Границы

I have changed, I have changed Just like you, just like you For how long, for how long Must I wait, when I know there's something wrong Your concrete heart isn't beating And I’ve tried to make it come alive No shadows, just red lights Now I'm here to rescue you Lisa Miskovsky – Still Alive [Idun Sessions]

Эмили

Прошло уже больше недели после покупки платья и разговора с той девушкой. До сентября осталось буквально несколько дней. Я написала Майку ещё пару сообщений, но он не ответил на них, как и на предыдущие пару сотен. Самые первые из них я написала в тот же день, когда он уехал – глупые, истеричные, с кучей опечаток и даже голосовое, в котором говорю, что лучше бы он вообще никогда не появлялся в моей жизни. Позже, когда я понемногу осознала происходящее, я начала извиняться за свои слова и просила вернуться. Где-то умоляла, чтобы он вернулся, где-то просто сухо писала сообщения и просила о поддержке. Что-то писала, что-то удаляла. Я не знала, как справляться с пустотой, ведь он тогда ушёл не из дома – он ушёл из нашей жизни и делал вид, что нас не существует. Я говорила ему, что скучаю, что мне не с кем спорить и не с кем кататься по городу. Спрашивала, можно ли взять его мотоцикл, чтобы покататься, просила снова съездить на озеро. Даже соглашалась прыгнуть с ним в ледяную воду, если это хоть как-то поможет. Никаких ответов. Когда я узнала о его чувствах, я перестала писать. Всё, что я писала до этого, уже казалось глупым. Но сегодня я снова зачем-то взяла в руки телефон. Рассказывала ему, что день прошёл отвратительно: я не хотела покупать канцелярию для завершающего учебного семестра и всячески оттягивала подготовку к выпускному, потому что понимала, что буду плакать. Подруги разъезжаться пока не планируют, но быть уверенным в каких-то событиях в будущем становится всё тяжелее. Написала, что купила платье в магазине по распродаже, что оно красивое и зелёное – подчёркивает глаза.  У мамы наклёвывается какой-то проект, и она много времени проводит на работе, секретничает, куда-то ездит... мы видимся только утром, если я не сплю, и по вечерам. И, конечно же, я снова писала, что сильно скучаю. Я много-много раз писала, что люблю его, после того как поймала его дома у Дэвида. И каждый раз я удаляла эти сообщения. Наша переписка в мессенджере превратилась из диалога двух душнил в мой личный дневник, где сообщения так и остаются никем не прочитанными. Сегодня я хотела снова зайти в «Рокет» к Дэвиду и попробовать спросить о Майке в очередной раз. Учитывая обстоятельства, Дэвид обязан был мне сказать хоть немного о том, что с ним сейчас происходит. За эту неделю я чего только не делала: звонила ему, заходила на обед в бар, даже приехала снова – дверь мне никто не открыл. Я надеялась, что просто приехала невовремя, и дома никого не было – так было проще. Я чувствовала усталость. Я была бессильна, но я пыталась снова и снова. Верну тебя любой ценой. Буду бороться. Как будто это было единственным топливом для поддержания жизни.

