пока напряженье в воздухе летнем вокруг них рассеивалось. - Сдаётся мне… Не так уж тягостно господство моё может быть. Опустил Тино ладони, взглядом его прожигая. Но и половины злобы прежней во взгляде том уже не было – лишь раздраженье глухое. - Один раз не говорит ни о чём. К тому же… известно мне, на что способен ты. И из памяти моей это просто так не сотрется. А в то, что изменишься ты… один раз уж поверил я – и надежды мои кровью большой обернулись. Не попадусь я на это больше. - Почему? Потому что я дикарь да варвар, на разрушения лишь способный? – назад Иван подался да руки на груди скрестил. Но и следа яда в голосе его не осталось. – Это тебе в той стороне про меня сказали? – кивком головы он к берегу указал; явно землю, что за заливом лежала, подразумевая. - А что, если и так? - А ещё, возможно, говорили они, что никогда не бросят тебя – да от любой напасти защитят. После слов сих совсем Тино поник – да взгляд отвёл мрачный да затравленный. Печаль сердце Ивана охватила при виде сём – подался вперёд он, пальцами по столу барабаня – слова нужные в уме подбирая. - Думаю, обоим очевидно нам, что могущество шведское – дело прошедшее. По крайней мере, в момент настоящий. И что столкновенья между государствами нашими лишь страданья твои умножают – войны развязывая, не в силах он… они людей твоих защитить. Очи цвета голубики вновь взгляд измученный к нему устремили – но не спорил Тино с ним, лишь смотрел, слов дальнейших его выжидая. - Не могу сказать, что… горд я тем, что тридцать лет назад на земле твоей творилось, - пальцы Иван в замок сцепил; да почувствовал, как кровь к скулам отчего-то прилила. – Но с тех пор… подход государства моего… к соседству нашему изменился. Поэтому, скажу открыто, так возликовал я, узнав, что императрица моя хочет королевство вольное из тебя сделать – что к империи Российской дружественно было бы. Мне, признаться… не по нутру с тобою не в ладах жить да кровь твою проливать – напротив, был бы рад я граничить с соседом добрым. Не мог не видеть Иван, как в изумлении дух земли финской глаза распахнул, сожаления, даже столь смутного, услышать явно не ожидая. Нечто тёплое за рёбрами Ивана разгорелось, когда увидал он, что сквозь стену ненависти пробиться ему удалось – сие смелости ему придало. - Войска мои всё дальше на север продвигаются, вскоре утратят шведы контроль над землёю твоей. И мы оба сие во благо себе можем обернуть. Что до меня, то опасность на границе моей северной навсегда в прошлое уйдёт – а ты от кровопролития, против воли твоей устроенного, страдать прекратишь, - руку Иван Тино протянул, жестом сим будто в будущность новую провести его предлагая. – Так что скажешь, Тино? Надеюсь, что понравится тебе предложенье моё – столь же сильно, как и мне. Сердце его о рёбра стучало – и казалось, слышен стук тот был на весь город, в тишине, меж ними воцарившейся. Октябрь 1742 года. Когда разузнать пытался Иван, что сам дух земли финской о возможности сей думает – о том, чтобы страной суверенной сделаться да чтобы со Швецией узы прервать вековые, – мрачнел Тино да молчал. И хоть и отвечал он, что короне шведской на верность присягал и клятвы свои блюсти собирается, всё же не вспыхивал яростью, что ещё полвека назад разгореться готова была – и добавлял к тому же, что для решения вопроса сего волю народа послушать следовало. Новости о ландтага созыве волнение в нём всколыхнули. Разница Або с Гельсингфорсом сразу в глаза бросилась, стоило Ивану лишь в город прибыть – столица герцогства Финляндского, с крепостным ядром своим, соборами да строениями каменными украшена была, средь которых здание Академии Королевской с башней астрономической высилось. Город сей, что на берегу западном герцогства лежал, словно нитью со Стокгольмом через острова соединён был – нить сию здесь же разорвать предстояло. …Во всяком случае на то Иван надеялся. В октябрьский день дождливый, в здании ратуши сейм тот открывался – со всей страны делегаты съехались, не только лишь знатью представленные; средь баронов да викариев, что на скамьях в зале рассаживались, крестьян в простых платьях изрядная доля была (что занятным Иван посчитал). И хоть в окне ливень барабанил да тучами небо заволокло, атмосфера в зале иная царила – депутаты оживлённо друг с другом разговоры вели, тут и там окрики вспыхивали – и не мог не заметить Иван, как тень беспокойства на лицо Тино легла, что рядом с ним на кафедре стоял, и как тот, втайне от себя даже, манжеты на рукавах своих пальцами потирал, зал взглядом окидывая. - Волнуешься? – Иван полюбопытствовал; за те месяцы, что в Финляндии он провёл, мало