just like you

Это весело. Честно говоря, она ожидала худшего от своей маленькой ссылки в гребанный Массачусетс, с его дорогими домами и правильными людьми. Кто посмеет обвинить её в этом? С её-то сестрой и мамашей, которая, Карина уверена, не могла дождаться момента, когда она скопытится и покроется затхлой пылью где-нибудь в техасской пустыне вместе с папашей. К сожалению, они обе были. Но Минджон. Ох, Минджон… — П-пожалуйста, б-быстрее… Руки крепче сжимаются на затылке, и из Карины невольно вырывается звук, средний между рычанием и стоном. Она опускается ниже, прижимается ближе, обхватив её бёдра руками и пытаясь удержать Минджон в равновесии, которое та уже давно потеряла. Шею сводит, на языке оседает её вкус, и всё это становится похожим на гипноз. Ох, её лицо, когда она стояла на самом краю, было наиболее восхитительной вещью. Вся красная; её бледная кожа покрывалась испариной, и Карина видела этот румянец, расползшийся по её ключицам и шее. Мышцы напрягались, она толкалась в её лицо, лихорадочно, неаккуратно, неровно, вздохи становились короткими и хнычущими; такими жалко хнычущими, словно Минджон была на грани расплакаться, и Карина мечтала довести её до слёз. Её рот не закрывался ни на секунду, губы покрыты слюной, и между ними то и дело проскальзывал её гладкий, горячий язык, и эти скулящие, высокие стоны. И затем её брови хмурились, она впивалась ногтями ей в кожу, хватала её за волосы, сжимала простыни или закрывала рот — и весь мир горел. — Чёрт, я… Карина отстраняется; из Минджон вырывается плаксивый, разочарованный хнык, и она беспомощно толкается бёдрами куда-то в воздух, сильно зажмурив свои глаза; Карина припечатывает её к кровати одним резким, сильным движением, не дав ей возможности передохнуть. Она тянет ладонь вниз, и пальцы в один миг становятся липкими, мокрыми, погруженные в это безумие, что происходит между ними чёрт знает в который раз. Минджон давится вдохом, стягивая вокруг себя простыни. Карина выпрямляется, двигаясь, и наблюдает это фантастическое зрелище, которое каждый раз вызывает у неё тепло в животе и мурашки по коже. Минджон снова хнычет. — Блять, блять, блять, я с-сейчас… Её брови хмурятся, сдвигаясь, будто она силится удержать себя в здравом уме, но вдруг вся напрягается, сжимается вокруг её пальцев сильнее, и из неё вылетает такой пронзительно громкий, протяжный и задыхающийся стон, что она вся выгибается так, будто душа покидает её крошечное тело. Карину простреливает кипящее, взволнованное чувство. Она наблюдает за тем, как Минджон ломается, как комкаются под её ладонями простыни, выбиваясь из краев, и это похоже на опьянение. Это чувствуется, как эйфория, будто всё это время она летела вниз со скалы, но вот её ноги наконец встретились с твёрдой почвой. Всё исчезает; всё, кроме этого момента, в который Минджон плачется, и с её милого рта срываются плач и жалкие мольбы. Мысли улетучиваются, оставляя после себя лишь шлейф взбунтовавшегося ветра и шелест травы. Карина тонет в этом и скользит пальцами дальше, глубже, трахая её через кайф. Минджон сжимает веки, меж ними блестит влага. Она выгибается несколько раз, прежде чем скрестить бёдра и заставить её убрать руку. Карина не заморачивается слишком сильно и вытирает ладонь об простынь, локтем размазывая вкус Минджон по своим губам. — Блять, какого хера ты вытираешь это об мою кровать? Карина медленно переводит на неё взгляд. Ну что за чудо. Всё ещё красная, взъерошенная, с туманом в глазах, с этой часто вздымающейся грудью — и всё равно. Карина фыркает, проводит кончиками пальцев по её голому бедру, наблюдая, как кожа покрывается мурашками от её прикосновения. Она даже не знает, раздражает её это или забавляет. Но затем её взгляд падает вниз, и из груди вырывается смешок. — М-м-м, думаю, тебе всё равно придётся ставить стирку. Она подхватывает Минджон под коленками, дёргая на себя; от девчонки доносится пронзительный вскрик, но она резко замолкает, когда её голая кожа касается этого мокрого пятна, холодеющего на грязных