***

— Привет, Дэвид! Я увидела его за барной стойкой, входя в бар. Полноватый бородатый мужчина улыбнулся уже знакомой вымученной улыбкой: она всегда была такой, когда я приходила. Он махнул мне рукой и наклонился за стойку, ставя на место бутылку с крепким алкоголем. — Эми! Ты снова шпионить? — Очень смешно, — я села на стул и сложила руки на гладкой деревянной поверхности. Я не чувствовала злости в его голосе, но считала себя полной дурой, которая из раза в раз приходит, чтобы ничего не получить, и надеется на чудо. Надеяться больше нельзя было, иначе прятки Майка и мои ожидания будут длиться вечно. Я просто хотела поговорить. — Майк так и не выходит на смены? — я с надеждой подняла глаза. — Вообще-то... он был один раз на ночной где-то неделю назад, но я его туда почти выпер в последний момент. И пока всё. — он сделал глоток и поставил стакан на стойку. — Эми, прости, он отказывается говорить с тобой. Я пробовал, правда. Говорил ему, что ты приходишь, что ты ищешь его, что ты... кхм... — Что я? — я подалась вперёд. — В общем, что ты не сдаёшься, — Дэвид развёл руками. — Он молчит. Смотрит в одну точку и молчит. Или начинает орать на меня, чтобы я не лез в его личную жизнь. — Он орал на тебя? — я удивилась. Майк никогда не орал на Дэвида. — Один раз, — Дэвид махнул рукой. — А потом извинялся часа два, не меньше, и мы пили пиво до утра, разговаривая о всякой херне. Но о тебе он всё равно говорить отказался и сказал, что так будет лучше. Я почувствовала, как внутри поднимается знакомая лавина отчаяния: опять это чёртово «так будет лучше». Этот кретин не мог знать лучше меня, что мне нужно – никто не мог этого знать, кроме меня. — Значит, он просто решил всё за нас обоих. Как всегда. — Эми, я не могу тебе обещать, что он одумается. Я знаю Майка уже больше десятка лет и точно тебе говорю – он упрямый баран. — Дэвид положил руку на стойку и подмигнул, словно затевал заговор. — Но я знаю и другое. — А? — Он боится. О, эта новость не была для меня новой. — Я знаю, чего он боится, — сказала я тихо. — Мама мне рассказала про Нэнси. Дэвид поднял бровь, удивлённо посмотрел на меня, потом усмехнулся. — Роуз... она... умеет выбирать момент, конечно... — он вздохнул. — Но не суть. Ты же понимаешь, что это не просто «боится». Нэнси тогда не просто ушла... — Да, это ужасная история про предательство, — закончила я за него. — Я знаю. Я почувствовала, как слёзы снова подступают к глазам, но я сдержала их. — Я не она, — сказала я твёрдо. — Мне нужно увидеть его ещё раз. Просто один раз. Я не буду умолять, не буду больше стоять под дверью. Я просто хочу сказать ему то, что не сказала тогда. Если он снова откажется, то... Ком застрял в горле, голос дрогнул. — Наверное... я уйду. Дэвид долго молчал, глядя на меня. Потом тяжело вздохнул, потёр лицо ладонями и наклонился поближе. — Значит, слушай сюда, — сказал он, понизив голос. — В эту пятницу у нас фестиваль начинающих исполнителей. Бар выбрали площадкой, так что работы – вагон и маленькая тележка. Я уже собирал всех на совещание, и Майк... — он сделал паузу, — он будет обязан выйти на весь день хотя бы до полуночи, пока большая часть людей не рассосётся. Всей штатной мощи не хватит, чтобы справиться с наплывом гостей – понимаешь, о чём я? Я не дышала и нервно стучала пальцами по стойке. Голос ещё дрожал. — Он будет за баром до ночи? — Да, — Дэвид кивнул. — Я не смогу заставить его поговорить с тобой. И я не могу обещать, что он не уйдёт, когда тебя заметит. Я чувствовала, как сердце начинает биться быстрее. — Боже.. спасибо. — Не благодари, — он поднял руку. — Я не делаю это для тебя. Я делаю это для него. Потому что он мучает и себя, и тебя. И, блять, меня заодно! Он усмехнулся и добавил: — Ну и ещё потому, что у тебя, Эми, стальные яйца, без шуток. Я рассмеялась сквозь слёзы, которые наконец-то прорвались наружу. — Спасибо, Дэвид. Правда. — Иди уже, — он ехидно рассмеялся. Я встала со стула. — А он будет играть на гитаре в этот вечер? — Ты знаешь Майка, дорогая. Если будет музыка, то он не удержится. Даже если будет делать вид, что ему всё равно. Я кивнула и, воодушевлённая, пулей вылетела из «Рокета».