любезности дух земли финской к нему проявлял; но всё ж прекратил тот на Ивана волком глядеть да словно бой принять готовиться, только лишь завидев его. Вопрос выдернул Тино из мыслей его – вздрогнул он слегка да на Ивана взгляд распахнутый перевёл; нахмурился затем, руки за спину торопливо заложив да вновь на зал глаза переведя. - Не то чтобы. Просто… нечасто подобные собрания на земле моей происходят. - Понимаю, - улыбнулся Иван ему, холодности будто бы не заметив. – Да и независимость не каждый день обретаешь, так ведь? Неудивительно, что взволнован ты. Вольным в решениях своих быть – ноша тяжелая, что как бремя порой ощущается. Но на радость тебе, можешь ты всегда на помощь мою… - Не решили мы ещё ничего, чтоб ты так лихо о помощи здесь рассуждал, - отрезал Тино, взглядом суровым на улыбку иванову отвечая. - Возможно. Но воодушевленье депутатов твоих надежду мне внушает. Не ответил Тино ничего – лишь взгляд в зал вновь направил.

***

Месяцы следующие в спорах жарких прошли. С каждой неделей всё чётче сословия черты будущности своей обрисовывали – да всё бойчее обсуждения шли. Тино, сперва наблюдавший лишь (на кафедре он с Иваном восседал, рядом с офицерством российским, что оккупацией земель заведовало да кому депутаты решения свои предоставляли), вскоре в споры включился – да так увлечённо, что от одного лишь взгляда на него на душе теплело. Тарифы, налоги да самоуправленье обсудив (на что большая часть времени да споров ушла), пошли они дальше в пожеланьях своих – да учреждать осмелились то, о чем раньше лишь мечтать могли. Приняли решение они, чтобы в управленье чиновники исключительно из Финляндии заседать могли; но словно того мало было, неслыханное новшество – язык финский в бумагах официальных использовать – теперь допускалось. Клубок недоверия в душе Тино радостью осторожной распустился, что с каждым постановлением новым воодушевлением искренним обращалась – так удивительно смотреть было, как примеряет он на себя роль свою новую, о коей едва ли думал до поры сей. За рёбрами от сего трепетало что-то – и уж поддался Иван фантазиям сладостным о будущем их совместном (как соседей дружественных, ну а дальше…), да лицо Бервальда, гневом бессильным охваченное, представлял – и как медово на душе становилось, что ничего с положеньем своим обреченным уж никогда он сделать не сможет. О переговорах мирных, что одновременно со Швецией велись, Иван и думать позабыл, дипломатам всё доверив, – настолько отрадно было мыслям сим предаваться да за Тино наблюдать, кто, кроме как у Бервальда в услужении находиться, жизни другой не знал – и наконец едва-едва начинал иное распробовать – и так приятно в сердце щемило оттого, что именно он, Иван, тому причиной был. К тому же, не сторонился его Тино более – но охотно проекты, ландтагом составленные, с ним заверял, даже о деталях порой советуясь. Успеха большего сего предприятия Иван и представить не мог. Наконец, пустяки сущие остались – короля для страны его новой избрать. Ландтаг гудел, словно улей, полный пчёл беспокойных. Несколько фамилий монаршьих на обсуждение взято было – ни на одной депутаты сойтись не могли. - Если уж с империей Российской в согласии жить мы вознамерились, то надобно такого короля на трон возвести, чтобы согласие то обеспечить мог, - громогласно человек на скамье верхней объявил наконец (в одеждах расшитых; барон, стало быть). – А посему предлагаю я Карла Петера Ульриха, герцога Голштинского. Зал вновь загудел – с новой силой депутаты всполошились. - Карла Петера? Что Елизавете Петровне племянником приходится? - Мысль хорошая! Молод он совсем, да из рода знатного… - Не хуже других королевств при монархе таком будем! Всё больше согласия в гуле том звучало – казалось, все кандидатурой сей довольны остались. Лишь несколько голосов скептичных оставалось – и средь них… - Извините, - робко Тино руку поднял. Весь ландтаг обернулся на него взоры устремил – нечасто дух земли финской столь открыто слово брать решался. На лице его, вместе с радостью, сомненье отразилось. – Нравится мне предложение Карла Петера королём нашим провозгласить – все условия для того у герцога есть… Да только знаю я, что, помимо императрицы Елизаветы, родственником он королю шведскому Фредерику приходится, что бездетен до сих пор – и что сословия шведские как наследника возможного видят его. Не случится ли, что конфликт на почве сей вырастет?.. Мгновения молчал сейм – но затем выкрики гневные да задорные тут и там раздались: - Ежели так сильно Карла Петера они в наследники хотят, так чего ж в Стокгольм ещё его не увезли? - Нас на произвол судьбы