простынях. — Отвали, — Минджон брыкается, заезжая острой коленкой ей в подбородок. Она пытается отпихнуть её ногами, и это просто смешно. Минджон соскальзывает с кровати, вставая быстрее, чем она успевает что-либо сказать или сделать. Она оттягивает футболку вниз, стараясь прикрыться, и Карина фыркает, будто не была там всего минуту назад. — Я в душ, — извещает её Минджон, пока роется в шкафу; она не смотрит на неё, когда достает из ящиков туалетного столика какие-то… чёрт знает что, но Карина в отражении зеркала всё равно видит эту красноту, расползшуюся у неё по щекам. Мило. — Ты — уходишь. Она почти выходит из комнаты, когда Карина бросает ей в спину: — Как прикажете, принцесса. Минджон стреляет в неё разъяренным взглядом за секунду до того, как исчезает за дверью.                             Вода льётся. Этот шум почти погружает в сон, но она заставляет себя открыть глаза. Её встречает потолок. С люстры роится крошечная пыль, похожая на дым. От Минджон всегда остается ощущение. Как эхо — гулкое, затухающее. Карина смотрит вокруг. Честно говоря, она не совсем понимает, почему не уходит. Обычно она делает это сразу. И обычно у неё нет времени на то, чтобы рассмотреть её комнату, потому что они слишком торопятся. Но сейчас на подоконнике стоит полузасохший кактус в треснутом горшке и книги, перевязанные шнурком, будто Минджон собиралась куда-то и передумала. На стене напротив фотографии — все без рамок, приколотые кнопками на доску. Она не вглядывается. На длинном столе возле окна бардак. Ещё одна стопка книг, стоящая неровно, будто вот-вот грохнется; тетради с мятыми обложками; томик Элиота… Стихи, мать твою. Она приподнимает голову и щурится, будто это исчезнет, как наваждение, если она внимательнее присмотрится. Элиот никуда не исчезает. Карина морщится. Её комната никогда не выглядела так. И если бы она так выглядела — она жила бы на улице. Стены давно выцвели, но она готова поспорить, что её бы стошнило, если бы они были такими же розовыми, как прежде. Везде порядок. Но везде что-то валяется. Из закрытого шкафа торчит заношенный синий шарф с затяжками, собирая пыль с пола. На зеркало наклеена какая-то ерунда. Мусорное ведро возле стола пустое, но рядом с ним валяется упавший мимо скомканный зеленый стикер. Она фыркает. Это кажется почему-то таким похожим на неё. Но она не успевает развить эту мысль, слыша, как в ванной что-то с лязгом грохается, и затем вода выключается. Она прикрывает глаза, думая о том, как же ей лень вставать. Она слышит, как Минджон выходит из ванной и как шлепают её сланцы по деревянному полу. Спустя минуту дверь открывается. — Боже, ты всё ещё здесь? Шлёп, шлёп, шлёп. Карина фыркает: — Где мне ещё быть? — Могла бы хоть стянуть простыни. — Пф-ф. Она приоткрывает на неё один глаз, закидывая руки за голову. Минджон стоит возле кровати и сверлит её глазами, придерживая руками полотенце; с её волос капает вода. Косметика слегка размазалась от воды, но она даже не пыталась её смыть. Смешно. — Моя задача — приходить сюда и делать тебе хорошо, а остальное меня не ебет. Этого и так много с учётом того, что тебе вечно мал… Она не успевает договорить. Мокрое и холодное полотенце впечатывается ей в лицо, и Карина стягивает его со своей головы с какой-то маниакальной улыбкой. Минджон уже стоит напротив шкафа и роется в вещах. — Исчезни, — рычит она, не оборачиваясь. Карина лишь пожимает плечами и встаёт с кровати. Не то чтобы она собиралась задерживаться здесь. Она получила то, что хотела, и у неё не было большого желания заводить с ней светскую беседу. Все эти тупые вопросы про планы, погоду, как твои дела и прочее дерьмо. Карина подхватывает со спинки стула свою скомканную кофту и направляется на выход. Минджон продолжает свою возню, не обращая на неё никакого внимания. Это, может быть, и есть единственное, что ей действительно нравится в ней — помимо секса. Тот факт, что она ровно так же — не хотела ничего больше. — Ну, пока? — усмехается Карина, хватаясь за ручку двери. — Типа. — Мгм. И выходит.              