***

Я пришла в гости к Лейле на следующий же день. В сумочке лежали две пачки краски для волос – я хотела освежить тёмный рыжий цвет, чтобы образ с платьем смотрелся гармонично, но понимала, что одна не справлюсь. Красить длинные волосы самой для меня всегда было пыткой, но помощь подруги значительно облегчает задачу и бонусом коротает время. Мы расположились на кухне. Лейла расстелила на полу старую газету, поставила на стул миску с краской, кисточки, надела перчатки. Я села на табуретку, и она начала аккуратно наносить краску на мои волосы. — Выглядишь напряжённой, — её голос был почти серьёзным. — Что-то решилось? Так и хотелось сказать: «Ни-че-го». Краска ложилась на волосы густым слоем и холодила кожу головы. Я смотрела в окно на противоположной стене и думала... в голове – пустота. — Не решилось, — сказала я тихо. — И я пока не знаю, что скажу в этот раз. В пятницу в баре хочу поймать его. Он там будет. Лейла замолчала на секунду, продолжая наносить краску. Я чувствовала ворсинки кисточки и пальцы, аккуратно распределяющие состав, и это было почти успокаивающе. Похоже на массаж от головной боли. — А что бы ты хотела ему сказать? — спросила она с интересом. Я попробовала закрыла глаза, чтобы было проще думать, но в голове действительно было пусто. Я репетировала этот разговор, лёжа в кровати перед сном, и придумывала разные варианты. Умоляла, кричала, объясняла, просила... даже извинялась. А теперь, когда до разговора оставалась пара дней, я не могла вспомнить хотя бы один из вариантов. — Я не знаю. Я думала, что знаю, а теперь просто хочу, чтобы он выслушал меня... даже если я буду нести чушь. И вдруг я на месте пойму, что говорить? Лейла хмыкнула и набрала ещё немного краски на кисточку. — Ты хочешь, чтобы он вернулся, или нет? Говори ему как есть, Эми, парни глупые... даже если это тридцатилетние мужики, наверное. — Я так нервничаю... Ещё и фестиваль, куча народу... — Звучит как план, — Лейла нанесла краску на затылок. — Ты наденешь то зелёное платье? — Да. — Рыжие волосы. Зелёное платье... — она прищурилась, оценивая окрашенность прядей и добавляя краску там, где было недостаточно. — Он упадёт на колени и будет умолять простить его, как только тебя увидит. Почему-то это выглядело как подготовка к свиданию. Словно пришла к подруге не покрасить волосы, а за советом: что надеть, как говорить, как надо выглядеть... Абсурд. — Мне это не нужно, — ответила я. — Мне нужно, чтобы он меня просто выслушал. И вернулся. А если не вернётся... Я замолчала, чтобы не раскручивать эту мысль дальше в очередной раз. На несколько минут в комнате повисла тишина. Только звук кисточки, касающейся волос, и тихое дыхание Лейлы.

***

В пятницу, глядя в зеркало, я почти физически ощутила свою беспомощность. Я робко провела ладонью по платью, разглаживая струящуюся юбку. Лёгкая ткань касалась коленей, полупрозрачный тюль на плечах создавал ощущение защищённости, будто я пряталась за ним от всего мира. Волосы сияли глубокой тёмной рыжиной в свете лампы, и я знала, что выгляжу хорошо, но это не имело большого значения. Я смотрела на себя и не узнавала: внутри всё сжималось от страха. На меня смотрела та же неуверенная девочка, которая боялась, что её снова бросят. Которая боялась, что её любовь недостаточно сильна, чтобы перевесить страх. Я репетировала слова, которые скажу ему, улыбалась, хмурилась, пробовала разные интонации. Я думала, что, если я скажу всё правильным голосом с правильным выражением лица, Майк поймёт. И он останется. Но слова не шли. Я слонялась по комнате час или два, открывала рот и забывала всё, что хотела сказать раз за разом. Вдруг он снова скажет «нет» и уйдёт? Что, если я сделаю всё правильно, а он всё равно выберет бояться дальше? Верну его или потеряю. Эти слова стучали в голове, как мантра. Я не знала, какая судьба меня ждёт. У меня не было ни плана, ни гарантий – только ком в горле, который я никак не могла проглотить. Я отступила от зеркала, снова посмотрела на своё отражение, уже не пытаясь улыбнуться: глаза слишком блестящие, наверное, от слёз, которые я так и не выплакала до конца, руки, которые дрожали. Я не готова. И никогда не буду готова. Но если я не пойду сейчас, то я не пойду никогда. Подхватила с комода сумочку с ключами, сжала в руке телефон. На секунду задержалась у двери, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Тот самый, который должен был успокоить, но легче не стало.