оставили, а мы о сохранности династии их беспокойся? Ну уж нет! - Значит, скажем, чтобы права свои на корону шведскую денонсировал! - Пусть другого короля ищут себе! Не убудет с них! Чем дальше обсужденье шло, тем громче крики «Карла Петера на трон!» да «Покажем им!» раздавались – давно так не веселился Иван, вспоминая, какой ещё монарх тем похвастаться мог, что другому царству назло на престол возведён был. На лице Тино сомнений не осталось, азарта искры в глазах вспыхнули – что лишь ярче разгорелись, когда почти единогласно ландтаг герцога Голштинского на престол избрал – престол, что лишь в умах присутствующих пока наличествовал. Повернулся Тино к Ивану с глазами горящими: - Мы прошение императрице Елизавете составим, чтобы желание наше Карла Петера Ульриха королем сделать поддержала. Не воспротивится ли она сему? Бросил Иван не офицеров своих взгляд, что головой на вопрос духа земли финской покачали и плечами пожали – да тем же самым ему ответил: - Не могу придумать, отчего против государыня будет. И улыбка на лице Тино расцвела столь искристая, что почувствовал Иван, как кровь в лицо бросилась – и как мурашки от хребта до кончиков волос разнеслись. Отвернулся Иван поспешно. Благо, к депутатам Тино взор обратил – а не то заметил бы ещё. - Тогда, стало быть, за малым дело осталось – лишь решения наши в документе изложить да делегацию в Петербург отправить! Загудел вновь зал, и в гуле том удовлетворенье от работы своей многомесячной слышалось. Приблизился Тино к депутатам, чтоб в составлении списка участие принимать – а Иван едва ли глазам своим верил: неужто действительно происходит это с ним? Неужто до воплощенья стремленья его давнего в жизнь лишь пара шагов осталась? Неужто сумел он Тино на сторону свою… Двери в зал распахнулись с грохотом, взоры присутствующих на себя обратив. Офицер в форме российской к кафедре прошествовал да представителям администрации что-то тихо шепнул, свиток из сумки наплечной достав. Достаточно близко Иван находился, чтобы слова некие расслышать: «с королевством Шведским договорились…», «по реке граница»… Предчувствие недоброе появилось у него – как внезапно один из офицеров встал да на весь зал огласил: - Сожалею, но вынужден сообщить, что решенье своё императрица Елизавета переменила. Планы создать королевство Финляндское оставила она; по договору со Швецией предварительному владением шведской короны земля ваша остается, а граница меж государствами нашими по реке Кюмени проходить будет… Тишина в ответ на слова сии в зале воцарилась. Чтобы моментально возгласами гневными смениться – но теперь уж гнев депутатов на офицеров российских обрушился. - То есть как это «по договору предварительному»? Нет вам веры более! - Надо же, о дружбе да соседстве так красиво пели, а сами за спиной нашей сговариваются! - Месяцы заседали мы здесь – и впустую всё? Ничем вы шведов не лучше! Выкрики, обвиненья (независимость, что уж воплотилась почти, – как могли обещанное просто взять да из рук вырвать?), брань русская, финская да шведская, депутаты, зал покидающие – абсолютно растерянный, сидел Иван посреди хаоса сего. Свиток он из рук посланца выхватил да в строки всмотрелся, в реальность сего не веря. Граница?.. Но как же манифест императорский, что случилось, почему передумала она?.. Что произошло в Петербурге в отсутствие его, зачем Швеции на уступки идти в положении столь выигрышном, в чём смысл… Поднял голову он да вдруг взгляд второй словил – очей цвета голубики, на него смотрящих – не менее растерянный да молча вопрошающий. Так и глядели они с Тино друг на друга в возмущенья море, что вокруг них бушевало. 1750 Чувство странное испытывал Иван, вдоль границы теперь прохаживаясь. Казалось, всё, как встарь осталось – лишь рубеж меж ним и королевством Шведским чуть западнее подвинулся, едва ль к Гельсингфорсу не подходя. Но покалывание под рёбрами отдавалось в нём теперь, когда вспоминал он те полгода, когда уверен был уже, что земля эта… Если не его, то враждебной ему быть перестанет – и, возможно, в будущем в единую империю с ним сольётся. Впрочем, в некотором смысле мечты его недалече от реальности лежали. С каждым годом всё краше становился Петербург, мостовыми каменными, каналами да соборами величественными расцветая, – дворцы да площади красотой своей воображенье поражали. Не соврал Пётр, провозглашая, что на месте сём болотном Пальмира Северная воздвигнута будет – и не только люди со всей России устремлялись сюда, но и суда, товарами груженые. Суда из королевства Шведского – а точнее, из части его восточной. С каждым годом всё больше кораблей из того же