---

              Это странно. Жёлтые листья путаются под ногами. Могло ли такое произойти? Нет. Но произошло. Солнце слепит и жарит, и это раздражает. Каждая чёрная нитка кофты кажется раскаленной добела. Карина щурится. Это странное чувство. Новое. Но знакомое. Словно она старый кожаный диван, который перевезли из гаража в роскошный особняк. Всё такой же скрипучий, обивка крошится от любого неосторожного движения, но теперь каждая крошка — кажется несусветной грязью на идеально ровном, натёртом до блеска полу. Этот город — мерзкий. Но она никогда не чувствовала свою жизнь настолько бессмысленной, как здесь. Это не особо расстраивает её. Просто давление словно стало чуть больше. Она сворачивает на их улицу. Соседи косят газон. Здороваются с ней. Она долго смотрит и не обращает внимания. Если мать узнает — точно взбесится. Эта мысль вызывает улыбку. На самом деле, многое здесь — вызывает улыбку. Каждое слово. Любое событие. Каждый раз, как Карина смотрит на неё, она видит, как в глазах матери плещется ужас. Ей страшно? Чего она боится? Что она достанет наружу всё её грязное белье и вывалит на центральной улице города? Она и есть — всё её грязное белье. Карина в два шага преодолевает ступени крыльца, чтобы дёрнуть за ручку входной двери и мгновенно оказаться в прохладе. Дома тихо. Она обходит широкую гостиную, заглядывая в кухню, зачем-то открывает холодильник — тусклая белая лампа бьёт в лицо. Холодильник с грохотом захлопывается. Она поднимается на второй этаж, когда в неё стреляет осознанием — точно. Сегодня воскресенье. Воскресение. Что бы сказал Иисус, если бы увидел её сейчас, а? Она хмыкает себе под нос. Ноги несут её по длинному коридору в самую дальнюю комнату — даже это будто бы кричит обо всём. Но она не жалуется. Чем дальше — тем лучше. Но почему-то стопорится на повороте. Горячее чувство сворачивается внизу живота, когда она распахивает дверь в комнату Джимин. Шторы не закрыты. Слепое солнце освещает комнату, выбеливая стены и пол. Карина захлопывает их — полумрак мгновенно опускается. Такой пыльный, дымчатый, будто она застряла в стеклянной банке с оранжевыми стенками. Она бросает скользкий взгляд на идеально заправленную кровать и подходит к столу, щелкая лампой. Несколько рамок с фотографиями. Самая большая и длинная — Джимин с ними. Её мать и этот жалкий человек, зовущийся её мужем. Карина не тупая. Она уже успела понять, как всё здесь работает. Это открытие оказалось не очень приятным. Был бы здесь её отец… Ох. Она едет взглядом дальше. Несколько фоток с её друзьями. Отдельная фотография с Эри — Карина хмыкает — ещё одна фотография, где их уже трое. И она. Карина зачем-то берёт рамку в руки. У неё длинные светлые волосы. Сильно длиннее, чем сейчас. Карина вглядывается ниже — концы подкрашены синим. Фото сделано в машине. Джимин сидит рядом с идиотским выражением лица в каком-то цветном свитере, так и кричащем о том, насколько она хорошая. Идеальный ребёнок с идеальным лицом. Карине оно кажется совершенно мерзким. Минджон выглядит такой же маленькой — эта детская непосредственность так и сочится сквозь неё; только голая коленка торчит в кадре, и Карина знает этот блеск в её глазах. Глухая горячая волна поднимается в груди, сдавливая горло. Она бросает рамку на стол. Обычно это ощущается хорошо. Она не хочет быть прямолинейной, но разве она не права? Её сестра ходит в церковь и встречается с девушкой. Карина с ней спит. Этого не должно было произойти, а? Но это произошло. Она плюхается с ногами на кровать. На потолке болтаются редкие звезды. Наверное, ночью они должны светиться. Если Карина сейчас закурит в её комнате, Джимин взбесится? Ох, она так добра с ней. И может засунуть эту доброту себе в задницу. Бегает и суетится вокруг, растаскивая её по разным кружкам. Желает ей доброго утра, когда они сталкиваются на кухне. Улыбается. Карине хочется треснуть ей по лицу. Это даже более невыносимо, чем её мать, и этот придурок, живущий с ними и делающий вид, что так и должно быть. Как будто это нормально. Его дом, женщина, которую он называет своей женой, и два ребенка, которых она родила по залету от какого-то мудака. Испытывает ли она чувство вины? Если да, Карина с радостью усилит его в несколько раз. Она вздыхает, закидывая руки за голову. Ей надо сходить в душ; кажется, что она всё ещё чувствует свои пальцы липкими, несмотря на то, что помыла руки. Но эта дебильная фотка не выходит из её головы. Ощущение, будто она по локоть залезла в чан с идеально ровным, гладким желе, выпотрошив его наизнанку; невозможно не заметить, что здесь кто-то был, но все продолжают жрать и делать вид, что всё в порядке. Она могла бы разрушить её жизнь в мгновение ока. Всего одно слово. Эта мысль приятно тлеет под рёбрами. Всего одно слово, и каждая фотография покроется трещинами. Стекло разобьётся и лопнет. Карина много отдала бы за то, чтобы испытать это чувство; наверное, оно ощущалось бы, как первая тяга крэка — чистая эйфория, накрывающая её в мгновение ока, как волна. Чувство было бы восхитительным; даже сейчас, лишь представляя это, она ощущает, как всё её тело накаляется нетерпением. Но это слишком просто. Куда веселее стоять и наблюдать, как медленно трескается этот хрустальный пузырь. Она подскакивает с кровати, выключает лампу и ставит рамку на место. Оставляет шторы нетронутыми. И снова уходит на улицу.              

