Синдром отмены

Он просыпался в квартире Кайзера чаще, чем в своей. Его кеды стояли у порога, его пачка сигарет лежала на кухонном столе, его футболка висела на спинке стула. Он не спрашивал, можно ли. Кайзер не просил убрать. Так и повелось: ни договорённостей, ни правил, ни озвученных условий. Просто совместный быт, который возник сам — как грибок на сырой стене, медленно, незаметно, неотвратимо. Утро седьмого дня началось с того, что Исаги вывернуло в туалете. Он стоял на коленях перед унитазом, сжимая холодный фаянс, и его желудок выворачивало наизнанку. Никотин на пустой желудок? Отходняк после вчерашней таблетки? Он не знал. Тело сотрясалось в спазмах, горло саднило, перед глазами плыли чёрные точки. — Опять не жрал, — раздался голос сзади. Исаги не обернулся. Сил не было. Кайзер стоял в дверях ванной — уже одетый, с идеально уложенными волосами, пахнущий дорогим одеколоном. Контраст между ними в этот момент был почти комичным: один на полу, бледный, дрожащий, второй — как с обложки журнала. — Я не голоден, — хрипло ответил Исаги. — Твой желудок так не считает. — Кайзер подошёл, наклонился, взял его за подбородок. Посмотрел в лицо — пристально, как врач на приёме. — Ты бледный. Губы синие. Когда ты ел нормально в последний раз? — Не помню. — Ясно. — Кайзер отпустил его, выпрямился. — Тогда план на сегодня меняется. Никаких заданий. Едем ко мне, завтракаем. Потом решу, что с тобой делать. — Я в порядке. — Ты на полу в луже собственной блевоты. Ты не в порядке. Вставай. Исаги встал, цепляясь за раковину. Прополоскал рот, плеснул в лицо холодной водой. В зеркале отражалось чужое лицо — серое, осунувшееся, с запавшими глазами. Он не узнавал себя. Или, наоборот, впервые видел настоящего. --- Квартира Кайзера встретила их тишиной и запахом кофе. Исаги сидел за барной стойкой, ковырял тост и смотрел, как Кайзер что-то нарезает на кухонной доске — методично, аккуратно, как делал всё в жизни. Солнце за панорамными окнами заливало гостиную светом. Слишком ярким. Слишком нормальным для них двоих. — Ты когда-нибудь думал остановиться? — спросил Исаги. — В каком смысле? — В прямом. Бросить всё это. Наркотики. Клуб. Дела. Уехать куда-нибудь, где нет никого. Где тихо. Кайзер отложил нож, обернулся. Выражение его лица было непроницаемым, но Исаги уже научился читать эти микродвижения — чуть прищуренные глаза, лёгкий наклон головы. — Ты устал, — сказал он. — Это бывает. Неделю назад ты угрожал человеку ножом, вчера сидел на таблетке, сегодня тебя тошнит. Твоя психика ищет выход. Это нормально. — Ты не ответил. — Потому что ответ тебе не понравится. — Кайзер подвинул к нему тарелку с нарезанными фруктами. — Ешь. — Ответь. — Нет. Я никогда не думал остановиться. Потому что, если я остановлюсь, я умру. Не физически — ментально. Я не создан для тишины. Я создан для всего этого. — Он обвёл рукой пространство: клуб, город за окном, их самих. — И ты тоже. — Я не создан, — тихо сказал Исаги. — Меня сделали таким. — Разница небольшая. — Кайзер сел напротив, подпёр подбородок рукой. — Послушай. Я понимаю, что ты чувствуешь. Опустошение после эйфории. Это побочный эффект. «Ключ» открывает двери, но он же и высасывает силы. Через пару дней пройдёт. А пока — жри, спи, не кури хотя бы до обеда. И да, сегодня у тебя выходной. Официально. — Ты уже говорил это в прошлый раз. — Потому что тебе нужен не один выходной. Тебе нужен месяц в санатории. Но у меня нет санатория. Есть только это. — Он кивнул на квартиру. — Так что пользуйся. Исаги