***

Я стояла перед площадкой бара и с ужасом ощущала, как быстро и усиленно сердце колотится где-то под рёбрами. Около здания развернулась масштабная работа: сцена снаружи была переоборудована под площадку для репетиций. Каждые 5 минут там кто-то собирался и репетировал свои песни. Между столиками летней веранды сновали официанты. Я толкнула дверь и вошла в помещение. Музыка, смех, звон стекла. Воздух был плотным от такого количества людей, но свет оставался приглушённым, тёплым, с лёгким оттенком синего и фиолетового от сценических прожекторов. Фестиваль начинающих исполнителей был в самом разгаре. На сцене сменяли друг друга музыканты и разные творческие группы. Кто-то пел народные песни в ярких этнических костюмах, кто-то исполнял что-то из саундтреков к фильмам и компьютерным играм. Я заметила парня в одежде ведьмака с мечом за спиной, группу девушек в длинных кельтских платьях с венками на головах, а чуть дальше сидела компания, которая явно вдохновлялась «Властелином колец». Я стояла у входа, растерянная и завороженная. Бар, который я знала как место, где можно выпить коктейль или послушать старый рок, превратился в сказочную площадку, и я на миг почувствовала себя частью этой сказки. — Божечки! — раздался голос справа. Ко мне подбежала девушка в накладных эльфийских ушах и длинном белом платье. — Ты выглядишь потрясающе, шикарное платье! Тоже участвуешь? — Я... нет, я просто пришла, как зритель. — Ты так идеально вписываешься в нашу атмосферу! — она схватила меня за руку и повела к группе людей в похожих костюмах. — Мы выступаем через два номера с песней, но у нас не хватает ещё одной эльфийки для конкурсного фото! Можно нам с тобой сфотографироваться? Пожалуйста-пожалуйста! Я хотела сказать, что не для этого здесь, но в глазах этой девушки было столько искреннего восторга, что я просто не смогла отказать. — Конечно, — улыбнулась я. Меня окружили. Кто-то протянул мне ветку с искусственными листьями, кто-то поправил волосы, кто-то восхищённо выдохнул: «Ну точно эльфийка!». Я улыбалась, позировала, чувствуя себя неловко, но улыбка была самой искренней. Эти люди были здесь, чтобы творить, чтобы делиться своей музыкой и своими восхитительными образами. И они приняли меня как свою просто так, для фото. — Спасибо! — сказала девушка, рассматривая снимки на экране. — Ты нас буквально спасла! Если хочешь, присоединяйся к нам после выступления, мы будем пить эль в углу за сценой! Я поблагодарила и отошла в сторону, чувствуя, как улыбка всё ещё теплится на губах. Я вспомнила слова Лейлы в магазине: «Это платье украли у эльфийки». Если бы она тогда знала, как точно попала в цель! Когда я подняла глаза на сцену, улыбка исчезла. Он стоял там. Майк. С гитарой в руках, в чёрной футболке, с лёгкой небрежной улыбкой на лице, которую я могла узнать из тысячи. Он играл что-то из саундтреков к компьютерным играм, и это была задорная шустрая мелодия, которая идеально ложилась на сегодняшний вечер. Приглушённый свет падал на него так, что он казался частью какой-то другой реальности. Я смотрела на него, будто под гипнозом, и водоворот чувств захлестнул вплоть до дрожи в коленках. Вот он, прямо здесь, в нескольких метрах от меня... живой, настоящий, такой красивый и до боли родной. Гости увлечённо обсуждали участников, говорили на отвлечённое темы, многие смотрели на сцену. Кто-то подпевал, кто-то качал головой в такт. Майк играл легко, свободно, будто эта сцена была его домом, и я наблюдала за ним со сжимающимся сердцем. Вскоре Майк поклонился, улыбнулся, и, передав гитару следующему участнику, спустился со сцены. Он не заметил меня. Я стояла в тени, у ряда столиков с кучей людей, и смотрела, как он проходит к барной стойке, берёт в руки полотенце и накидывает его поверх плеча привычным движением. Майк был в естественной для себя атмосфере, а я, несмотря даже на удачную маскировку, вдруг стала чувствовать себя чужой. Я вышла на летнюю веранду, отошла к дальнему столику, села в тень подальше от солнца и заказала чай. Я смотрела на Майка сквозь окно, сквозь всю эту толпу, и руки снова затряслись. Я всё ещё не знала, что сказать... Нэнси? Признаться в любви снова? Боже, каждая секунда отдавалась в висках новым ударом. Фестиваль продолжался шумно, некоторые даже не дождались окончания мероприятия и уехали развлекаться в другие места, где было спокойнее. К полуночи основная часть гостей начала расходиться. Сцена опустела. Остались только самые преданные: те, кто не хотел уходить, и те, кто просто искал, где бы ещё выпить. Я поднялась со стула. Старалась не колебаться, но врала самой себе: я боялась этого разговора и ждала его одновременно. Расправила плечи, поправила платье, глубоко вздохнула и направилась к барной стойке. Майк стоял спиной ко мне и что-то писал в блокнот. Рядом с ним уже выстроился ряд чистых стаканов. Я подошла ближе, села на высокий стул, и не решалась окликнуть его. Просто смотрела ему в спину, сверля взглядом и молясь, чтобы он никогда не повернулся.