---

              — Я просто подумала, что там кто-то трахается или типа того… Карина фыркает. Она оборачивается на Эри; в тёмном коридоре почти не видно эмоций на её лице. Они проходят мимо толпы, застрявшей на повороте к лестнице. Могла ли она догадаться? Что-нибудь видеть? Слышать? Карина в нетерпении закусывает губу. Эти стоны воспроизводятся в её памяти, как заевшая плёнка, снова и снова. Всё тело напрягается. Она крепко сжимает челюсти, пока они спускаются вниз; рука впивается в перила, лишь бы удержаться от того, чтобы вернуться назад. Ох, Минджон. Наверное, всё еще торчит в туалете, замазывая свое лицо тоннами косметики. Карина в досаде морщится — надо было оставить ей засос. Эта мысль заставляет её хихикнуть, и Эри оборачивается, выгнув бровь. Она отмахивается. Вот ещё одна вещь о Минджон: она была точно такой же. Эта правда ощущалась на языке очень хорошо. На первом этаже хаос. На самом деле, она не знает, зачем она здесь. Она не может сказать, что торчит здесь ради неё, как не может сказать и о том, что всё дело в бесплатной выпивке. Иногда она чувствует себя буйком, бессмысленно болтающимся посреди воды, пока рядом плескаются толпы отдыхающих. Иногда к ней кто-то подплывает. Иногда за неё кто-то заплывает — и это становится огромной ошибкой. — Скоро будем поздравлять, — кричит Эри ей под ухо. Карина угукает, изображая заинтересованность. Её взгляд косится на стол с бутылками. Они расходятся. Прошло уже несколько недель, но она до сих пор не понимает, почему все решили, что хотят с ней дружить. Она морщится. Это не может так называться, но так называется — разве не это говорят тем, кого хотят узнать получше? Это слово мелькает вокруг столь часто, что теряет всякий смысл — они зовут другом тех, с кем ходят пить кофе раз в месяц, и тех, с кем сидят вместе на обеде, и тех, кому пишут только на День благодарения. Она оглядывается. Приглушенный свет диско-шара делает всё чуть лучше, потому что дом Эри как чертов музей. Она выдала всем длинную инструкцию о том, к чему прикасаться не стоит и куда нельзя заходить, и Карина просто ждёт момента, когда все напьются и всё полетит к чертям. Слишком чисто. Слишком дорого, чтобы здесь можно было по-настоящему жить. На самом деле, ей нравится Эри. По крайней мере, в ней есть что-то такое, от чего лишний раз не воротит. Она не лезет к ней с тупыми вопросами. Иногда они могут даже поговорить. Да, когда сталкиваются в пролеске за мусорными баками возле парковки, чтобы покурить. Вокруг всё гудит от музыки и денег. Карина скользит взглядом по стенам — белым, будто их только что перекрасили, с идеально ровными линиями, конечно, золотых рам. Там что-то из тех картин, что продают на благотворительных аукционах. Она протискивается сквозь толпу прямо к бару. Конечно, в этом чертовом доме должен быть бар. Какой-то пацан за стойкой спрашивает её, что она будет пить, но она игнорирует его вопрос и молча тянется к бутылке виски. Пальцы скользят по холодному стеклу бутылки. Виски хороший, но она выпивает его, особенно не смакуя. По-хорошему, ей бы уйти. Всё равно самое интересное из всего, что её здесь ожидало, уже произошло и соленым привкусом осело на языке. Но музыка вдруг стихает, и она оборачивается, чтобы заметить, что в гигантской гостиной уже собралась огромная толпа. Эри ей что-то сказала… Точно. Джимин тут как тут. Конечно, она здесь. Иногда Карина спрашивает себя, за какие такие грехи ей выпало это проклятие. Может, она убила её в прошлой жизни, и теперь её призрак будет следовать за ней до конца её дней, сквозь все воплощения? Похоже на то. Она что-то говорит стоящей рядом Эри, и их обступили со всех сторон ещё несколько девчонок из группы поддержки. Карина видела их один или два раза после тренировок. И тут… это происходит. Она спускается по лестнице — тихо, почти робко, настолько, что никто не замечает и не заметил бы её появления. Но не она. Она всегда видит, всегда смотрит. Карина щурится, силясь вглядеться, но вокруг слишком темно, чтобы что-то увидеть. Минджон застывает посреди лестницы, оглядывая сверху-вниз толпу, словно кого-то ищет. Её худые ключицы заманчиво блестят под светом цветных фонариков. Тонкая шея напрягается, высвечивая вены, когда она вертит головой. Рот наполняется слюной. Её кожа на вкус была бы горькой из-за духов, и Карина почти стонет от желания впиться в неё зубами. Это было бы так хорошо. Так красиво. Как клякса алой крови на белой ткани. А главное — так заметно. Она старалась бы это скрыть, и Карина посмотрела бы на то, как бы у неё это получилось. Они еще ни разу не палились, и сегодняшний случай был, пожалуй, первым. Не считая самого первого. Боже, тогда она еще не понимала этого, но теперь она знала это наверняка. Смотреть на то, как залитые желанием глаза Минджон постепенно наполняются ужасом и виной — было лучшим чувством