Гельсингфорса прибывало, и чем обширней Петербург по берегам раскидывался, тем скорее баржи в гавани его умножались. Лес, рыба да смола – всё к городу растущему из Финляндии свозилось, столицу государства вражеского ресурсами питая. Всегда удивительным сие находил Иван – ежели во время войн границы кровью орошались, а ненависть людская разум пеленой безумья застилала порой, то стоило стихнуть звону мечей – как тут же торговцы разрыв связями скрепляли, словно рану открытую штопая. Может, поэтому, когда, вдоль залива прохаживаясь, увидал он духа земли финской, сквозь рощу берёзовую на берег речной глядя, не кинулся тот на него, нож в порыве гнева занося, – а лишь взгляд на него бросил: взгляд, теплоты лишённый, но и враждебности. Сидел он, ноги в воду бегущую свесив, на гряде каменной, что реку пересекала – реку, что границей меж ними служила. В два шага широких рядом с ним оказался Иван – на валун присел, ногу в колене согнув и локоть на неё положив – да лицо лучам солнца летнего подставив. - Что делаешь ты здесь? – спросил Тино, голову к нему едва повернув. - По земле своей прогулку совершаю. Удивительные вопросы задаешь, - залив синий пред ним раскинулся, островами большими да мелкими усыпанный. – Могу то же самое спросить я тебя. - Люблю я в тишине на природе побыть, где никто не потревожит меня, - молчание воцарилось меж ними, криками чаек наполненное. Вспомнил Иван то время далёкое, когда север лишь недавно вотчиной его стал – как Бервальда с Тино в Новгороде принимал он, да как дух земли финской в рощах лесных ото всех скрывался, зверят лесных гостинцами угощая. - Ты и твоя любовь к природе – об этом помню я, - нараспев произнёс Иван, воспоминаниям поблёкшим предаваясь. Столько времени утекло с тех пор. – В блаженстве таком и впрямь о тревогах людских забываешь. В суете придворной да в заботах об империи укреплении уж и не помнил Иван, когда на природу в последний раз выбирался – в те края лесные да овражистые, плотью от плоти которых он когда-то был. Но стоило лишь сказать ему о тревогах людских, как одна из тревог таких на ум ему пришла – та, о которой уж несколько лет, с завершенья войны последней, сказать ему хотелось. - О людях говоря, - за голову он руку завёл да затылок почесал, взгляд отводя: будто мало ему было, что Тино и так не смотрел на него. – Прощения я попросить хотел… за то, как та история с манифестом елизаветинским закончилась. Не знакомы мне детали, но… судя по всему, к соглашению с королевством Шведским императрица со временем склонилась – чтобы вражду меж странами нашими не усугублять. Пораженье мягкое Швеции нанести да лишь кусочек земли вместо половины королевства отторгнуть, чтобы государство озлобленное по соседству не получить да короля, Елизавете угодного, на шведский престол посадить, – вот в чём расчет императрицы состоял. И как бы ни возмущался Иван в душе перемене этой, ничего возразить он не мог, даже если бы дозволялось ему, – безупречно сей план интересам империи отвечал, с какой стороны ни посмотри. По крайней мере, тогда казалось так – пока шведы на берегах финских крепость возводить не начали, напротив Гельсингфорса, что Свеаборгом назвалась, – что не могло тревогу командованию флота в Петербурге не внушать. Крепость та натиск русских сдержать была призвана – натиск, что неизбежно последует, покуда Финляндия владением шведским остается. Тино вздохнул тем временем, – воздух из носа сердито выпустив. - Должен был я предвидеть это. Сколько лет себя помню – а великие державы всё время о выгоде своей более всего пекутся, и ежели для выгоды той обещания отринуть надо – так не моргнув глазом они сие сделают, - сильнее дух земли финской назад откинулся; а из слов его яд плохо скрытый сочился. Ощутил Иван, как кровь к щекам прилила да как чувство в груди заклубилось дурное: вспомнил он, как будущее без войн да тревог рисовал он Тино, как настойчиво убеждал его в возможности сей, а теперь… - Нет, мне правда жаль… худо всё вышло, - взял Иван камень да что есть силы в воду швырнул – с плеском громким ко дну он отправился. – Возможно, даже к лучшему – для тебя, в смысле – что Карл Петер твоим королём не стал. Елизавета сделала его наследником своим, и он… чудной, чтоб не сказать больше, - помрачнел Иван, в думы глубокие о будущем уже своём погрузившись; да почти сразу же в настоящее вернулся. – Но всё же, был бы я на месте твоём, ещё не так бы… - Иван, я понимаю, что честен ты был со мною. Такое лицо, как у тебя, когда гонец с вестями пришел – такую оторопь не подстроить. Признанье неожиданное Ивана развернуться заставило – да взгляд изумлённый на Тино