Майк

Работа всегда помогала не думать. Заняты руки – молчит голова. Я обернулся, чтобы в очередной раз мельком просмотреть зал и убедиться, что всё в порядке, и оцепенел. Наши взгляды встретились, и на долю секунды мир перестал существовать – осталась только она, девушка в зелёном платье, с волнистыми рыжими волосами и выражением лица, которое я уже давно научился читать. В груди ёкнуло. Эми нервничала, но явно хотела мне что-то сказать и держалась спокойно изо всех сил. — Привет. Её голос прозвучал негромко, но из всех окружающих нас звуков я услышал только его. Эми не должна была приходить. Я надеялся, что за это время она перестанет искать встречи со мной, но Дэвид и входящие сообщения на телефоне упорно доказывали мне обратное почти каждый день. Каждый раз, думая, что поступаю правильно, я чувствовал внутри зияющую дыру, ширившуюся с каждым новым упоминанием её имени. Эмили. Рыжеволосая заноза, влезшая мне в голову так естественно, что я и понял-то не сразу, сидела прямо передо мной. Я глубоко вдохнул, унимая бешеный пульс, и отвёл глаза. — Бар закрыт для разговоров со мной, — я занялся очередным заказом, стараясь не смотреть на неё. — А для клиентов? — Заказывай, если хочешь. — Мне нужно пять минут. — Зачем ты пришла? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Зачем ты продолжаешь мучить меня? Эмили посмотрела на бокал в моей руке, потом на меня, и её глаза вспыхнули. — Мучить? — переспросила она, и голос её дрогнул. — Ты серьёзно? Это я тебя мучаю? Она сделала глубокий вдох, пытаясь сдержаться, но я видел, как её зыбкая маска уверенности моментально слетает с лица. Она больше не контролировала ситуацию, хотя явно хотела просто поговорить. — Ты исчез на несколько недель, Майк! Я не знала, жив ты или нет, не представляла даже, что с тобой. Я обзвонила кого могла, я пришла к Дэвиду домой, я стояла под дверью, как идиотка! — она почти кричала. — А ты спрашиваешь, зачем я тебя мучаю?! Ты сказал, что влюбился, и закрыл дверь прямо передо мной! По спине пробежал холодок. Дэвид, стоявший около внутренней сцены и убирающий аппаратуру, напряжённо смотрел в нашу сторону. Он словно делал ставки и наблюдал, не отрывая глаз. Качал головой, что-то бормотал под нос. Посетители начали оборачиваться, некоторые уже с интересом наблюдали за ситуацией. — Пойдём, — я вышел из-за стойки, кивнув Дэвиду, чтобы приглядел за баром, и тронул Эмили за локоть. — Не здесь. Пожалуйста. Она дёрнула рукой, будто обожглась, но поднялась следом. Я провёл её через служебный вход в подсобку, встретившую нас прохладой, пылью и запахом картона. Эми, выглядевшая, как эльфийская принцесса из-под пера Толкина, совсем не вписывалась в эту мрачную подвальную обстановку и выглядела нелепо на фоне голых кирпичных стен. Она встала у двери, скрестив руки под грудью, и со слезами в глазах посмотрела на меня. Я был готов убить любого за этот взгляд, но старался держаться на расстоянии. — Я ведь знаю, почему ты так