на свете, но послевкусие ощущалось даже лучше. Карина знала, что она обязательно вернётся — несмотря ни на что. Минджон спускается в толпу, не замечая её, хотя она больше чем уверена, что она и не пыталась её найти. Зачем? Они всё равно не будут разговаривать. Минджон подходит к Джимин, и видение того, как она прижимается к ней, робко и застенчиво улыбаясь, заставляет Карину пить виски быстрее. Руки дрожат от соблазна подойти и лопнуть этот пузырь. Но она не двигается с места, молча наблюдая за тем, как её сестра обнимает девушку, только что стонавшую её имя. Это чувство опьяняет хуже виски. В такие моменты она чувствует себя почти Богом, но мысль о том, что они не очень-то отличаются — слишком мерзкая во рту. Она вновь смотрит на Минджон. Сколько секретов умещается в этом маленьком теле? Лицемерие было единственным, что она искренне презирала, но Карина ни капли не сомневалась в том, что происходящее им не является. Она не хочет, чтобы они расставались. Это так глупо, но эта глупость всегда вызывала у неё улыбку. Сама мысль о том, что Минджон всегда возвращается к ней за тем, чего так отчаянно жаждет, заставляет тепло растекаться у неё в груди. Карина не против. Наверное, здесь не так уж и плохо, а? Каждый раз, когда она целовала её, Карина чувствовала себя почти пьяной от мысли, что сжимала в своих руках самую ценную вещь на свете. Сердце Джимин. В конце концов, это именно то, чего она добивалась с самого начала. И она это получила. Больше ей ничего не нужно. Только, может быть, ещё раз услышать, как она… Минджон была симпатичной. Иногда Карина думает, что ей действительно повезло. На её месте мог быть кто угодно, но это была именно она. Её кожа была нежной, как шелк, и губы столь мягкими, что хотелось оставить на них трещины. У неё было безупречное тело, безупречный макияж, безупречное лицо, безупречный голос — и Карина, чёрт возьми, терпеть не могла таких людей, потому что знала, какими пустыми они были под этой вылизанной обложкой. Это преследовало её всю жизнь и больше мешало, чем помогало. Она столько сделала для того, чтобы смыть с себя этот блеск. Да, может быть, её кожа не была идеальной, но она была её. Ни чья больше. Но Минджон была переполненной. В ней было столько эмоций, что её тело вибрировало под её руками всякий раз, когда она готова была их выпустить. Минджон вся была — как бомба замедленного действия со сломанным таймером. И Карина получала истинное удовольствие, подливая масла в этот огонь. В зал влетает Ичжуо, вырывая из мыслей — и её появление сопровождает плеск шампанского в бутылке и визг. — Боже, какой пафос! Выстроились, будто на параде, — ржёт она. Карина усмехается. Это правда. Все расступились, выстроились вдоль стен, как дрессированные животные в цирке. Наверное, Эри скомандовала. Джимин тащит Ичжуо в самый центр круга, отбирая бутылку. — Эй! — Я верну тебе её позже, — говорит она. — А сейчас… Джимин разворачивается, начиная размахивать руками, будто она чертов дирижер оркестра, и с разных сторон доносятся робкие голоса: — С Днё-ём Рожде-енья те-ебя… Карина фыркает, закатывая глаза. Боже, им десять лет? Она смотрит на Минджон, которая вышла к первым рядам и подпевает с улыбкой на лице. Мило. Её сейчас стошнит. Свет будто становится ещё глуше, и тут в дверном проёме появляется Эри с… — Блять! — раздается визг Ичжуо. — Что это за дерьмо?! — Это, — отвечает Эри, заходя в гостиную с огромным тортом со свечками. — Ну, дерьмо?.. Все смеются. Карина недоуменно выгибает бровь. Торт выглядит один в один как этот чертов смайл — коричневая спираль с глазурью, слегка переливающейся под блеском свечей, с глазами из шоколадных кнопок и глупой белосахарной улыбкой. Сверху торчат воткнутые под углом свечки — тонкие, разноцветные, будто специально самые дурацкие. С некоторых уже тёк воск, капая прямо на смайлик. — Господи, — Ичжуо прикрывает рот ладонью, краснея от смеха. — Вы ебанутые. Это… Это буквально дерьмовый торт. — С Днём рождения, — произносит Эри с самой серьезной миной на лице, которую когда-либо видела Карина. — Искусство требует смелости. Её мы тебе и желаем. Толпа взрывается хохотом, кто-то свистит, кто-то хлопает; Джимин подхватывает Ичжуо за руку и притворно кланяется, как будто вручает ей премию. — Чья это идея? — восклицает Ичжуо, когда забирает у Эри торт. — Кого мне первым кинуть в чёрный список? Джимин молча лыбится. Эри прокашливается и мотает головой в сторону. Карина следит за этим движением. Минджон, стоящая неподалеку в толпе, ехидно усмехается и прячет лицо за бокалом. Когда она успела взять вино? Карина в недоумении смотрит на свой виски. — Ты постоянно шлешь этот смайлик, — оправдывается Минджон, но в её голосе не звучит ни капли раскаяния. — Я подумала, что было бы справедливо, если бы ты получила его в ответ. — Господи, я вас ненавижу. — Ну давай, дуй, — подталкивает