откусил тост. Жевал медленно, без вкуса, просто выполняя приказ. Кайзер смотрел на него, и в его взгляде было что-то новое. Не контроль. Не желание. Что-то похожее на... беспокойство? Или его тень. — Что ты чувствуешь ко мне? — спросил Исаги. Вопрос вырвался сам — глупый, детский, из тех, после которых становится стыдно. Но Исаги не отвёл глаз. Он слишком устал, чтобы притворяться. Кайзер долго молчал. Потом взял его за руку — ту самую, с полосками шрамов, — и провёл большим пальцем по самому длинному, от запястья до середины предплечья. — То же, что ты к себе, — сказал он. — Ничего хорошего. Но это единственное, что у меня есть. Исаги смотрел на их переплетённые пальцы. Свои — бледные, тонкие, в нитях старых порезов. Чужие — сильные, с выступающими костяшками, с перстнем на указательном. Две руки, которые держались друг за друга только потому, что никто другой не взял бы. — Я не знаю, любовь ли это, — продолжал Кайзер, не поднимая глаз. — Я вообще не уверен, что способен на любовь. Но я знаю, что, когда ты уходишь, в комнате становится холоднее. Когда ты не отвечаешь — я проверяю телефон чаще, чем надо. Когда ты в ломке — мне хочется дать тебе таблетку, просто чтобы ты перестал мучиться. Хотя я понимаю, что это неправильно. Может, это и есть любовь. Или зависимость. Или и то и другое. Я не разбираюсь. Исаги почувствовал, как к горлу подступает ком. Не от нежности — от ужаса. От того, насколько эти слова были правдивыми. Они оба не разбирались. Они оба не умели. Они просто цеплялись друг за друга в темноте, надеясь, что чужого холода хватит, чтобы остудить собственный жар. — Я не уйду, — сказал он. — Даже если это неправильно. — Я знаю. — Кайзер отпустил его руку, встал. — И это лучшее, что ты мог сказать. А теперь доедай. И я хочу, чтобы ты сегодня встретился с Рео. — Зачем? — Он просил. Сказал, что ты не отвечаешь на звонки уже три дня. Он волнуется. — Ты общаешься с Рео чаще, чем я. — Кто-то должен. — Кайзер взял со стойки телефон, что-то набрал. — Я сказал ему, что ты будешь в кофейне на набережной в три. Он приедет. И не смотри на меня так. Это не приказ. Просто... сделай это. Ему станет легче. А мне — проще. Рео, когда волнуется, начинает меня донимать. А я этого не люблю. Исаги усмехнулся — впервые за день. Кайзер, который боялся донимательства Рео, был почти человечным. — Ладно, — сказал он. — Поеду. --- Кофейня на набережной была пустой в будний день. Пара столиков у окна, барная стойка с дешёвыми круассанами, запах корицы и хлорки. Исаги сидел у окна, пил чёрный кофе и смотрел, как по реке скользят серые утки. Осень уже вступила в права: вода была свинцовой, небо — низким, и только редкие всполохи солнца пробивались сквозь тучи, на секунду делая мир почти красивым. Рео приехал ровно в три. Вошёл быстрым шагом, окинул взглядом зал, увидел Исаги — и на секунду замер. Будто ожидал увидеть кого-то другого. Или что-то другое. — Ты выглядишь дерьмово, — сказал он, садясь напротив. — Спасибо. Ты тоже. — Я хотя бы спал сегодня. — Рео заказал капучино у проходящей официантки, снял пальто, остался в тёмном свитере с высоким горлом. — Кайзер сказал, что тебя тошнило. — Кайзер слишком много болтает. — Кайзер позвонил мне в восемь утра и сказал: «Забери его в три, ему нужно выйти из квартиры». Он не болтает. Он командует. Но в данном случае я согласен. Исаги отпил кофе. Горький. Остывший. Кофейня не умела варить нормальный кофе, но выбор был невелик. — Зачем ты хотел меня увидеть? — спросил он. — Затем, что