делаешь, Майк. — Не надо меня жалеть, Эмили. Эмили. Не «Эми», не «глупышка». Её имя сорвалось с губ строгим, звучным приговором. — Я не жалею тебя. Я хочу, чтобы ты хотя бы раз за этот месяц напряг свою тупую голову. Я старательно отрезал себе пути к отступлению, чтобы никогда больше не чувствовать что-то большее, чем похоть к женскому телу. И вот она, маленькая, беззащитная девчонка, сплетённая из детских травм и искренних чувств, снова заставляла сердце делать болезненные кувырки. — Я объяснял тебе. Твоя репутация, разница между нами... Но она перебила меня совершенно неожиданной фразой. — Я не Нэнси, конченый ты придурок! Я Эмили! — она сделала шаг ко мне. — И я другая! Я дёрнулся, будто она влепила мне пощёчину. Эти слова зазвенели в моей голове достаточно сильно, чтобы мир поплыл перед глазами. Я никогда ей не рассказывал о Нэнси – это был тот самый кусок прошлого, который я запер в самом тёмном углу памяти и выбросил ключ. Знали только двое, и эти двое молчали бы, если бы я не... ушёл. — Вот как, — выдохнул я. — Дэвид разболтал тебе... — Мама, — Эмили смотрела на меня в упор. — И я рада, что она это сделала, потому что теперь я понимаю, что дело не во мне. Дело в твоём долбаном прошлом, в том, что одна женщина сделала тебе больно, и теперь ты всех подряд решил записать в предатели! Эми повысила голос, приближаясь почти вплотную, и обеими руками стиснула мою ладонь. — Ты думаешь, я не понимаю, каково это, Майк? Я тоже знаю, что такое быть брошенной! Меня отец бросил, как ненужную вещь! Какая разница, кто тебя кидает – друг, отец или почти жена – боль каждый раз будет идентичной. Но я не стала такой как ты, и, если помнишь, благодаря тебе! Она отпустила мою руку, и я почувствовал, как холод заполняет пустоту там, где только что было её тепло. — Ты просто эгоист! — сказала она, и голос её дрожал от напряжения и слёз. — Ты сбегаешь, потому что так удобно тебе! Ты не даёшь мне шанса, потому что думаешь только о своей боли, о своих страхах, о своей чёртовой безопасности. А как же я? Как же то, что я чувствую? Я люблю тебя, Майк. Я люблю тебя, несмотря на всю эту херню! И вместо того, чтобы принять это, ты выбираешь бояться до конца своих дней. — Ты ведь понимаешь, что я не могу. — Ты врёшь, Майк! И врёшь самому себе – включи наконец голову и посмотри себе в сердце. Я никогда не врала тебе! Даже когда ненавидела тебя – я говорила это в лицо. Когда я перестала бояться – я была с тобой, а не бежала от собственной привязанности! Я не смог и слова сказать ей в ответ – каждая фраза впивалась в меня острой иглой, предотвращая любые попытки возразить. Чувства стали для меня наркотиком – медленно убивающим, заставляющим страдать и разбивать собственную личность на осколки почти без шансов на восстановление. Сейчас, видя её прямо перед собой, я мог разглядеть каждую ресничку на её веках, каждую прожилку в её орехово-зелёных глазах. Это была моя Эми, но сейчас я почти не узнавал её: перекроенная болью, она