Джимин. — Загадай что-нибудь. — Загадаю забыть о том, что вы мои друзья, — фыркает Ичжуо, но всё-таки наклоняется. Свечи гаснут почти сразу, оставляя лёгкий дымок и тёплую тень на стене. И в этот момент Карина ловит взгляд Минджон. Короткий, почти случайный. Но в нём — что-то, от чего внутри будто щёлкает замок. Минджон отводит глаза первой, не задерживаясь надолго. Её лицо на мгновение мрачнеет, но она быстро натягивает на себя улыбку, возвращаясь к поздравлению; но Карина видит, как нервно стучат её пальцы по полупустому бокалу, и как она переминается с ноги на ногу, будто не может найти себе места. — Ну что, кто будет первым есть это… произведение? — спрашивает кто-то. — Только не я, — говорит Джимин. — Слишком утончённо для твоего вкуса? — поддевает Эри. Иногда ей интересно, о чём она думает. Каково это — спать с сестрой своей девушки? Она уже не говорит обо всём остальном. Но ей не нужно это знать. Они договорились. Она понятия не имеет, о чем, по её мнению, с ней договорилась Минджон, но точно знает, о чем договорилась сама. Как только этот пузырь лопнет, всё это станет бессмысленным и скучным. Как стеклянный снежный шар. Как только стекло лопнет, снег перестанет падать, и останется лишь выбросить игрушку на помойку. Ей слишком нравится наблюдать за тем, как этот снег поднимается по её воле, чтобы затем неизбежно упасть. Она отворачивается, ища взглядом полюбившуюся бутылку. Музыка возвращается. Вечеринка продолжается. Она ни о чём не думает. Как будто мир останавливается, и она по кругу слушает одну и ту же мелодию. Как под гипнозом. Когда не остается ничего, кроме этого звука, но уже невозможно разобрать слов. Когда слова кажутся такими знакомыми на языке, что ты больше не ощущаешь их вкус. Когда мелодия приедается настолько, что больше не насыщает. Просто звучит. Как стены комнаты — просто стоят. Пустые. Несколько перегородок, ограничивающих маленький мир. А за ними — ничего нет. Только белое, безлюдное пространство. Без границ, без горизонта, насыщенное светом без света. Только виски жжёт горло. Кто-то пытается с ней заговорить, но она бросает на него такой взгляд, что кто-то сразу отходит. Карина не хочет даже думать, кто это был. Ей всё равно, перепутали ли её с Джимин, или это был искренний интерес. О, да, она — главная новость. Она знает это и планирует оправдывать ожидания до тех пор, пока ей это не надоест. Мать даже не разговаривает с ней. Она пыталась в начале, но Карина сказала ей пойти туда, куда она так любит. Она бы сказала, что всё изменил тот звонок, но всё было не так с самого начала. Никто из них больше не хотел делать вид, что это неправда. И её это устраивало. Никто, кроме Джимин. — Говорят, её папаша порой так напивался, что выкидывал её на улицу, — влетает ей в спину. Карина не оборачивается. Пьёт. Виски течет вязко, холодно на языке. По комнате разносится гиений смех. Она давит вздох и знает, кто это сказал. — Нечто в духе «папа пил, мама ушла», да? Смешно, — фырканье. — Эри, конечно, добрая душа. Даже приют открыла, — со смешком. И затем холодом: — Для ободранных псин. Она оборачивается. И врезает ему по лицу. Просто, резко, без лишнего театра. Кулак попадает точно в челюсть. Он отшатывается, теряя равновесие, и влетает в своих парней. Она смотрит на его падение, и за секунду в его глазах меняется всё: недоумение, потом боль, потом злость. Карина усмехается и оглядывается на стол. Сейчас будет шоу. Надо было сделать это ещё в прошлый раз. Джимин закатит ей истерику, но эта мысль веселит только больше. Она берёт первую попавшуюся бутылку — кажется, с шампанским, — разглядывая этикетку. Вливает его себе прямо в горло — несколько капель текут мимо по шее, делая кожу липкой и мерзкой. Она опускает бутылку — та мерцает в её руке, как угроза. Его взгляд опускается следом. Он поднимается. Может быть, это глупо. Да, скорее всего. Их трое, а она одна; и они на какой-то тупой вечеринке, где никто ещё не заметил намечающейся потасовки. Она крепче сжимает бутылку в своих руках. Она даже не помнит, как его зовут, но его подружку помнит хорошо. Особенно хорошо она помнит то, какими голодными глазами сверлила её в тот момент она. Это заставляет её усмехнуться, почти хихикнуть. Ох, Минджон… — Ты что-то сказал? — спрашивает она, выгибая бровь. — Повтори. Только на этот раз не скули, как щенок. Мгновение висит тишина. И в это мгновение ей кажется, что он сейчас что-нибудь скажет. Она видит, как краснеет его лицо, и как на коже щеки разливается синяк. Бутылка стала слишком теплой в руках. И тут боль прорезает её позвоночник. Из неё вырывается болезненный стон, но всё, что она слышит — это лязг разбившегося стекла. Карина обнаруживает себя лежащей на полу. Голова трещит, рука пуста, и перед ней стоит чье-то тело. Блять, чертовы футболисты. Не надо было столько пить. Она забыла, что