бросить. Глядел тот на него глазами серьезными, уголок губ в ухмылке насмешливой едва приподнимая. И не знал Иван, отчего лёгкость невиданную почувствовал вдруг: оттого, что по имени впервые назвали его (без презренья, без «дикаря» да «варвара»), или же оттого, что узнал он наконец, что не держал обиды на него Тино все эти годы, с тех пор как расстались они на ландтаге том злополучном. Словно гора с плеч свалилась у него. - Даже не представляешь ты, как я рад слышать это. Думал я недавно, что даже если сейчас не получилось у нас замысел сей воплотить – возможно, другие императоры мои всё ж на полпути не остановятся. Так что не печалься – ежели всё так же, как сейчас, пойдёт, сможешь ты в конце концов… - Иван, вполне доволен я, что в королевстве Шведском остался. Так и застыл Иван – уж во второй раз словами Тино в изумленье повергнутый. Едва на вершины воспарив, тут же с вершин тех он рухнул, фразу услышав сию. Доволен, что в королевстве Шведском остался?.. И это после всего, что… - Ушам не верю своим... – скрывать чувства свои выше сил его было; воспоминанья – о войне недавней да о воодушевленье, на ландтаге явленном, взор мысленный заполонили его, словно калейдоскоп. – Ты серьезно говоришь мне, что… - Иван… – предостереженье глухое в голосе духа земли финской засквозило, но раздраженье слишком большой волной поднялось, чтобы остановило Ивана сие. - Я просто… поражен, как можешь ты так. После всего, что сделал он тебе – а точнее, после всего, что не сделал – и ещё верным ему оставаться? Два раза против армии моей он тебя бросил – и не говори, что всё равно тебе на это – видел я своими глазами, что не всё равно! – рукой взмахнул он, воздух ей рассекая. - Я не… - Я же сам видел, как радовались люди твои в Або, лишь бы шведов за пояс заткнуть! Да как оппозиция в риксдаге присылала предложенье в Петербург твою землю целиком занять да от королевства отторгнуть, чтобы власть в Швеции к рукам прибрать они могли – да, не смотри на меня так, такое и впрямь случилось! Вернулся ты в королевство Шведское лишь из-за решения императрицы моей, а не силой оружия его! И пока под властью его ты находишься, не прекратятся столкновенья наши, в войны ввергать люди его тебя не перестанут! Отчего ты… - Оттого, что клятву я ему на верность давал! Окрик тот, словно пощечина, над рекой разнёсся – отшатнулся Иван от духа земли финской, глаза распахнув. Тот, разгоряченный, прямо в лицо тот Ивану смотрел – да речью разразился: - Бервальд да короли его сотни лет землёю моей управляли, крепости строили да города возводили! Сотни лет я при дворе стокгольмском жил, и куда Бервальд с войсками ни направлялся – туда и я за ним. Знаю я, как относится он ко мне – и как я к нему, – лицо его вдруг ожесточённей стало. – Знаю я о хаосе, что при дворе его творится, знаю я, что одна из партий выменять меня предлагала – но что я за подданный буду, ежели после всего добра, что мне сделано было, при первых же трудностях возьму да на сторону смотреть стану?! Понимание в сознанье Ивана начало просачиваться. - Ты думаешь, что… - Я думаю, я надеюсь, что со временем преодолеет он бардак в парламенте своём – и что как прежде за меня он держаться сможет. О-он обещал мне. И обещание своё он выполняет – крепость у Гельсингфорса строится, да ещё несколько по границе расставлено будет. И всё будет, как встарь – мне лишь дождаться того остаётся. - Что ж… Понятно теперь. Отвернулся Иван – да лицо в локте спрятал, угрюмый. Уныние, какого он давно не испытывал, на него обрушилось – да мысли, кои он гнал от себя уж несколько веков. Могло ли статься так, что стремленья его безнадежны с самого начала были, сколько бы ни бился он? И сколько бы силы за ним не стояло, сколько бы мощи военной да государственной, было нечто у Бервальда, с чем он тягаться не мог – века, с Тино проведённые, близость да тепло воспоминаний совместных? И как бы ни старался он, так и останется он для Тино чужаком да угрозой вечной с востока?.. Так больно стало от сего, что хоть вой. Вдруг шевеление Иван рядом почувствовал – да к Тино голову повернул. Подтянул Тино колени к себе, руки на них положив – да лицо за руками теми спрятав, что лишь глаза выглядывали. И взгляд столь горький в глазах его стоял, что лишь от него одного мысли ивановы теченье переменили. Верность его тем была, что Ивана в трепет повергало – и не переставал мечтать он, чтобы на него чувство силы такой было обращено. Но то, что ранее силы духу земли финской давало, теперь слабостью да горем обернулось, – за надежды пустые да мучительные цепляться заставляя. Ушло уныние, сочувствию уступив. Сколько боли