я волнуюсь. Ты знаешь. — Рео помолчал, покрутил чашку в пальцах. — И ещё потому, что я должен тебе кое-что рассказать. Про Кайзера. — Я слушаю. — Ты знаешь, почему он создал клуб? Почему вообще влез во всё это? — Он говорил — ему скучно. — Это полуправда. — Рео подался вперёд, понизив голос. — У него был старший брат. Родной. На два года старше. Они вместе начинали — мелкий бизнес, потом крупнее, потом наркотики. Брат был тем, кто держал всё под контролем. А потом он умер. — Как? — Передозировка. — Рео выдержал паузу. — Он не был наркоманом. Это было подстроено. Конкуренты. Кайзер нашёл их через неделю. Что он с ними сделал, я не знаю, и знать не хочу. Но после этого он изменился. Стал жёстче. Холоднее. Построил клуб, создал сеть, перестал кому-либо доверять. Совсем. Исаги смотрел в свою чашку. Кофейная гуща на дне сложилась в какой-то узор — бессмысленный, размытый. Он думал о Кайзере, стоящем у зеркала в подвале. О маленьком мальчике, который не плакал под ударами ремня. О взрослом, который сказал: «Я не способен на любовь». — Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он. — Чтобы ты понимал, с кем связался. — Рео говорил жёстко, но в голосе звучала не злость — усталость. — Кайзер не просто опасный человек. Он сломанный человек. Не в романтическом смысле. В клиническом. Он не может любить, Исаги. Он может только обладать. Он будет держать тебя при себе, пока ты ему нужен, а потом выбросит. Не со зла. Просто потому, что не умеет иначе. — Ты ошибаешься. — В чём? — Он может. — Исаги поднял глаза. — Он просто не знает, как это называется. Он думает, что любовь — это контроль. А когда он пытается заботиться, он кормит меня тостами и отправляет к тебе. Это не романтично. Это не похоже на нормальные отношения. Но это то, что у него есть. И у меня тоже. Рео долго смотрел на него. Потом откинулся на спинку стула, выдохнул — длинно, тяжело, как после долгой пробежки. — Ты его любишь, — сказал он. — Я не знаю. — Исаги покачал головой. — Я не знаю, что это. Но это моё. И его. И я не хочу, чтобы кто-то лез. — Даже я? — Даже ты. Рео кивнул. Медленно, как будто соглашался не с Исаги, а с каким-то собственным, неприятным выводом. Потом встал, бросил на стол купюру за кофе. — Я понял, — сказал он. — Я больше не буду тебя отговаривать. Но ты знай: если что-то случится — я приеду. Не ради него. Ради тебя. — Я знаю. — И ещё. — Рео остановился, застёгивая пальто. — Ты сказал, что он заботится. Что он кормит тебя тостами и отправляет ко мне. Если это правда... тогда, может, ты прав. Может, он действительно что-то чувствует. Но тогда всё ещё опаснее. — Почему? — Потому что человек, который не умеет любить, но всё равно любит, — он ломает не со зла. Он ломает, потому что держит слишком крепко. И однажды ты можешь не выдержать. Он ушёл, оставив Исаги одного в пустой кофейне. За окном кричали чайки, серые утки всё так же скользили по свинцовой воде, и солнце снова спряталось за тучами. --- Вечером Кайзер вернулся в квартиру с пакетом еды и новой пачкой сигарет. Бросил её на стол, сам сел рядом, молча закурил. Исаги лежал на диване, завернувшись в плед, и смотрел в потолок. — Как встреча? — спросил Кайзер. — Нормально. — Рео не пытался тебя спасти? — Пытался. Я отказался. — Хорошо. — Кайзер стряхнул пепел в стеклянную пепельницу. — Он хороший друг. Но он не понимает. — Чего? — Того, что некоторые вещи не ломаются. Они уже сломаны. А то, что сломано, можно только склеить. Или выбросить. Мы с тобой склеиваемся. Медленно. Криво. Но