единственное, что у них получается хорошо — это бросаться на людей с кулаками. — Сейчас скулить будешь ты, — шипит он на нее, и из его рта вылетает слюна. Она падает ей прямо на лицо. Карина на мгновение прикрывает глаза. Дерьмо, как же болит поясница; она тихо шипит, приподнимаясь на одной руке, но стоит ей сделать это, как он подходит ближе и встает прямо над ней. Говорят, что лежачих не бьют. Она не думает, что его это волнует, просто констатирует факт. Так говорят, но никто не думает о том, что не бить лежачих — это не акт милосердия. Это акт самодовольства. Ощущения власти. Предвкушения победы. Никто не бьет лежачих, потому что все думают, что уже победили. Это неправда. Её ботинок влетает ему прямо в пах. Он скручивается пополам, из раскрытого рта вылетает оборванный скулеж. Она усмехается и не ждет слишком долго, чтобы пнуть его в колено и заставить рухнуть на пол. Карина больше не думает. Комната взрывается, кто-то вскрикивает, она делает рывок — и не ждет; люди вокруг отскакивают в сторону, звенит брошенная бутылка, её руки впиваются в его рубашку и она с силой впечатывает его затылок в плитку. Свет ломается на осколки, музыка давит, кто-то бросается к ним и кричит её имя, но она уже ничего не слышит — только то, как скрипит под пальцами ткань его одежды, и как бьет по вискам собственная кровь. Он силится скинуть её, они переворачиваются, голова больно бьется об угол стола и ей в нос прилетает чей-то локоть — блять; она шипит и отталкивает его лицо в сторону. Она готовится рвануть назад, но видит, как его уже оттаскивают в сторону. Когда её поднимают с пола — она не особенно сопротивляется. Перед глазами плывет. Тело гудит от напряжения. В гостиной собралась изрядная толпа, и все снова встали в круг, будто они в чертовом Колизее. Она шмыгает носом и утирает запястьем лицо — на коже оседает красное пятно. Досада и разочарование ядом разливаются по венам. Все уставились на неё, или на него — она уже не разберет; музыку приглушили, и в доме повисла мерзкая тишина, перебиваемая ошеломленным шепотом и вздохами. Завтра все будут обсуждать это за стаканчиком кофе на перемене. Она не смотрит на него; только слышит, как кто-то кричит, и ей кажется, что на неё, но она не уверена. Сердце — молот. Долбит по груди, не давая вздохнуть. И тут её взгляд падает на неё. Минджон стоит позади толпы, в дверях. Её глаза широко распахнуты, и в зрачках застыло что-то, чего она не совсем понимает; рот приоткрыт, руки безвольно опущены и Карине даже кажется, что она не дышит. В воздухе остается запах пролитого шампанского и чьи-то слова, тонкие и резкие, как скальпель. — Чёрт возьми, чувак! Ты хочешь, чтобы тебя отстранили?! — Она первая начала! — Твою мать, тренеру будет похуй! У неё звенит в ушах. Она прижимает нос к плечу, чувствуя, как горячая кровь пропитывает ткань, и не сводит с неё глаз. Именно об этом она говорит. Её сумрачные глаза ощущаются, как капли дёгтя, что прилипли к коже — настолько густые, плотные, тягучие, переполненные всем и вся, что почти твердеют под пальцами. Она шмыгает, затягивая хлещущую кровь назад. Видит, как дергается горло Минджон, когда она тяжело сглатывает. Карина гордо поднимает голову, позволяя капле крови стечь по лицу и попасть в рот. Но её триумф не длится долго. Она почти шипит от разочарования, когда видит прямо перед собой лицо Джимин; кто-то включил свет, и это режет по глазам хлеще теней, опустившихся на её глаза. Карина закатывает глаза, тяжело вздыхая, и это только усиливает головную боль. Джимин ничего не говорит. Просто смотрит на неё, а затем разворачивается и уходит в сторону выхода. Карина следует за ней, потому что всё равно планировала убраться отсюда. Как же хочется курить… Они выбираются из толпы на улицу. Воздух свежий, тёплый, и солнце давно село. Вычищенные дорожки почти блестят под светом расположенных вдоль лампочек. Джимин не уходит далеко. Она останавливается ближе к забору, но Карина фыркает и проходит мимо, специально или нет пихая её плечом. Она нажимает кнопку и выбирается наружу. Наконец-то. Но её счастье не длится долго. Дверь захлопывается, и за спиной сразу же раздается не то устало, не то гневно: — В чём твоя проблема? — Моя проблема? — Карина фыркает. — Хватит бросаться на людей! — В чем твоя проблема, Джимин? Она смеётся. Боже, а ведь это уже где-то было с ней… Почему всем так надо лезть ей в душу? Они там ничего не найдут, и она это знает, и они должны это знать. Как будто мир рухнет, если кто-нибудь не прочитает ей лекцию, и это просто смешно. Ей хочется выкрикнуть это Джимин прямо в лицо. Все стараются сделать вид, что её здесь нет, но при этом никто не хочет просто, чёрт возьми, оставить её в покое. Она утирает нос рукавом кофты, достает пачку, закуривает и оборачивается. Джимин стоит прямо под фонарем, и на этой тихой улице никого нет. Холодный