ещё испытает Тино, прежде чем действительность сможет принять?.. - А ты не думал, что… Та часть риксдага, что обменять тебя хотела – разве не частичка Бервальда они?.. – произнёс Иван тихо, не с нежностью едва ли. Почти ненавидел себя он слова сказанные – но не уберег бы он Тино от страданий будущих, неозвученными их оставив. Молчал дух земли финской – журчанием реки лишь прерываемый – пока не изрёк отрешенно: - Думал. И как воля Бервальда с намерениями их соотносится – то лишь время покажет. - Ещё любопытно мне… что ты насчет людей своих думаешь – и воли их, - продолжал Иван неторопливо, припоминая что-то. – Помнится, слышал я, как при наступлении армии моей один крестьянин твой мост поджёг – чтобы шведам отступать было некуда, да чтобы они бой приняли, а не бежали… - Крестьянин? Так молва народная случай тот разнесла? – нечто горько-ехидное в словах Тино прорезалось. - Откуда ты знаешь, что врёт молва? - Знаю – потому что я этим «крестьянином» был. Казалось Ивану, что ещё больше нельзя поразить его – но как же ошибался он. Во все глаза он на Тино уставился – пока тот, печально улыбаясь взгляду Ивана ошарашенному, на ноги не встал да ботинки свои, рядом на валуне стоявшие, в руки не взял. - Пора мне уже. Пожелай императрице от меня здоровья. В несколько прыжков по гряде каменной на берегу он оказался, что королевству Шведскому принадлежал, ногами босыми в траву зеленую погрузившись – и почти уж скрылся он за березами да листвой раскидистой, как вдруг окрикнул его Иван: - Тино! Не развернулся дух земли финской – но в ожидании застыл. На ноги поднялся Иван, во весь рост на валуне распрямившись. Разговор их прошедший в мыслях его разыгрывался – Доволен, что в королевстве Шведском остался (не рад, а «доволен») – надежду смутную вновь в нём разжигая. - Встретимся ещё на поле боя мы – как противники. Но хочу, чтоб ты знал – счастлив был бы я подданным своим тебя иметь, - высказал он громко, шум реки да чаек перекрикивая. Плечи Тино в линию ровную сложились – казалось, обернуться готов он да сказать нечто важное – - До скорого, Иван, - лишь сие произнёс он – и скрылся в роще лесной, духа империи Российской с сердцем громыхающим оставив. *Ублюдки! Скоты! Только попробуйте тронуть людей моих, я… **Ненавижу тебя! Чтоб ты в болоте утопился, чертов русский! Да я тебя сам там утоплю! 1) После Карла, юнца заносчивого, уж больше не повелевали короли шведские, как властелины земли своей – после смерти Карла XII в Швеции началась так называемая «эра свобод» – полувековой период, который характеризовался расширением гражданских прав подданных и власти парламента (риксдага), что стало результатом катастрофического исхода Северной войны. Подобное изменение, впрочем, не привело к восстановлению былого могущества Швеции, так как из многих существенных недостатков этой государственной системы наиболее роковым было общераспространённое взяточничество чиновников, позволявшее представителям иностранных держав обеспечивать свои интересы в ущерб самым существенным интересам Швеции. В 1730-х годах в риксдаге образовалась партия реваншистов (партия «шляп»), поставившая себе целью восстановление Швеции в качестве великой державы – они же и были главными инициаторами развязывания войны против России в 1741 году (при поддержке и финансировании Франции). В начале войны шведы пытались вмешаться в дворцовые интриги в Петербурге, установив связи с опальной царевной Елизаветой и пытаясь добиться от неё письменного обещания возвращения земель, которые отторг её отец Петр Великий – план великолепный и надежный, как швейцарские часы. О его надежности говорит тот факт, что совершившая переворот и восшедшая на престол Елизавета, располагавшая искренней поддержкой гвардейцев и дворянства, которые воспринимали её как символ национальной государственности в противовес «немецкому засилью», имела ровно ноль причин для того, чтобы возвращать шведам земли, завоевание которых сделало Россию одной из сильнейших империй Европы, и продолжила войну. Вообще вся эта история с поддержкой шведами Елизаветы и с их искренними ожиданиями, что она вернет им земли взамен на финансовую поддержку переворота, говорит о том, насколько неадекватными реальности были представления шведского руководства. Надежды на военную помощь Франции и Турции тоже не оправдались. 