склеиваемся. Исаги повернул голову, посмотрел на Кайзера. Тот сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и огонёк сигареты отражался в его глазах двумя красными точками. — Рео рассказал про твоего брата, — сказал Исаги. Кайзер не вздрогнул. Не изменился в лице. Только пальцы, державшие сигарету, чуть сжались. — Значит, ты теперь знаешь, — сказал он ровно. — Почему ты не рассказал сам? — Потому что не хотел, чтобы ты использовал это против меня. — Кайзер затянулся, выпустил дым в потолок. — Я не доверяю людям, Исаги. Никому. Тебе — чуть больше, чем остальным. Но всё равно недостаточно. — Я не прошу доверия. Я просто хочу знать. — Зачем? — Затем, что я не могу быть с тобой вслепую. Я должен понимать, что ты за человек. Что тебя сломало. Чтобы не сломать ещё сильнее. Кайзер долго молчал. Потом встал, подошёл к дивану, сел на край. Положил руку на плечо Исаги — не сжал, не притянул, просто оставил лежать, как якорь. — Его звали Лука, — сказал он. — Он был единственным, кто меня понимал. Когда отец бил, Лука забирал меня в свою комнату и запирал дверь. Когда я впервые попробовал наркотики, он отобрал их, но не осудил. Сказал: «Не сейчас. Ещё рано. Когда будешь готов — вместе». Он всегда был рядом. А потом его не стало. — Ты нашёл тех, кто это сделал? — Да. И я не хочу говорить, что с ними было. — Кайзер убрал руку, потёр лицо ладонями. — После этого я закрылся. Совсем. Годами никого не подпускал. А потом пришёл ты. — И что изменилось? — Ты похож на него. Не внешне. Внутри. Та же пустота. Тот же взгляд. Та же готовность идти до конца, даже если конец — это смерть. — Кайзер повернулся к нему. — Я думал, что использую тебя. Как всех. Но, кажется, ты используешь меня не меньше. И это... странно. Непривычно. Я не знаю, что с этим делать. Исаги сел, стянул плед с плеч, взял Кайзера за руку. Просто взял. Без слов. Они сидели так в тишине, пока сигарета дотлевала в пепельнице, оставляя после себя серый столбик пепла. — Я не твой брат, — сказал Исаги. — Я не Лука. Я не умру за тебя. Но я могу жить с тобой. Если ты позволишь. — Я позволяю, — сказал Кайзер почти шёпотом. — Я уже позволил. --- Ночью Исаги проснулся от того, что Кайзера не было рядом. Он встал, прошёл в гостиную. Тот стоял у панорамного окна, одетый только в домашние штаны, и смотрел на город. Спина была напряжена, лопатки сведены, и в тусклом свете уличных фонарей татуировка на позвоночнике казалась живой — змеи, тернии, буквы, которых Исаги никогда не читал. — Ты не спишь, — сказал Исаги. — Я редко сплю по ночам. — Кайзер не обернулся. — Слишком много мыслей. — О чём? — О тебе. О брате. О том, что будет дальше. О том, что я не смогу тебя защитить, если что-то пойдёт не так. И о том, что я боюсь этого больше, чем смерти. Исаги подошёл, встал рядом. За окном горели тысячи огней — город не спал, жил своей жизнью, не подозревая о двух сломанных людях на двадцатом этаже. — Я сам могу себя защитить, — сказал он. — Знаю. Но это не отменяет моего страха. Кайзер повернулся к нему — и в свете фонарей его лицо было открытым, незащищённым, как никогда раньше. Исаги вдруг понял, что видит его настоящего. Не монстра. Не хозяина. Человека, который потерял всё и теперь пытается удержать хотя бы что-то. Хотя бы кого-то. — Иди сюда, — сказал он. И Кайзер пошёл. Прижался лбом к его плечу, замер. Исаги обнял его — неумело, осторожно, как обнимают того, кого можно разбить. И они стояли так у окна, пока ночь медленно таяла, уступая место серому, дождливому утру.