свет делает её лицо грубее в несколько раз. Карина просто надеется, что кровь на собственном заставляет её выглядеть хоть капельку лучше. — Или как тебе больше нравится? Хочешь, буду звать тебя сестрёнка? — Не издевайся. Карина фыркает, и этот звук выбивает из её разбитого носа капли крови — они рябью оседают на асфальте. Красиво. Она затягивается, и руки почему-то дрожат — это бесит. Боже, её бесит здесь — слишком много… Она делает к ней шаг и выдыхает дым через рот — ей прямо в лицо. Джимин смешно морщится, и её лицо сковывает отвращение, которое ей совсем не идёт. Разве ей можно хмуриться? — Если ты привыкла, что тебя поливают дерьмом — наслаждайся, — говорит Карина. Лицо Джимин бледнеет. Карина пялится на неё и не может поверить, что выглядит точно так же. Вот что было действительно невыносимым во всём этом. Она не хотела её видеть. Никогда в своей жизни. Ей не нужно было знать, что где-то есть человек, который по издевке судьбы выглядит точь-в-точь как она. Ярость закипает под кожей. Карина бы сказала, и это было бы проще — я её ненавижу. Но ненависть была слишком пустым словом, чтобы описать то, что она в действительности испытывала. — Это не так, — цедит Джимин. — Это так, и ты это знаешь, — обрубает она. — Но не переживай, у нас много общего. Вот только если ты хочешь полить меня дерьмом, ты изваляешься в нём вместе со мной. Её тошнило. Тошнило от неё. Как будто она была кожей, которую ей приходилось натягивать на себя, но та ей не подходила. Как будто она должна была забраться, проникнуть в неё и раствориться там, как если бы её сознание заперли в другом теле, или как если бы её сознание оказалось запертым в её собственном теле, скованном сонным параличом. Она не хотела этого. Но Джимин… Блять, Джимин. Только и делала, что пыталась выпотрошить её наизнанку. — Если ты будешь себя так вести, то ты никогда… — Мне никто не нужен. Она замолкает. Карина видит, как захлопывается её рот, и в глазах мелькает что-то, похожее на злобу и боль. Было ли ей больно, а? — Что, ты удивлена? — усмехается она, шмыгая. Тупая кровь так и хлещет из носа. — Ты думала, я кинусь тебе на шею или типа того? — Я ничего не думала. — А стоило, — отрезает она, фыркая. — Я думала, я давно дала тебе это понять. Она подходит к ней и видит, как Джимин едва отшатывается назад. Во рту стоит металлический привкус. Ей надо будет найти лёд. — Я не хочу тебя знать, — говорит Карина, уже тише, и голос выходит почти шипением. — Ты мне не нужна. Эта сука мне не нужна тоже. Чего ты дёргаешься, а? Ты знаешь, что я права. Ты должна это знать. Ты прожила с ней одиннадцать гребанных лет. Или сколько, твою мать, блять, прошло с тех пор, как… Карина не договаривает, потому что за спиной Джимин с грохотом захлопывается калитка. И следом за ней — В ушах щелкает её тихий голос: — Джимин?.. Всё… в порядке? Блять. Карина шмыгает и отходит назад, не сводя с Джимин глаз. Боже, как заебала эта кровь. Она утирает нос и видит, как взгляд Джимин на мгновение оживает и съезжает вниз; в её глазах мелькает что-то, похожее на вину, и это делает всё только хуже. Она просто уходит. Не оборачиваясь. Последнее, чего ей хочется — это возвращаться в этот дом, но ей надо приложить лёд и переодеться. От кофты несёт кровью. Интересно, мать в курсе, куда они ушли? Она ей ничего не говорила. Говорила ли Джимин? Вряд ли. По крайней мере, не всё. Она улыбается, представляя, как заявится в дом с разбитым лицом. Ох, милая, что с тобой случил… Нет, не так. Боже, а ведь он действительно неплохо ей вмазал. Её шатает. Она просто рада, что перлась сюда пешком, и теперь знает, как выйти к её дому, а оттуда и к своему, потому что мы не можем пойти туда вместе, Карина, — голос Минджон так и звучит в её голове. Как будто они не оказались в этом чертовом туалете всего через несколько часов. Она достает ещё сигарету, останавливаясь на перекрестке. Фонарь над ней раздражающе мигает. Она задирает голову и чувствует, как кровь в носу заливается обратно, куда-то к мозгу, и выдыхает дым прямо в свет. Он витает над её головой с несколько секунд, прежде чем рассеяться. И тут она проходит мимо её дома. В окнах первого этажа горит свет, и перед гаражом стоит машина, которой она не помнит с утра. Она не могла не заметить, потому что окна комнаты Минджон находятся прямо над этой покатой крышей. Пару раз ей приходилось оттуда слезать. Из открытого окна едва слышно шумит телевизор. Она замирает на тротуаре всего на минуту. Какая-то часть неё надеется, что сейчас кто-нибудь выглянет в окно. Она не сильно надеется, что её узнают, но сам факт. Она смотрит на руки — костяшки уже покрылись синяками. Она давит на один из них, тихо шипя, и эта боль попадает ей прямо в голову. Пепел валится на чистый асфальт. Она разворачивается и уходит дальше, вдруг понимая, что даже не знает, есть ли у неё отец.