2) …а ежели удача улыбнётся им – берега моря Белого пределом мечтаний их были – согласно инструкции, составленной для ведения будущих мирных переговоров, шведы намеревались выдвинуть как условие мира возвращение всех отошедших к России по Ништадтскому миру земель, а также передачу Швеции территории между Ладогой и Белым морем. Если бы против Швеции выступили третьи державы, то она была готова удовлетвориться Карелией и Ингерманландией вместе с Петербургом (не знаю, как вас, а меня на ха-ха от этих губораскатывательных аппетитов пробивает – и от контраста с тем, что дальше произошло). 3) Пока оппозиция их бокалы с шампанским радостно поднимала, за пораженье противников своих в риксдаге салютуя, да престолу российскому тайно предлагала Финляндию забрать, дабы партию недругов окончательно опозорить – когда российские войска оккупировали Финляндию, оппозиция «шляпам», «колпаки», не колеблясь, начали закулисные переговоры с Россией и неоднократно призывали русских вновь завоевать Финляндию с целью свержения власти «шляп» ☹. 4) Насчет Финляндии свои были у Елизаветы намеренья, что раскрыла она ему, – в самых дерзких мечтаньях Иван о том помыслить не смел – здесь и далее идёт речь о Манифесте Елизаветы Петровны 1742 года, в котором она обещала посодействовать установлению независимости Финляндии в случае, если финны сами того пожелают и если не будут противиться российской оккупации. Многие исследователи склонны полагать, что манифест был всего лишь пропагандистской уловкой, с помощью которой правительство хотело задобрить население края, в котором русским солдатам предстояло воевать (http://www.historyru.com/docs/rulers/elisaveta/elisaveta-foreign-policy-6.html#/overview). У меня же в таком случае возникает вопрос: если это была всего лишь уловка, зачем российской оккупационной администрации идти на такое время- и трудозатратное дело, как созыв ландтага и сотрудничество с делегатами в рамках его работы (то, что такое сотрудничество имело место быть, я сделала вывод из этой статьи: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE_%D0%A4%D0%B8%D0%BD%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D0%B4%D0%B8%D1%8F_(1742))? Может ли быть, что поначалу Елизавета была настроена серьезно, но по ходу переговоров со шведами передумала? Очевидно, чтобы найти ответ на этот вопрос, надо обратиться к каким-то более обширным исследованиям по русско-шведской войне 1741-1743 годов (с акцентом на роль Финляндии), которых на русском языке кот наплакал – по крайней мере, на первой странице гугла я их не нашла, а на поиск более подробной историографии у меня банально не было времени, так как мне надо ещё есть, спать и работать. 5) …слыхал Иван, будто бы один крестьянин даже мост поджег, по которому шведы отступать собрались, дабы сражаться их заставить, как им и должно было – здесь и в конце главы: историк Тенгберг высказывает предположение, что часть лагеря шведов при Мартилла была сожжена и ограблена местными крестьянами. О настроении населения дает, наконец, весьма определенное представление тот факт, что крестьяне в тылу армии, у Абборфорса, покушались сжечь мост, чтобы таким способом воспрепятствовать отступлению и принудить шведскую армию к принятию боя (т.к. швед бросал чужие поля, а финн терял родной приют и отчий дом). Не знаю, как вам, а мне вид злющего Тино в потрепанном мундире, поджигающего мост перед носом у испуганных шведов, представляется просто бомбическим. 6) «Ежели княжество Финляндское пожелает освободиться от владычества Швеции… то мы им для защиты учреждений их усердно войском помогать будем, посылая его им и в прочих их просьбах» – Тино цитирует манифест (в сокращении). 7) И много ли ты на пути сюда проявлений натуры моей свирепой видывал? Много ли бесчинств да разорений? Не слабовато ли для варвара неисправимого? – исследователи отмечают, что оккупация 1742–1743 годов была вовсе не катастрофой, а, напротив, даже доказала, что владычество России может принести некоторые преимущества – например, свободу торговли. 8) Не мог не видеть Иван, как в изумлении дух земли финской глаза распахнул, сожаления, даже столь смутного, услышать явно не ожидая – Иван извинился, как лопух, но у Тино стандарты для Ивана настолько низкие, что это всё равно произвело на него впечатление. 