решительно разбивала в пух и прах все мои доводы. Она утёрла лицо руками и вдруг резко схватила меня за ворот футболки. Её голос тонул в спазмах. — Я хочу, чтобы ты вернулся, — сказала она тихо, уткнувшись лбом в мою грудь. — Я выживала эти недели, и это было отвратительно, но я смогла. И делаю это до сих пор. Ты сам хочешь вернуться, Майк, я помню это по твоей... реакции в нашу последнюю встречу. Я помню твою поцелуй, даже если ты будешь говорить, что его не было. Она разжала дрожащие пальцы и, чуть помедлив, отошла к двери. На мгновение она остановилась, обернулась и посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. — Если ты не вернёшься, Майк... сделай хотя бы одну вещь нормально: напиши мне сообщение. Всего одно. Чтобы я не ждала больше и наконец записалась к психотерапевту. И плакала уже перед ним в кабинете, а не перед тобой в блядской подсобке, где ты вечно прячешься. Даже не зная, насколько сильно ударила в цель, она открыла дверь и вышла. Я остался один в той самой «блядской подсобке», где когда-то не проходило и недели между новыми девушками. Я прятался от настоящего счастья именно здесь чаще всего, даже сейчас я пытался укрыться от себя в этой комнате. Звук её шагов затих где-то в коридоре, смешался с гулкой тишиной бара. Мои руки дрожали, я провёл ладонью по лицу, убирая волосы, и почувствовал, как горечь подступает к горлу, как внутри всё сжимается от мысли, что она ушла, и я снова остался один, потому что сам выбрал это. «Я Эмили! И я другая!» И я знал это всегда, просто не хотел признавать. Я знал это с того самого дня, когда она позвонила мне из сломанной машины на трассе и знала, что я приеду, потому что я всегда приезжал. Вспышка – и вдруг, словно удар током, я вспомнил тот вечер в баре, когда передо мной сидела Нэнси. Уставшая, понурая, с виски в руках. «Если я уже упустила свой шанс – передаю эстафету тебе, Майк. Не упускай свой». Я прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз вниз, садясь прямо на грязный пол. В голове было пусто и тяжело одновременно, а внутри сидела глупая привязанность, чёртова любовь, которую я так долго пытался похоронить. Она лезла наружу, пробиваясь через все выстроенные мной границы. Роуз, Дэвид... Они все видели, что я люблю её и ждали, когда я перестану быть дураком. А я стоял за дверью и молчал, когда она кричала мне, что вернёт меня любой ценой. «Если ты правда любишь её, не ломай ей жизнь». Тогда я понял слова Роуз иначе: если останусь и позволю себе чувствовать, то разрушу её жизнь, испорчу её будущее, сделаю её несчастной. Я думал, что уйти – значит защитить её и спасти от худшей участи. А в итоге собственными руками привёл её к истощению и истерикам. Я, взрослый мужчина, который прошёл через измену, боль и годы одиночества, оказался слабее девятнадцатилетней девчонки. Я, который всегда был уверен в себе, который знал, чего хочет, и не боялся ответственности, сидел здесь, в грязной комнате, и боялся сделать шаг.