9) Новости о ландтага созыве волнение в нём всколыхнули – единственным источником, из которого я узнала о ландтаге и о том, как он проводился, стала вот эта статья из вики: https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D1%80%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D0%B2%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE_%D0%A4%D0%B8%D0%BD%D0%BB%D1%8F%D0%BD%D0%B4%D0%B8%D1%8F_(1742). Подробнее информации не нашлось, так что дальнейшая сцена – плод моей фантазии и рассуждений на тему, почему же финны так благосклонно (и даже с энтузиазмом, судя по источникам) приняли предложение о независимости (которое де-факто больше напоминало российский протекторат) и в принципе почти не оказывали сопротивления русским войскам всего лишь через тридцать лет после кошмара «великого лихолетья – и вообще, похоже, были больше раздражены против шведов. Скорее всего, это связано с тем, что щведы: а) сами развязали войну против России, толком не реформировав перед этим армию (и полагаясь на какие-то совершенно оторванные от реальности фантазии, что Елизавета Петровна уступит им земли…), тем самым подставив под удар население Финляндии; б) не сумели то самое население Финляндии защитить, когда армия России перешла в контрнаступление. Возможно, на этом фоне действия россиян воспринимались как что-то, что они осуществляли в своём праве, а достаточно дружественная оккупация без насилия и грабежей сформировала довольно благосклонное отношение финнов. 10) Да только знаю я, что, помимо императрицы Елизаветы, родственником он королю шведскому Фредерику приходится, что бездетен до сих пор – и что сословия шведские как наследника возможного видят его – шведы действительно воспринимали Карла Петера Ульриха (будущего российского императора Петра III) как возможного наследника и решили использовать будущую корону на переговорах, а также выбрать того же герцога в качестве следующего короля Швеции. Их планам не суждено было сбыться: Елизавета Петровна решила сделать герцога Карла Петера своим собственным наследником трона. По прибытии в Петербург несовершеннолетний Карл Петер денонсировал права на шведскую корону от своего имени. 11) Чтобы моментально возгласами гневными смениться – но теперь уж гнев депутатов на офицеров российских обрушился – долгое время не осведомлённая о событиях в других странах, финская делегация ещё только готовилась к поездке в Санкт-Петербург, когда получила известия об изменениях в планах Елизаветы. Русские фактически остановили процесс, и представители ландтага разъехались по домам. Подобный кидок через колено (извините, по-другому я это назвать не могу) заставил недовольных результатами сейма в Або даже выработать несколько планов восстания против российской оккупации, но никаких действий не предпринято не было. 12) Суда из королевства Шведского – а точнее, из части его восточной – рост Санкт-Петербурга имел долгосрочные последствия для экономического развития Финляндии. На Санкт-Петербург стала неуклонно ориентироваться не только экономика Выборгской губернии. С возрастанием спроса на петербургском рынке город становился все более притягательным для тех частей южного побережья Финляндии, которые все еще принадлежали шведской короне. Берега Эстерботнии, в свою очередь, так тесно были связаны со столицей королевства Стокгольмом, что в экономическом плане этот край не относился к Финляндии. 13) Пораженье мягкое Швеции нанести да лишь кусочек земли вместо половины королевства отторгнуть, чтобы государство озлобленное по соседству не получить да короля, Елизавете угодного, на шведский престол посадить, – вот в чём расчет императрицы состоял – причины, по которым Елизавета пошла на соглашение со Швецией, соответствуют изложенным в фике. Оправдался ли расчет Елизаветы Петровны, желавшей получить на своих границах дружественную или как минимум нейтральную Швецию, является дискуссионным вопросом. С одной стороны, после подписания Абоского мира произошло потепление российско-шведских отношений, а в Семилетней войне Швеция стала союзницей России. С другой стороны, в скорости после окончания войны шведы начали планомерно укреплять армию и возводить крепости и фортификационные сооружения. Одной из таких крепостей стал Свеаборг (ныне известный как Суоменлинна) у Гельсингфорса (сейчас – Хельсинки), который начали возводить в 1748 году. Юго-западное побережье Финляндии, в центре которого находился Свеаборг, неизбежно воспринималось Санкт-Петербургом, который бурными темпами превращался в одну из ведущих европейских метрополий, как военно-стратегическая проблема. 14) Возможно, даже к лучшему – для тебя, в смысле – что Карл Петер твоим королём не стал – напоминаю, что голштинский герцог Карл Петер Ульрих стал российским императором Петром III, известным своим взбалмошным поведением и поклонением перед Фридрихом II Великим и отдавшим Пруссии за просто так земли, которые Россия завоевала в Семилетней войне. Так что, возможно, финны и впрямь в каком-то смысле dodged the bullet (а возможно, мировая история лишилась захватывающего финско-прусского союза, перед которым дрожала бы вся Европа, который бы победил в Семилетней войне и со временем покорил бы весь мир).